Светлых глаз изумруды

      

Я покидаю столицу раненой птицей, Выжженным небом, черной травой

      

© Д.Арбенина

Варшава, тремя месяцами ранее       Сквозь мутноватое стекло с редкими царапинами видны толстые белесые полосы. Как пешеходная зебра, только грубее, массивнее. Выкатываясь на эту зебру, мы не достигнем другой стороны. Мы разворачиваемся поперек и все на время стихает. Как перед бурей. Затем где-то под полом просыпается Зверь. Пятном выделяется желтоватое архаичное «Не курить». Мне нравятся эти секунды: я даже забыл на короткое время кто я и откуда. Хочется прильнуть к этой силе, она уж точно сможет защитить от любых ураганов, она сама — ураган. Заложило уши и вдавило в спинку кресла.       Сто десять,       …сто двадцать,       ......сто тридцать…       ..........скорость растет….       .............сто пятьдесят…       ....................сто семьдесят…       .............................. «рубеж»….              …мой рубеж тоже остается внизу под крутящимися по инерции колесами шасси, верхушками елок, вышками, мачтами аэропорта Шопена и самим Шопеном. Самолет, как большая собака стряхивает с себя последние капли и вскоре за окном все пропадает в равнодушной хмари. Смотреть больше не на что. Ну и хорошо, посплю хоть. Хотя с моими снами — сомнительный отдых получается…       Вчера прощались с Сильвией. На Лютеранском кладбище и, параллельно — в «Зале». Там ей посвятили какую-то Мерцающую Башню — виртуальное чудо маниакально-депрессивной архитектуры. Сам не видел: провожать ее не пошел ни туда, ни сюда. Мне стало все равно и главное — уже не больно. Просто никак.       Должен был умереть я, а умерла она. Где-то очень высоко Господь перевернул мои песочные часы, шлепнул ими о тумбочку и ушел по своим Божьим делам. Походу, я Ему еще зачем-то нужен. И я выжил.       Теперь гоняю безостановочно видео моего «выступления» в клубном туалете: секьюрити в черной футболке со складками на бритом затылке влетает в дверь, встряхивает меня, как простыню и запускает сердце тычком электрошокера. А потом еще минут десять деловито откачивает — до самого приезда реаниматоров. Никогда не смотрели на свою смерть? А я смотрел вот, минуту назад буквально…неприятные чувства. Смесь острой жалости и пренебрежения к самому себе. И стыда еще.       А к Сильвии помощь не поспела: она в какой уже раз аккуратно и красиво вскрылась в ванной, позвонила в службу спасения, только ключи на этот раз торчали в замке изнутри. Пока спасатели выносили добротную стальную дверь — она отключилась и утонула. В Сети говорят — даже крови потерять много не успела. Вот такая вот ирония судьбы.       Видимо, было нужно тому Доминику умереть, чтобы другой, новый, захотел жить. Я уже хочу, только не знаю — как? И зачем?       С родителями отношения странные: теперь они носятся со мной как с яйцом Фаберже и вроде бы любят. И я — вроде бы… Бывает ощущение, когда заметил боковым зрением, как на тебя смотрит другой человек. И если быстро повернуться, можно еще успеть поймать беспокойный взгляд: «Ты тоже чувствуешь, что вся эта бодрая идиллия ненадолго? Тоже видишь, что я играю любовь? И по ходу видишь к тому же, что я это вижу»?       Алекс…вот человек, который стал важен для меня. По-настоящему важен. И никак не определить — чего во мне больше к нему — ненависти или нежности? По-моему и того и другого даже не пополам, а по 100%, хоть это и противоречит здравому смыслу. Но встречаться с ним сейчас не могу, нет сил и страшно, если честно......только с ним страшно, на остальных мне положить болт. Вот видите, я даже его выражениями думать стал.       Докторов родители звать больше не стали, ни психологов, ни таблеточных дел мастеров.       Потом мама вспомнила о своей младшей сестре. Вообще-то она о ней раньше не очень любила говорить, называла перекати-полем и раздолбайкой. Но сейчас вот вспомнила и решила спросить (вы слышали — СПРОСИТЬ — у меня!) не хочу ли я сменить обстановку?       Тётю Вацлаву я вспоминаю с удовольствием, хотя и нечего почти вспомнить: она свалила в Россию, когда мне было года полтора и была у нас потом лишь однажды.       Любила меня тискать, щекотать и трепать мои волосы. Читала на ночь сказки про какой-то«Тили-бом», я так и не понял — кто это.       И вот, имея в активе такие небогатые воспоминания, я захотел увидеть ее вновь, пожить в ее стране, ее жизнью, как будто бы взаймы. По крайней мере, не скучно будет.       Помотал стюарду чёлкой — «только плеер, мол, никаких мобильных», - и закрыл глаза.       

***

Польша, время не известно Ева-златовласка       Мы идем уже четыре часа, а может пять, а может и шесть. Дождя, слава Богу, нет, и на том спасибо. Перекусывать пришлось на ходу, останавливаться нельзя, так проводники сказали. Не успеем дойти, говорят до вечера. Хорошо еще, что вещи — самое ценное и необходимое оставили в Пожевнице, движемся налегке. Так и шагаем по шпалам, бабушка делает 2 шага, я 4. Сначала перепрыгивала сразу с одной маслянисто-прокопченой деревяшки на другую, потом устала, да и интерес пропал.       Дед с остальными мужчинами остался грузить вещи, теплую одежду, музыкальные инструменты, посуду. А главное — украшения и редкие у нас документы. Все это посчитают, запишут что-чьё и повезут отдельно в специальном поезде. А мы и пешком дойдем, недолго осталось.       Многие давно уже просятся в кусты, спрашивают — когда остановку сделаем.       Провожатые отвечают неохотно, иногда смеются: «Не опоздаете», мол. Наконец главный солдат, которого все остальные слушаются, поворачивается лицом к нам, спиной к Котуни, выныривает из-под серого капюшона. Глядит поверх наших голов — все ли? Он за нас отвечает, потому и главный — всегда так. Делает широкое движение рукой, чтобы замыкающие видели — остановка, сворачиваем в лес.       Нам и делиться не придется — кому налево, кому направо. В лесу тише, ветра нет совсем, в воздухе какая-то мелкая водяная взвесь. Остановилась и засмотрелась на острый кончик листа над головой. Ни разу не видела раньше таких: вроде бы дубовый, а кончик острый, как клюв у цапли.       Провожатые покрикивать стали, подгонять — на полпути никто ночевать не хочет, а по железной дороге ноги переломаешь в темноте.       Впереди овраг почти правильной овальной формы, даже овражище целый с крутыми склонами.       Бабушка Ягори берет за плечи меня, ползем вниз с черепашьей скоростью, со всеми вместе. Сестра ее — баба Чергэн — злая и старая. Так говорят. А еще говорят — ведьма. А кто у рома не ведьма?       Оскальзываюсь на листьях — их тут целое одеяло — ноги по щиколотку утопают. Лежат слоями, кленовые, дубовые, еще какие-то. Навстречу и по бокам, справа и слева тоже спускаются. Вся Пожевница тут, и оседлые и те, кто табором живут. Люди все идут и идут вниз. Бабушка Ягори жует трясущиеся губы, смотрит на бабу Чергэн, та что-то говорит, злобно и тихо — не разобрать. Поворачивается, смотрит снизу на провожатых и кричит уже в голос не нашими словами, как ворона каркает.       Бабушка меня обнимает, чуть присев, укрывая раскрытым пальто, там пахнет мокрой колючей шерстью. Сильно, даже больно прижимает сухой холодной рукой мою голову к груди…       

***

      Анджей       Фффу, блин, вроде минут 20 всего подремал, а ощущение, что часами в коробке от телевизора валялся скрюченный. В салоне кондиционер молотит, а мне жарко и душно. Лоб липкий от испарины, во рту тоже мерзко и шершаво. Умыться что-ли?       Неохота тревожить мадам рядом со мной, но: «Позволь, проше Пани»! очень надо в уборную.       Снова оказываюсь, будто бы в коробке — теперь от холодильника. Как же они тут «этим» занимаются? В соответствующих фильмах на любителя тут помещается как минимум двое, а еще ведь оператор…       Придирчиво приглядываюсь к парню в зеркале — ничего так сохранился, будто бы и не был в самоволке на том свете. Бледненький, но красивенький. Даже поромантичнее стал, посеребренный светлой грустью. Глазки, как омуты, губки — подушечки. Улыбнулся впервые за месяц. Немного здорового нарциссизма — самое то, что нужно. Поднимает боевой дух и аппетит! Бросил в рот пару мятных жвачек, зачем-то спустил воду — теперь можно и посмотреть, что там съестного в тележках по самолету таскают.       

***