Das muss Liebe sein

— Драко, — выдохом в изгиб шеи. Не уверена, услышал ли он. В полумраке комнаты, освещенной лишь слабо мерцающей гирляндой, которую она недавно выудила из коробки, пылившейся под кроватью уже много месяцев, Малфой казался призрачным. Словно был соткан из множества лоскутов или написан размашистыми мазками дешевой масляной краски. Творение больного сознания — его ведь не может быть в этой спальне, на этой кровати. Это все вздор, бред. Не бред. Он слышит. Пушистые ресницы едва ли подрагивают — Драко не открывает глаза. Лишь лениво протягивает «М-мм?..». Голос хриплый, но девушке кажется, что эта срывающаяся интонация — лучшая музыка, которую ей доводилось слышать. Нега. Гермиона не уверена, что кто-то еще, кроме нее, хоть раз в жизни был удостоен такого зрелища: Малфой лежал под ней абсолютно расслабленный, беззащитный. Алые лепестки губ приоткрыты — все еще влажные после жадных поцелуев с ароматом коньяка. Румянец бесстыдно покрывает бледные юношески-нежные щеки. Пройдет всего несколько лет, и безжалостное время испещрит их переживаниями. Оставит свой след и между бровей, заложив морщину. Но сейчас вечно-хмурые расслаблены, и лицо Драко Малфоя выражает максимальное блаженство. — Я… А что, собственно, значит это «я»? Гермиона не уверена в том, что хочет /хочет ли? / сказать. Она настолько исполнена фейерверком не до конца ясных мыслей, чувств и эмоций, что не может судить трезво. — Я… закрою окно? Стало холодно. — Да, конечно, — он выпускает ее из горячих рук, которые по-хозяйски устроил на узкой талии, и по-прежнему не открывает глаза. Очевидно — он не здесь, не сейчас. Где-то очень-очень далеко. Или, может, наоборот, слишком близко. Ловит момент. Вбирает все: прохладный воздух, запах ее геля с алоэ, мерцание гирлянды, эту комнату в целом. И полуобнаженный девичий силуэт в ней. Это все — запретное. И он в эту ночь — преступник. На самом деле, Грейнджер не холодно. Вряд ли ей вообще может быть холодно в его объятиях. Но сердце в груди стучит так сильно, что может выдать ее с потрохами: вот-вот пробьет клетку и вмажется в Драко всей своей откровенностью, — поэтому девушка встает. Медленно тянется к пластиковому окну, проворачивает ручку и захлопывает. Прохлады, а вместе с ней и мнимого покоя становится меньше. Гермиона чувствует, как запах двухчасового безумия на песочного цвета простынях врезается в мозг правдой. Ей хочется сбежать. А еще, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась. За окном снег. Девушка прижимается на секунду к стеклу, чтобы остудить жар. Хочется верить, что это температура, а не безумие. «Раньше тебя никогда не подводили мозги, мисс Всезнайка. Чего же ты сейчас мечешься? Столкнулась с неизвестным «Дано»? Как забавно, что Веритасерум для тебя намного проще банального коктейля из химии и физиологии». «Скажи!». Мысль вертится у нее в голове. Досаждает. Бесит. Назойливая, как дурацкая мелодия из рекламы по маггловскому ТВ. Гермиона была бы рада быть пьяной — в таком состоянии легко искать оправдания поступкам. Как жаль, что она всего лишь влюблена. Влюблена в того, кто лежит в ее кровати, едва прикрытый пледом, и без какого-либо стыда демонстрирует бордовые пятна на шее. Там нет живого места — Грейнджер дорвалась. Девушка тянется ладонью к себе, оглаживает несколько отметин — они уже побаливают — и глупо улыбается. Драко не был таким страстным, как она, но в какой-то момент крышу сорвало и у него тоже. Впился чуть выше ключицы — наверняка остался след от ровного ряда зубов. Гермионе хотелось верить, что это произошло из-за переизбытка чувств, а не из-за выпитого незадолго до коньяка: от Малфоя пахло, когда он завалился к ней в квартиру. — Ау?.. — Драко мурлычет себе под нос. Зовет ее, сонный, вырывая из пут мыслей. Сейчас он — малыш, который просит вернуть любимую игрушку. И Гермиона возвращается. Укладывается, перекидывая руку через торс. Старается не дышать и в тот же самый момент вбирает всего его в себя. Не верит в происходящее, запечатлевает. Малфой ведь резкий до чертиков. Секунда — и он взорвется. Оставит ее одну посреди этой комнаты с мерцающими огоньками — они теперь вечно будут ее укорять. Они все видели. Грейнджер сглатывает. Тонкие пальцы скользят по ее плечу. Он просто гладит, но в этом жесте — так много откровения. Вечно холодный и до чертиков надменный Малфой вряд ли хоть когда-нибудь вот так кого-то ласкал. Он вообще сегодня успел сделать много того, чего никогда бы не сделал. Но сделал. С ней. И Гермиона не выдерживает. Какой-то механизм дает сбой. Да пошло оно все. — Ты мне нравишься. Пальцы замирают, чуть отрываясь от нежной кожи, и недоприкосновение мурашит. Грейнджер уверена, что если ее сердце и билось хоть когда-то, то лишь этой ночью. Сначала от страсти, теперь же совсем от других чувств. Ох, Мерлин!.. Какого черта ты молчишь?! Огоньки сменяют режим. Лучше бы они мерцали без устали, нежели вот так нагнетали обстановку. Красный заливает комнату и гаснет. Малфой открывает глаза. — Давай сделаем вид, что подобной глупости не было. Тебе это ни к чему. Гермиона задыхается. Нет-нет-нет. Скажи хоть что-нибудь еще, чтобы мне не было так больно вспоминать об этом. Но он лишь добавляет фирменное Малфоевское-равнодушное: — Спи. Спи. И Гермиона закрывает глаза, надеясь, что, когда откроет их, Драко Малфоя не будет. В ее постели, в ее квартире, в ее жизни. В ней самой.