Дорога к себе

Выспавшись, казалось, на несколько дней вперед, Таня совершенно не знала, чем себя занять. Подушку она предусмотрительно перевернула, пряча вышитую розу от посторонних глаз. Для девушки этот жест был особенным: Глеб остался. Как и Ванька. Уйди хоть один из них — проблема выбора отпала бы сама собой. Все же неплохо бы определиться, находясь в здравом уме и твердой памяти… может удастся не мучаться хотя бы оставшиеся пару недель. Таня взяла с тумбочки свой дневник, открыла его на самой первой странице.

Двадцать пятое мая

По словам Склеповой, чтобы понять, насколько тебе нужен человек, нужно представить мир без него. Совсем без него. Как будто его никогда не существовало в твоей жизни. Будто его место вакантно или занято кем-то другим. Мир без Ваньки. Мир без вечной желтой майки, которую я сама столько раз чинила после «особо удавшихся» контактов с магической живностью. Первый раз исколола себе все пальцы, пока зашивала маленькую дырочку. Стежки вышли неровные, разномастные, и, явно более заметные, чем нужно. Но Ванька все равно улыбался и за эту улыбку я была готова вновь исколоть себе все пальцы. Когда я зашивала майку во второй раз, я распустила тот первый шов и зашила более аккуратно. И каждый раз, когда я ее зашиваю, я исправляю старые швы. Зачем? Я уже давно научилась у Ягге нормально шить и даже прилично вязать, хотя так и не отважилась связать-таки какое-то полноценное изделие. Наверное, уже вошло в привычку. Я даже здесь не могу быть в себе уверена. Однако, мир без Ваньки представить не получается. Ванька мне, безусловно, дорог и нужен. Он хороший… друг. И я его люблю. Ванька такой родной и привычный. Мы знакомы с первого курса, знаем друг друга как свои пять пальцев. Я могу с точностью до 90% сказать, чем в данный момент он занимается… сейчас он наверняка в берлоге Тарараха. Ведь там очередной супер-редкий вид магической живности, который он еще ни разу не лечил и болезнь также настолько редкая, что такой шанс грех упустить… и кажется, я догадываюсь, что особенно ничего не изменится, что я так и останусь на вторых ролях после хворающих зверушек… но мы ведь выше этих иерархий? Ванька такой теплый, родной и уютный… мы стали друг для друга домом… Домом, которого у меня, да и в общем-то говоря, и у него, никогда не было. Мы стали друг другу гарантией того, что в мире есть человек, который тебя услышит, которому не все равно… мы всегда поддерживали и понимали друг друга. Я не могу даже представить, что могла бы сделать ему больно… я не представляю, что когда-нибудь смогла бы ранить в самое сердце человека, который безгранично мне доверяет… и которому доверяю я. Мы стали друг другу домом, в который хочется возвращаться. И я знаю, что он вернется, несмотря ни на что… я уверена, что он не бросит меня… Ванька — тот остаток стабильности, что у меня есть… мы оба возвращаемся. Может по привычке? Может мы оба возвращаемся к затухающему костру, упорно отказываясь признавать, что ночь прошла — наступил день, и мы оба больше не нуждаемся в свете этого огня? В определенный момент мы оба поняли, что нас связывает нечто большее, чем дружба. Любовь? Пожалуй, да. Только какая? Страстная и романтическая или ровная и родственная? Ванька такой светлый человек… он как солнечный лучик. Всегда старается поднять мне настроение, всегда бросается на мою защиту, даже когда силы неравны… пытается уберечь меня от всего… будто мне от этого легче. Это, безусловно, приятная забота, однако иногда кажется немного навязчивой… Ванька искренний… я знаю точно, что он расскажет мне всю правду, какой бы она ни была. Я могу сказать уверенно, что он не обманет и не предаст меня и наши отношения… что он не бросит меня в критический момент. Так же, как и я его. Но разве этого достаточно? Ванька рассудительнее и мудрее большинства наших сверстников. Он все чаще напоминает мне Сарданапала, своей склонностью к философствованиям, стремлением к идеалу, желанием изменить мир к лучшему. И меня как часть этого мира. Я должна соответствовать. Как бы внешне ни было все идеально, мы не во всем похожи. Для меня небо и полет стали важной частью жизни. Страстью, которую он не разделяет. Я привыкла всегда стремиться к большему. Я привыкла ставить цели и достигать их, развиваться и расти, видя результат своих стараний. Так было и в учебе, и в спорте. Ванька же всегда довольствовался ростом духовным, не разделяя моих спортивных и учебных амбиций. А я не разделяю убеждений, способных загнать человека в глушь и жить там, познавая мир без магии, и довольствуясь совершенством духа. Для него предпочтительнее твердо стоять на земле, а для меня — каждый раз от нее отрываться, отталкиваясь обеими ногами. Он будто бы и пытается меня понять, но и вместе с тем пытается показать, что его точка зрения мудрее и вернее моей. Он стремится к идеалу. А существует ли этот идеал? Существует ли то, чего он (а значит и я вместе с ним) так стремится достичь? Каких пределов достигнет его альтруизм? Готова ли я променять небо и свободу на землю и самопожертвование? Я не знаю. Таня и сейчас не знала. Вспомнилось, как она волновалась за Ваньку, когда тот решил сразиться с Гурием на дуэли, и невольно усмехнулась. Разумеется, она переживала и пыталась всячески помочь другу. Она также по-дружески переживала и за Гурия. За бедного Гурия, на голову которому обрушился этот нелепый приворот. Тане вдруг пришло в голову, что для англичанина приворот был тем же, чем для нее является это проклятие. Парень мучается от него, страдает, а снять приворот никто не может. А каждая встреча с ней — как приступ, как наваждение. Тане вдруг стало очень жаль Пуппера и вместе с тем жутко стыдно. Надо было уже давно попросить у него прощения за эту глупую выходку. И Гроттер дала себе слово, что обязательно это сделает. Таня решительно перевернула страницу. Сердце забилось чаще, она уже знала, что сейчас прочтет. Эти страницы она перечитывала уже не один раз, однако эмоции не желали утихать и каждый раз возникали с новой силой.

Первое июня

Глеб… Я даже сама себе не могу признаться, что чувствую к нему. Я никогда не испытывала ничего подобного. Меня раздирают на части настолько противоречивые чувства, что большинство моих попыток в них разобраться приводит только к тому, что я забрасываю это занятие, снова отодвигая его на неопределенный срок. Мне кажется, что он чувствует меня. Даже в мелочах: он разделяет мою страсть к полетам, он не осуждает меня за неосторожность и безрассудность, но он всегда готов помочь и подстраховать. Рядом с ним, скользя в воздухе плечо к плечу, рассекая ночное небо и почти примерзнув к контрабасу, я ни разу не усомнилась в том, что через несколько минут, часов (или когда эта ночь, а вместе с ней и волнующая атмосфера полета) закончится, я благополучно доберусь до своей комнаты. В эти минуты я могла позволить себе не волноваться о том, что происходит десятками метров ниже днища моего контрабаса. В эти минуты необычайной легкости и безрассудной радости от полета (только ли от полета?) я была счастлива. Искренне и безгранично счастлива. И готова поклясться, что я видела, как во мраке ночного неба вместо привычной ухмылки, на лице моего спутника промелькнула улыбка. Глеб, безусловно, умеет производить впечатление. Черные розы, появляющиеся на моей подушке, самоуничтожающиеся записки, не позволяющие даже оставить их на память. Он как будто напоминает о своем присутствии, о том, что претендует на место рядом со мной. А потом затихает, пропадает на пару дней. Сначала я чувствую облегчение: ушел, отвязался, мне не нужно выбирать. Но уже спустя несколько минут понимаю — я жду. Розы. Записки. Тренировки. Обеда. Совместной лекции у темного и светлого отделения. Его. Я жду, когда он появится или даст о себе знать. Я решаю не думать, отвлечься, берусь за учебу, а взглядом то и дело сверлю подушку — «появись». И каждый раз роза появляется. И я чувствую, как бешено бьется сердце, как дрожат пальцы сжимающие такую живую, такую долгожданную розу, пропитываясь ее душным ароматом. Я ловлю себя на том, что не могу отказаться от этого ожидания. Я не могу окончательно разрушить то, что нас связывает. Глеб притягивает меня. Тем, что с ним я чувствую себя свободной (от всего: от каких-то идеалов, от всех навалившихся проблем, от необходимости быть всегда настороже и готовой защищаться, спасать мир и т.д.). Тем, что его не пугает моя внутренняя тьма (будь то дремлющие силы Чумы или же моя личная тьма, мое собственное несовершенство). Глеб принимает меня такой, какая я есть: гордая, но неуверенная в себе, сильная и независимая, привыкшая справляться в одиночку и не жаловаться, не умеющая расслабиться и просто быть счастливой. Но именно рядом с ним я могу расслабиться и быть той, кто я есть, не боясь осуждающих взглядов и несоответствия каким-то призрачным идеалам светлого мага и человека в общем. Он любит (?) меня такой. Не пытаясь меня менять, не ставя условий. Ему нужна я, а не призрачный идеал. Именно я. И меня это пугает. Я не привыкла к тому, что меня воспринимают такой, какая я есть. Его не пугает моя нерешительность. Он не ждет от меня моментальных решений, позволяет принять их самостоятельно. Он будет уважать мой выбор. Какими бы последствиями не обернулось мое решение — он будет со мной и поможет исправить ситуацию. Он не держит меня рядом, точно собачку на привязи, он дает мне полную свободу. Свободу выбрать и снова вернуться к нему. Свободу выбирать его каждый раз заново. Каждый раз, когда я ухожу он не знает, вернусь ли я. Но тем не менее, дает мне эту свободу — не возвратиться. А я возвращаюсь, каждый раз возвращаюсь. И своим возвращением даю свободу и ему. Рядом со мной он будто оттаивает, хоть и старается от меня это скрыть. Но с той же силой, что приковывает меня к нему, во мне постепенно растет страх. Я, Таня Гроттер, победительница Чумы, боюсь. Я боюсь его: он маг смерти. Он жесток, хладнокровен и опасен (хотя, чего я хотела, как он мог стать другим в тех условиях, где вырос?). Я боюсь неизвестности. Мы так недолго знакомы. Кто знает, что взбредет в его голову? Я боюсь, что он обидит, ранит, унизит меня. Я боюсь быть отвергнутой и брошенной им. А что если все закончится тем, что он меня добьется? В моей жизни было достаточно боли, потерь и разочарований. Готова ли я пойти в неизвестность, зная, что мне не к кому будет вернуться? Готова ли я снова собирать себя по кусочкам в цельную личность? Готова ли пытаться соединить осколки души без клея? Моя жизнь слишком часто разбивалась на части. Слишком часто я жертвовала всем, чтобы сейчас держаться за те остатки стабильности, что мне все же удалось сберечь. Как гарантию того, что я не сойду с ума от всех этих событий. Но еще сильнее я боюсь не его, а себя. Ту, которой я становлюсь рядом с ним. Сильная, уверенная, свободная. Такая, какой я всегда мечтала быть. И вот оно — осуществление мечты. Близко, как никогда. Достаточно лишь нескольких слов. А я боюсь. Боюсь поменять привычный уклад жизни, боюсь быть той, кем всегда хотела быть. Боюсь быть той, кем являюсь. Боюсь не соответствовать. Глеб не идеален и не стремится к этому. И я рядом с ним не стремлюсь к идеалу, как делала всю свою сознательную жизнь. Может пришло время забить на идеал и быть счастливой? С ним я не становлюсь лучше, но все лучшие мои качества проявляются будто в несколько раз ярче. Я светлее, я веду и его к свету, насколько это возможно. Я его опора на этом пути. А он моя опора во всем остальном. Я — его фонарь, позволяющий не провалиться во тьму окончательно. Я делаю его лучше, я делаю его сильнее. А он делает меня свободнее, увереннее и счастливее. Глеб не боится мнения окружающих. Какая разница кто и что подумает? А вот я боюсь. Выходит, я боюсь стольких вещей… его, его предательства, разочарования, одиночества, общественного мнения, неправильного выбора, себя… и того, что он исчезнет из моей жизни. Того, что не будет роз, ожидания, не будет его ухмылок и колких фраз, не будет ночных полетов и ощущения полной свободы и защищенности. Не будет перековерканной фамилии, не будет остроумных ответов, не будет мурашек, пробегающих по моему телу каждый раз, когда он ко мне так близко. И я никогда не узнаю, каково засыпать на его сильных руках, никогда не увижу его спящим, никогда не узнаю, какие на ощупь его волосы, и хорошо ли он танцует… и никогда не поднимусь на самую высокую башню Тибидохса, чтобы насладиться прекрасным видом и просто побродить по крыше… потому, что там опасно и слишком сильный ветер — можно упасть или простудиться. Отвергая его, я отвергаю даже саму возможность сделать что-то такое, за что меня потом могут осудить окружающие, что-то, что мне всегда хотелось, но было боязно сделать одной. Он бы понял. А сейчас мне стыдно. За все мои мысли, за мои чувства, за мурашки по телу, за горящие глаза, за ощущение счастья, за все розы, за то, что все это пишу и за то, что сомневаюсь. И я наказываю себя каждый раз тем, что отталкиваю его. Тем, что не даю ему приблизиться, тем, что не подпускаю и не отпускаю его от себя. Была бы возможность узнать его поближе. Решилась бы я, наплевав на чувство вины и наступив на горло принципам, просто поговорить с ним, объяснить, что я чувствую… Пусть я до неприличия эгоистична, но я не могу его отпустить… «Я так всего боялась… А чего я боюсь сейчас?» … девушка уже знала ответ на этот вопрос. Почти все прошлые страхи отошли на второй план. Сейчас, когда ее жизнь могла оборваться так скоро, Таня уже не боялась быть брошенной и отвергнутой, она боялась не попробовать, боялась умереть, так и не сделав окончательный выбор. Гроттер больше не зависела от окружающих — у нее было слишком мало времени для того, чтобы беспокоиться о чужом мнении. Когда же еще можно быть эгоисткой и думать только о себе, если не за пару недель до собственной смерти? В воскресенье утром, когда девушка вновь перечитывала свой дневник, в магфордском лазарете появилась Лиза Зализина. Она робко присела на стул, избегая смотреть на Гроттер, и перебирала пальцами кружевную тесьму на подоле платья. — Лиза? Не ожидала тебя здесь увидеть. — Привет, Тань. Я хотела… — гостья замялась. Было заметно, что она очень волнуется. — Ты прощаться что ли пришла, Зализина? Так я живая еще! — огрызнулась Таня. — Да, ситуация неподходящая, просто… — Ты и в Магфорд только ради этого прилетела? — Не совсем, мои родители сейчас переезжают в Англию. И я вместе с ними. Я хочу начать новую жизнь… — Поздравляю… а я тут причем? — Я пришла извиниться. За свое поведение, за свои слова, за Локон, в конце концов. Я понимаю, что была неправа и хочу попросить за это прощения, — чуть ли не на одном дыхании выпалила Зализина. Таня, ожидавшая чего угодно, кроме этих слов опешила. — Да я и не злилась на тебя, Лиза. Скорее уж старалась игнорировать. — Я только сейчас понимаю, что вела себя ужасно… и Локон этот еще… ты им воспользовалась? — Нет… в последнее время как-то не до него было… — Таня потянулась к тумбочке, достала из ящика потускневший Локон и положила на колени Лизы. Сияние артефакта медленно восстанавливалось. — Вот, возьми его себе. — А ты? Разве ты не хочешь обрести настоящую любовь? — Хочу, но не таким способом. Возьми, Лиза, едва ли он мне понадобится. Лиза взяла Локон и осторожно положила его в маленькую сумочку. — Ты точно не держишь на меня зла? — Точно, — Таня попыталась ободряюще улыбнуться. — Я пойду тогда, тебе отдыхать нужно… спасибо, что не прогнала. — Я тоже рада, что мы поговорили. — Пока, Тань. Поправляйся! — Спасибо. Лиза выходила из магфордского лазарета и буквально в дверях столкнулась с Ванькой. — Привет, — открыто и приветливо улыбнулась блондинка. — Здравствуй, Лиза. Как у тебя дела? — Я навещала Таню. Вань, мы можем с тобой поговорить? Ванька колебался. — Для меня это очень важно… — Раз важно, тогда конечно, — Ванька согласно кивнул и последовал за Лизой по коридору прочь от больничного крыла.