Your Flowers

       Монстры выходят на поверхность небольшими группками.        Только они не веселятся, не смеются.        Они подавлены.        Люди, собравшиеся возле разрушенного Барьера, удивлённо переглядываются и спрашивают друг у друга подробности.        Они не понимают, что случилось. Они не знают ни детальки истории.        — Что же такое?..        — Я ведь помню, — звучит старческий дребезжащий голос. — Они были самыми жестокими существами на планете.        — А теперь, похоже, нет, — отвечает ему голос помоложе. — Были ли мы жестоки с ними?        Где-то в толпе слышится бормотание о том, что сейчас старик возразит, как и обычно. Что «монстры всегда были монстрами, а люди на то и люди, что они добрее».        Но старик молчит.        А потом коротко отвечает:        — Возможно.        …Монстры идут.        Они смотрят вниз, на землю, с удивлением разглядывают траву под ногами, и совершенно не обращают внимания на пронзительно-голубое небо, на плывущие розоватые облака.        На солнце, которое хотели так давно увидеть.        Отдельная кучка монстров идёт чуть вдали от общей массы.        Антропоморфная рыба с голубой кожей несёт тело человека — молодой девушки со спокойными и аристократичными чертами лица, с лёгкой застывшей улыбкой на губах.        Она одета в королевскую одежду — об этом свидетельствуют два монстра явно королевских кровей, молча идущих рядом. Оба с белой шерстью, мужчина и женщина. Они идут, опустив глаза книзу, как и все остальные, и молчат. Им больше нечего сказать — всё, что они хотели сказать, было сказано ещё в недрах горы.        Больше они не хотят говорить ни слова.        Рядом идёт высокий скелет с небольшим шрамом на глазнице, и вокруг его шеи обмотан тёмно-красный изорванный шарф.        А на руках у него — другой скелет.        Тоже одетый в королевскую одежду — немного примятый плащ развевается на ветру, а свешивающаяся рука мерно покачивается в такт шагам.        И на его лице мягкая, застывшая улыбка.        Высокий скелет не смотрит под ноги — он смотрит на лицо монстра на его руках, и его улыбка подёргивается, то ли желая исчезнуть совсем, то ли разъехаться в полу-безумной на весь череп. Время от времени он что-то шепчет, но его не слышно — даже в этой гробовой тишине, нарушаемой только шелестом листвы и тихим дуновением ветра.        С другой стороны от него идёт человекоподобная ящерица жёлтого цвета. Её глаза хищно поблескивают из-под очков-половинок, и она нервно перебирает лапками, явно готовая броситься на каждого, кто к ней подойдёт. Вокруг её полной руки обвился цветок. Такого же цвета, как и те, проросшие на человеке и монстре, но покрупнее и с почти что мультяшным личиком.        Из его глаз текут слёзы, и он их не скрывает. Ящерица посматривает на него неодобрительно, и он на время берёт себя в руки и что-то успокаивающе шепчет ей, и на время её лапки спокойно повисают вдоль тела. А потом всё начинается сначала, по накатанной дорожке.        Почти позади всех летит призрак вместе с роботом. Оба выглядят жутко во всех смыслах — призрак смотрится, как первый задира из всех монстров, а робот идёт, повесив голову и обнимая самого себя двумя парами рук. Оба потрёпанные, измученные, и время от времени они говорят друг другу что-то, что не слышно другим.        А в самом конце процессии — человек.        Человек с бледной, аристократической кожей, с румяными щеками и в красном свитере с черной полосой.        Только его румяные щёки постоянно бледнеют, а из глаз вниз текут слёзы, капая на промокший свитер. Каштановые волосы встрёпаны немного больше, чем требуют приличия, но человек не обращает на это внимания, и даже когда ветер перекидывает пряди на другую сторону, он ничего не делает.        Люди молчат.        Если бы они прислушались, они услышали бы.        — Я жалею, — сказал Азгор тогда, только выходя.        Ториэль, помедлив, ответила:        — А я-то как жалею, Гори.        — Альфис, я… почему? — почти неслышно спрашивает всё время Андайн у своей подруги.        — Я… я не знаю, Дай-Дай, прости, — растерянно отвечает ящерица. А когда смотрит на Флауи, сурово шепчет: — Она не смогла бы жить, зная, что ты мёртв по её вине.        Флауи успокаивается — всего лишь на чуточку, потому что знает, что Восьмому человеку было легче, когда он почувствовал лепестки давно знакомого друга.        А когда Альфис начинает нервничать, Флауи склоняется к ней:        — Альфи, — мягко говорит он, — ты ничем не могла помочь. Это неизлечимо. Это правда неизлечимо. Не вини себя.        И Альфи успокаивается — всего лишь на чуточку, потому что знает, что Фриск сделала всё, чтобы прожить дольше и помочь за это время всем, до кого могли дотянуться лучики её любви.        Папирус молчит, не отвечая на вопросы остальных, и даже почти не реагирует на них, ни на что, абсолютно ни на что. Только шепчет, глядя на череп брата — чистый, без цветов, после стольких дней их привычного аромата:        — Брат… ты должен был жить… брат… зачем?.. Я ведь… столького не сделал… столького не сказал… пожалуйста, вернись…        Санс не отвечает. Только виден краешек уже навечно застывшей улыбки.        Меттатон с Напстаблуком… просто говорят.        Просто говорят.        — Она помогла Подземелью, да? — спрашивает Меттатон у кузена.        — Ну конечно, — отрывисто отвечает призрак. — Хотя я до сих пор не уверен, что той ценой.        — Другого выхода не было, Блуки.        — Мне от этого не лучше! — едва слышно огрызается Напстаблук. — Тебе бы столько сидеть возле неё, когда она умирала!        Меттатон медлит.        — Прости, — тихо говорит он. — Я не хотел.        — …Всё в порядке, — нехотя отвечает кузен. — Это я виноват.        И они замолкают, бросая синхронные взгляды в сторону Чары.        Она не перестаёт плакать с момента смерти Фриск.        Хотя, нет — Фриск и Санса.        Только Фриск уже не могла выдерживать и просто лежала, на это было смотреть больнее. Пусть она даже говорила, что делать, поддерживала словами, улыбалась, когда могла. Когда не смогла уже и говорить — она показывала знаками, которые понимал вначале только Санс.        А Санс почти до самой смерти бегал, как ошпаренный, по всему Подземелью, и то смеялся, то выглядел крайне серьёзным. Телепортировался во все стороны и переводил слова Фриск, оставался с ней на целые ночи, потому что она не могла даже взять чашку с водой в руки, когда хотела пить.        Это было вдвойне больнее.        И так это выглядело со стороны.        И только в последний день он внезапно показал свою слабость, а потом… потом… потом они просто… ничего не сказали… и ушли.        Никто не знал, планировали ли они это или нет.        Кроме Чары.        Она знала: Фриск запланировала это для себя ещё после их встречи. Только она не знала, что Санс, спустя очень, очень большое количество времени, решил для себя так же.        — Я не смогу её бросить, — задумчиво сказал он тогда Чаре. Они шли по дворцу, и плащ Санса тихо шуршал, волочась по плиткам. — Никогда и ни за что. Я не смогу её оставить, зная, что мог бы помочь. Уже оставлял. И уже жалею. По сей день. По сей момент.        …Конечно, Чара его поняла.        Только она не хотела этого.        Она должна была сделать это.        Не эти двое — не монстр, узнавший цену добру, и не человек, жаждавший изменить этот мир, перевернуть его с ног на голову, перемешавший его и переставивший все вещи с привычных мест на совершенно другие.        Не эти двое, нашедшие друг в друге любовь.        Не эти двое, которые должны были быть счастливы вместе.        А она.        И Чара готова была сама себя убить, вернуть все цветы — потому что они исчезали с её тела, понемногу, постепенно, а на них появлялись новые, снова и снова, и они этого не заметили, для них это было дело одной секунды, а она… Она знала. И она готова была сделать всё. Всё, лишь бы вернуть этих двоих.        — Санс! Санс! ФРИСК! ВЫ МЕНЯ СЛЫШИТЕ? ЭЙ! ФРИСК, ХВАТИТ! ХВАТИТ ПРИТВОРЯТЬСЯ! ЭТО НЕ СМЕШНО, ПЕРЕСТАНЬ, ПЕРЕСТАНЬ, ПЕРЕ…        — Чара, хва…        — УЙДИ! УЙДИ ОТ МЕНЯ! Я УБИЛА ИХ, Я УБИЛА ИХ СОБСТВЕННЫМИ РУКАМИ! ЕСЛИ БЫ Я НЕ СКАЗАЛА ТОГДА ЭТО ФРИСК, ОНА БЫ УШЛА! И Я ПРОСТО ОТДАЛА БЫ СВОЮ ДУШУ АЗГОРУ, ОНА ВЕДЬ ОСТАЛАСЬ, ЗАЧЕМ Я ЕЙ РАССКАЗАЛА? ЗАЧЕМ?! Я НЕ ДОЛЖНА БЫЛА…        — Чара, прошу.        — Я… я тоже просила её… просила уйти… Флауи, что мне делать, что мне делать?.. Флауи, что мне делать… Фриск… эй, Фриск… эй, ленивый мешок с костями… эй, девочка с цветочками… эй…        Она помнит это отчётливо. Как она попросила всех уйти из дворца — всех — и осталась с Флауи у тел. И как он склонял голову к земле, и как он молчал, и как расстроенно смотрел на неё. Чара прекрасно помнит это, и знает — когда её не было, Флауи точно так же корил себя.        Они все корили себя.        Если бы я тогда пропустила её, шептала Ториэль.        Если бы я тогда поверил их словам, вторил ей Азгор.        Если бы я не была такой сумасшедшей учёной, сокрушалась Альфис.        Если бы я не была таким жестким учителем с такими глупыми принципами, мёртвым голосом отвечала Андайн.        Если бы я не был таким самовлюблённым придурком, мрачно говорил Папирус.        Если бы я не был так слеп, склонял голову Меттатон.        Если бы я просто помог ей хотя бы чуть-чуть, исчезал понемногу Напстаблук.        Если бы я был с ней немного дольше, слышалось в молчании Флауи.        …Если бы я просто молчала, громче всех звучал крик Чары.        А в мёртвом молчании Санса и Фриск было слышно:        Вы не виноваты.        Просим вас.        Живите дальше.        Это наша жертва вам.        Эта группа монстров привлекала больше всего внимания — что монстров, что людей, и через какое-то время вокруг неё плотным полукругом шли все остальные монстры, молча поглядывая в сторону безжизненных тел и даже не прислушиваясь к шепоту.        Они отдавали дань уважения этим двоим, которые вместе, нечеловеческим усилием, улыбаясь, смеясь, даря всем любовь и заботу, смогли поменять монстров.        Из толпы слышится женский крик:        — Фриск! Фриск, где ты?!        Наружу вырывается немолодая уже женщина, видимо, быстро постаревшая на внешность за короткое время. Яркая одежда и кричащего цвета сумочка, светлые, завитые волосы.        Женщина бросается к монстрам, и те останавливаются — все разом, будто понимая, что сейчас произойдёт.        Она подбегает к самому крайнему и хватает его за лапу:        — Фриск! Где Фриск?! Я знаю, она упала к вам! Где она?! Где она, что вы с ней сделали?! Монстры! Уроды! Где она?!        …Она наконец натыкается на Андайн. Дрожащей рукой дотрагивается до шелковистых волос Фриск, поднимает полу-безумный взгляд на рыбу.        — Вы убили её, — неслышно произносит её. А потом срывается на крик: — Вы убили её!        Андайн вздёргивает голову, глядя на женщину с презрением в жёлто-красных глазах, и прижимает к себе девушку чуть сильнее. А когда она начинает говорить, её голос звучит звонко, громко; она зла. Это видно по ней. Это слышно в звенящих нотках, заметно по побелевшей коже.        — Вы не смеете так говорить, — сурово отвечает она. — Из-за её милосердия она была больна, чёртовы цветы прорастали в ней. А мы боролись за Фриск. Мы отвоёвывали каждую минуту её жизни. Я лично тренировала её! Наши учёные всё это время искали способ вырвать нашего Ангела из лап болезни! Монстр, которого вы видите на руках у этого скелета, — она резко мотнула головой в сторону Санса с Папирусом, — прошёл с Фриск через всё Подземелье, защищая её, и тоже попал под эту болезнь! Она заняла место короля. Она никого не убила! Она продвигалась вперёд, ведомая только своим милосердием! Она, единственный человек, упавший в Подземелье, который не тронул ни одного монстра, который сделал всё, чтобы сделать нас лучше! А чем лучше вы?! Вы напали на нас. Вы заточили нас! Люди падали вниз с этой горы, — уж, святые трезубцы Посейдона, и ворошить это не хочу, почему, да как, да зачем, — и что они делали? Насмехались над нами. Смеялись над нами! Начинали битвы, улыбались, пряча нож за спиной, в то время, как мы были чисты перед ними! И когда пришла Фриск, мы уже ненавидели людей. Мы не могли видеть их лживость. Я, монстр, лично ловивший людей, которые убивали на моей территории, которую я патрулировала — я не узнала во Фриск человека! Я думала, что она монстр! Она нас боялась. Но не трогала! Она ни на кого, ни разу, не подняла своей руки для того, чтобы ударить! А вы? А вы?! А вы уже обвиняете нас в том, что даже сами не доказали! Вы готовы обвинить всякого, кто попался на вашем пути! Вы готовы на всё, лишь бы вы — вы — казались ангелами, прекрасными и белокрылыми! А между тем рядом с вами жил настоящий Ангел. Который никогда не сделал нам ничего плохого. Я помню Фриск в начале, и я помню Фриск в конце. Я помню её ужас в глазах, и я помню её бескрайнюю решимость во всём, что она делала — то, что уже было под самый конец. Это вы, — вы — сделали её такой! Кто из нас ещё монстр после этого? А?! Кто?! Давайте, люди, скажите что-нибудь против! Скажите! Убейте нас, возьмите своё оружие и убейте нас, после того, как Фриск говорила, что в вас есть ещё добрая искра! Докажите свою истинную сущность! Мы посмотрим — мы, та горстка монстров, что осталась, те монстры, которые слушали Фриск, видели её нежные улыбки, которые слышали её фразу, ту, которую она полюбила повторять нам: «Верьте в них, и они поверят в вас»! Давайте, вы, докажите, кто здесь настоящие монстры и есть ли они здесь вообще!        …На месте воцарилась тишина.        Андайн глубоко и прерывисто дышит, в её глазах стоят праведные слёзы, и она изо всех сил сдерживается от того, чтобы прижать Фриск к себе и больше никому-никому её не отдавать.        — Я ведь так верила ей, — шепчет она, уже не в силах говорить громко, и слёзы начинают скатываться по её чешуйчатому лицу. — Я ведь так помогала ей… я ведь так тренировала её, я ведь делала всё… Она мне отплатила, на мне переплатила, она отдала себя всем нам, она умерла ради нас… поймёт ли её кто-нибудь в этом мире?..        Она прерывается, всхлипывая, и Чара молча подходит сзади и обнимает её, прижимаясь щекой к оголённому плечу воительницы.        — Тише-тише, — шепчет она в ответ. — Конечно, поймёт. Её жертва не будет напрасной.        Они стоят.        И только успевают заметить маленькое красное пятнышко, мелькнувшее в синеве неба, и над поляной раздаётся нежный голос:        — Посмотрите! Какой красивый закат!        В ответ ему вторит другое пятнышко, едва заметно мелькнувшее рядом:        — И действительно… всегда мечтал его увидеть.        Оба голоса тихо смеются, и монстры, как один, поднимают глаза к небу. И смотрят на палящее солнце, и улыбаются, и рыдают, и плачут.        Люди мнутся на месте, нерешительно поглядывают друг на друга, а потом кто-то подходит к монстру, надрывно рыдающему, и легонько обнимает его. Монстр тут же в ответ крепко сжимает в объятиях, рыдая уже в плечо человеку, и всё говорит какие-то бессвязные предложения, слова. Человек мягко поглаживает его по боку:        — Ну же, ну же, — говорит он ласково. — Всё наладится, что бы у тебя ни случилось.        Другие люди видят это. Снова переглядываются. И разбредаются к другим монстрам, кладут им руки на плечи, обнимают, просто обмениваются рукопожатиями или словами, и неловко улыбаются, словно стесняясь.        Монстры улыбаются в ответ.        Женщина стоит вдали ото всех, ошеломлённо глядя на происходящее, и всё повторяет:        — Я ведь не хотела… Так получилось… Я ведь должна была… Я не могла поступить иначе… Господи, отпусти мне этот грех, прошу…        …Закат алеет вдали.        — Итак, а на сегодня шокирующие новости. Барьер, столько лет бывший запертым на множество магических и древних печатей, был разрушен. Монстры выбрались на поверхность. С собой они принесли тело человека — девушки; по их словам, она была «Ангелом», и она научила их доброте. Пока необоснованных вспышек агрессии со стороны монстров не было замечено, хотя они находятся на поверхности уже неделю. Будут ли они в будущем? Никто не может ничего сказать; слишком неизучена раса монстров. Всё, что мы можем сказать сейчас — оставайтесь решительны, дорогие зрители. Не унывайте. А с вами был ваш Н., не переключайтесь, ведь сейчас вы услышите новости спорта: сегодня…