Под сводами канализации

В их доме было много правил. Все они состояли в основном из невеселых слов «нужно» и «нельзя». Нужно чистить зубы каждый день утром и вечером. Нужно кушать три раза в день, но не перед сном. Каждый день нужно вставать на утреннюю тренировку. Ложиться спать нужно в десять. Нельзя было выходить из убежища. Нельзя брать острые ножи, хранящиеся в кухонном ящике. Нельзя лазить в отцовской аптечке. Нельзя обзывать братьев и драться без присмотра. Нельзя заходить в додзё вне тренировки. Смотреть телевизор ночью. Словом, на вкус Майки, правил было действительно много, и он действительно старался их соблюдать… Но ему не спалось. Закутавшись в одеяло, он аккуратно приподнял его над полом и, изо всех сил стараясь вести себя беззвучно, на цыпочках пробрался в гостиную, заползая на диван. Включить заветный ящик было самым сложным, потому что нужно было мгновенно поставить звук на самое минимальное значение. На экране — какой-то фильм. Микеланджело больше нравились мультики, но и некоторые фильмы они тоже смотрели семьёй и они были весёлыми. Однако происходящее на экране мало напоминало то, что они с братьями видели обычно. Атмосфера была гнетущей, какой-то душной, словно спертый воздух. На экране мальчишка набирает номер своей одноклассницы, держа перед собой дрожащий листок с именем девочки. В трубке слышится грубый мужской голос: — Ты, чертов сукин сын, я же велел не звонить сюда больше! Сквозь шелест телефонного звонка слышится звук удара, скрип матраса, а затем пугающий, душераздирающий детский крик: — Нет! Папа, нет! Онемение потоком льда осыпалось куда-то в ноги. Явственное чувство чего-то ужасного захолодило внутренности. Майки глубже закутался в одеяло, сжал пульт, невидящим взглядом уставившись в светящийся экран. — Микеланджело! Крики все ещё звенели в ушах, когда пульт вырвали из его пальцев и выключили телевизор. Мальчишка вздрогнул от резко возникшей тишины. — Микеланджело, — ещё раз недовольно отчеканил Сплинтер, и Майки скованно поднял провинившийся взгляд, — Что ты здесь делал? Хмурое лицо отца укоризненно смотрело на него сверху-вниз. — Мне не спалось… — хрипло проговорил Майки, нервно скручивая пальцы на ткани одеяла. Что он только что увидел? Почему та девочка так душераздирающе кричала? Его не покидало чувство чего-то неправильного, уродливого. Словно он стал свидетелем чего-то, что не должен был видеть и слышать. Это ведь просто фильм, так? Значит это выдумка? — Папа, это ведь невзаправду, да? Такого ведь не может быть. Да, отец бывал строгим, а Майки, порой, любил покричать, но не так… Не так, как эта девочка в телефонной трубке. Не так плотно, не так надрывно, словно крик исходил от человека, находящегося в отчаянии. — Ох, Микеланджело, сынок мой… Сплинтер ласково гладит мальчика по щеке, поднимает кокон из одеяла на руки. Возможно, он мог бы подумать о том, насколько ироничным могло показаться, что при всей привычности его сыновей к боли, они не были знакомы с насилием. Возможно, он мог бы подумать о том, что никогда не смог бы поднять на них руку с целью причинить страдания. Возможно, ужаснулся бы от того, что где-то это существует в реальности… Однако, он слишком устал. У него не было сил думать о мире, от которого он так старательно пытался уберечь своих детей. Не сейчас, пока он ещё может оберегать малышей так, как считает нужным. А потому он врёт, глядя прямо в открытые голубые глаза напротив: — Да, милый, это не по-настоящему. Майки прижимается к тёплому телу, как может только ребенок, уверенный в своем родителе, и искренне верит.