Your Flowers

       — Нам пора.        Ты молчишь, не отвечая, и всё вдыхаешь ставший в тысячу раз слаще запах золотых цветов. Ты знаешь: тебе надо идти, и ты хочешь пойти, ты хочешь наконец закончить всё — раз и навсегда. И в то же время… для тебя так ценны эти моменты, и сквозь желание закончить всё пробивается другое — сохранить это, а особенно — эти короткие мгновения, когда ты чувствуешь себя защищённой, и всё кажется таким хорошим и спокойным.        — Да, нам пора, — с тяжёлым сердцем говоришь ты.        И делаешь шаг.        И чуть ли не с невыносимой болью переставляешь ноги, стараясь просто ни о чём не задумываться.        …Вы идёте рядом, и ты кончиками онемевших пальцев цепляешься за рукав куртки Санса, как за крохотку своего спокойствия. А Санс и не смотрит на тебя, глазницы его прикрыты, и глаза-звёздочки сверкают чуть тусклее, чем обычно. Он на чём-то сосредоточен.        А на белой кости трепещет новый золотой цветок.        Вы заходите в дом (Санс замечает, что это — Дом короля) и молча обходите его, ища ключи от цепи, повисшей на входе в подвал. Монстры уже не заговаривают с вами, только блестят черными-белыми-разноцветными глазами, шлёпают беззубыми ртами или клацают острыми зубами. И каждый монстр смотрит на тебя голодным волком, и ты слышишь отовсюду: «Одна душа… осталась одна душа…»        Ты не обращаешь внимания.        Пока что ты ничего не можешь сделать с этим.        Ключи находятся, цепь падает на тёмные доски, и вы спускаетесь вниз. Пара монстров бесшумно следуют за вами, но быстро отстают, затерявшись в тёмных углах коридора.        Тебе не страшно, лишь интересно: сколько ты раз умрёшь, прежде чем победить?        Что ж, ты уже привыкла.        Один однообразный коридор сменяется на другой, и ты устало созерцаешь привычную картину (уже ставшей привычной): какие-то монстры, прячущиеся, шепчущиеся о чём-то, бросающие в твою сторону странные взгляды. Увидев, что ты смотришь на них, они поспешно отворачиваются и делают вид, словно они ни при чём, и ты против воли усмехаешься. Они думают, что тебе это неприятно.        Нет.        Ты уже переболела этим в своей «прошлой» жизни — на поверхности, в мире людей.        Ещё один однообразный коридор, очередная арка, за ней — темнота, и ты шагаешь в неё первой…        И замираешь.        Ослеплённая. Удивлённая. Поражённая.        Длинный коридор. Огромные окна. Золотые, красные и черные цвета причудливо сплелись в узорах, иногда образуя в них непонятные, фантастические рисунки, трещинками разбегающихся по поверхности. По бокам от окон — высокие колонны.        Ты словно попала в прошлое. Даже проверяешь, не оттягивает ли что-то пояс. Но там ничего, кроме небольшого мешочка со свёрнутым плащом. Ты проверяешь свои руки. Они белы, но не от праха, не от пыли убитых монстров — они белы от цветов, полыхающих золотым пожаром у тебя на руках.        Свет здесь, кажется тебе, ещё ярче, чем в той перезагрузке, и ты до сих пор помнишь каждый свой шаг, каждое своё судорожное движение в ожидании чего-то жуткого, страшного.        Когда ты думаешь об этом, Санс останавливается и запрокидывает голову, вглядываясь куда-то вверх. «Наверное, в потолок», — думаешь ты и останавливаешься тоже.        — Да, неплохо мы здесь повеселились, — замечает он почему-то. Фраза смутно знакома, но ты не можешь её ни с чем связать, да и не хочешь: голос внутри тебя упорно твердит, что делать этого не стоит. Санс какое-то время молчит, а потом переводит на тебя весёлый взгляд: — Ты знаешь? У тебя чертовски извращённое понятие того, как нужно вести себя в этом месте.        Ты наконец вспоминаешь, где слышала нечто подобное.        — Но в этом мире есть монстр, который точно верит мне, — улыбаешься ты. Санс с удивлением смотрит на тебя, потом коротко усмехается тебе.        — Верно. Ты здесь уже была, я прав?        Ты киваешь, решив промолчать. Санс смотрит на тебя чересчур внимательно — внимательнее, чем обычно, но не более. Потом легко пожимает плечами и тянет тебя вперёд, мимо колонн, мимо огромных окон.        Ты не сопротивляешься.        Всё равно тебе придётся проходить здесь достаточно часто.        Следующий коридор так же сер и уныл, как и прошлые, и отличается лишь тем, что там прямо посредине — запертые двери, а дальше — поворот и темнота. С того места, где ты стоишь, можно разглядеть только краешек ступеньки, но ты и не пытаешься разглядеть больше.        Санс замирает перед дверьми, уже занеся руку для того, чтобы толкнуть створки. Но почему-то не делает этого. Сосредоточенно хмурится, мрачно глядит на серый камень и отводит взгляд, стоит ему только встретиться с твоим. И, в конце концов, он просто бессильно опускает руку и делает небольшой шаг назад.        — Давай проверим там, милая, — говорит он, качнув головой в сторону тёмного прохода со ступеньками. «Там?» — удивлённо смотришь ты на него, но вслух ничего не говоришь. — «Почему именно там?..»        Никогда ещё не было, чтобы в этом мире кто-то делал что-то без причины.        …И всё же ты просто молча следуешь за Сансом.        Вы медленно спускаетесь по лестнице — ты из-за внезапной слабости, Санс же… ты не знаешь, почему медленно идёт Санс. Он выглядит непривычно напряжённым, и когда ты случайно задеваешь его плечом, скелет вздрагивает и бросает на тебя настороженный взгляд. Ты удивлённо склоняешь голову, молчаливо спрашивая, что же случилось, но он поспешно отворачивается, и ты даже не знаешь: потому ли, что не хотел увидеть этот жест, либо же потому, что увидел и не захотел отвечать.        В любом случае, у него есть право на свои тайны, и ты не очень хочешь вмешиваться в это.        …В самом конце лестницы ты уже едва держишься на ногах, чуть не падая и шатаясь. Санс всё так же поддерживает тебя, согревая мимолётными улыбками на фоне той самой внезапной напряжённости и тёплыми взглядами. Ты улыбаешься ему в ответ и цепляешься за него, да смотришь большей частью только вниз, в пол, глядишь на жёлтые трепещущие лепестки и всё начинаешь их считать. Каждый раз сбиваешься, спотыкаешься и виновато смотришь на Санса, когда он подхватывает тебя, но в его глазницах — ни крупицы осуждения, и ты неловко прячешь взгляд.        Твоя уверенность, твоя решимость куда-то внезапно делась, и ты не можешь понять, куда.        Перед вами дверь. Тёмно-коричневая, деревянная, на вид старая. На ней — табличка, на табличке — непонятные слова, стёртые временем. Ты замечаешь в уголке небольшое сердце.        То ли растеклась по коридорам Вотерфолла обжигающей рекой, то ли расплылась резким ароматом цветов по этим серым, однообразным коридорам.        — Заходим? — спрашивает у тебя Санс. Ты только киваешь, и скелет толкает дверь, заглядывает и внимательно смотрит по сторонам. — Кажется, чисто, — негромко говорит он.        Ты делаешь несколько шагов вперёд, проходишь в дверной проем, и застываешь, удивлённая. Восемь гробов, чёрные, простые, на каждом — изображение души, каждая своего цвета, и имя, выведенное чьей-то рукой-лапой-конечностью.        Тот гроб, что поближе, полыхает ярко-красной душой на чёрном фоне, а внизу записано:        «Фриск».        Ты останавливаешься возле него, долго смотришь на белую краску надписи и тихо хмыкаешь.        — Кажется, это понадобится им через какое-то время, — тихо замечаешь ты. Санс выдыхает.        — Не говори так, милая, — возражает он устало.        Ты прикрываешь глаза.        — Ты же знаешь, что это правда.        Недолгая пауза.        — Мне от этого не легче.        Ты негромко смеёшься, говоришь ничего не значащее «прости» (сотрясание воздуха, пустая формальность — он и так знает, что ты не хотела его задеть) и удивлённо округляешь глаза, когда на лице Санса видишь только беспокойство, быстро растущее в панику. Он быстрым движением хватает тебя за плечи, прижав к себе, и делает резкий шаг в сторону, не отпуская. Что-то опаляет тебя жаром, и ты невольно цепляешься за куртку Санса, сама почувствовав страх.        — Ты-то что тут делаешь? — угрожающе спрашивает он. Ты слышишь шаркающие шаги и словно бы царапанье…        …царапанье.        Когтей.        Лишь когти могут так царапать… пол?        …Ты знаешь, кто это.        — Тот же вопрос я могу задать и вам, — хихикает пришедший. — В такой невероятно милой обстановке, такой… уютной, ха?        Рука Санса, лежащая у тебя на плечах, чуть напрягается.        — Заткнись, — почти шепчет он с яростью. Ты слышишь тихое биение его души, скрытой за одеждой и рёбрами, неровное и работающее с перебоями. — Заткнись, Альфис, иначе, клянусь, я тебя прикончу.        — Санс, нет, — слабо просишь ты.        — И не буду, — хрипло отзывается он.        «Спасибо», — роняешь ты едва слышное.        Мягко высвобождаешься, а он отпускает с неохотой, смотрит на тебя обеспокоенно, всё же кладёт руку тебе на плечо. Между фалангами его пальцев ты невольно замечаешь примостившийся цветок и поспешно отводишь взгляд. Сейчас не время.        Ты замираешь в паре шагов от Альфис и стараешься улыбаться ей настолько мягко, насколько ты способна.        — Я рада тебя видеть, — спокойно говоришь ты ей и протягиваешь руку для рукопожатия. Альфис только морщится и отступает на шаг. Выражение морды у неё — удивлённое, перемешанное с отвращением. Она слегка трясёт головой, словно выкидывая какие-то мысли из головы и сладко улыбается тебе.        — Не стоит так мило вести себя, чтобы я просто тебя не убила, — хихикнув, отвечает она. Глаза её распахнуты чуть сильнее, чем минуту назад. — Я всего лишь хотела увидеть гроб… первого человека. — Она внезапно задумчиво кивает на самый дальний.        Даже со своего места ты замечаешь, что на рисунке души, словно оплетая её, лежат золотые цветы и лозы. Словно завороженная, ты делаешь несколько шагов вперёд, и в тихом мерцании замечаешь Чару.        Кончиками пальцев она проводит по лепесткам цветов, но у неё цветы даже на подушечках пальцев. Ты видишь это. Чара едва дышит, а то, как она дышит… Хрипло. Надрывно. То, что ожидает тебя. То, что ожидает Санса.        Заметив твой взгляд, она поднимает голову. Цветы уже закрыли её лицо, оставив только немного места. Она тихо-тихо улыбается и звонко, если бы её можно было слышать, смеётся. Машет рукой в твою сторону, указывает на цветы, а потом — на себя.        — Ты принесла их, — уточняешь ты.        Чара кивает.        В один момент оказывается рядом с тобой, невесомо обнимает и исчезает — возможно, как раз в пустоту. Чтобы продолжить… существовать там.        Твоё горло болезненно сжимает тисками.        Продолжить наблюдать-то она больше не может.        Ты с усилием заставляешь себя разжать кулаки и разворачиваешься, всё улыбаясь монстрам.        — Я думаю, я задолжала объяснение, — негромко хмыкаешь ты.        — Нет, человек, — морщится снова Альфис. — Ты задолжала ещё и парочку смертей для себя.        — Ты-то отку…        — Оттуда, — огрызается ящерка, прервав на полуслове Санса. В воздухе проносится несколько искр магии, но дальше этого ничего не заходит, и они оба теперь смотрят исключительно на тебя, не желая встречаться взглядами.        Ты тихо хихикаешь, прикрыв ладонью рот, и тут же чувствуешь, насколько сильно тебя осуждают за это. Так что ты обрываешь смех (про себя всё равно улыбаясь) и тяжело опираешься о свой же гроб. В конце концов… пока что там никого нет.        Ты немного молчишь, собираясь с мыслями и пытаясь вспомнить, что же послужило толчком, и вспоминаешь. Делаешь глубокий вздох, и начинаешь.        То, что было перед той перезагрузкой. Та болезненная смерть. Санс сжимает зубы и опускает кулаки, не глядя на тебя. То, что ты увидела в том месте. Альфис что-то бормочет про твои альтернативные версии, что — ты не можешь разобрать. Говоришь, что после того случая тебя стали мучить кошмары, и…        — Постой-ка, Фриск, — прерывает тебя почти что потрясённо Альфис — видно, что она просто очень хорошо держит себя в лапках. Нервным движением она поправляет чуть сбившиеся очки и внимательно смотрит на тебя. — Я правильно поняла, тебя мучают… кошмары? Кошмары о том, что ты делаешь, да?        — Что я уничтожаю этот мир, — мягко отвечаешь ты. Ящерка почему-то взрывается:        — Да быть того не может! Это чушь! Санс, бесполезная куча костей, докажи!        — Я ничего не могу доказать, Альфис, захлопнись, — холодно цедит сквозь сжатые зубы скелет. Альфис бросает на него ядовито-острый взгляд и чуть более спокойно продолжает:        — Этого не может быть… если только не одна небольшая деталь. Фриски, скажи, — она елейно улыбается тебе, и уголки клыков блестят в белом свете. — Ты чувствовала здесь настолько сильное отчаяние, что готова была сделать всё, что угодно, лишь бы выбраться?        Обрывки воспоминаний. Ты, следящая за прахом Флауи, разлетающимся по белому снегу. Ты, отчаянно цепляющаяся за Андайн. Ты, стоящая перед разъяренным Сансом. Ты, очутившаяся в тёмной комнате, где монстр отрезает твои цветы.        И ты, прячущая глухие, отчаянные рыдания глубоко в своей душе, ты, переставшая видеть всё, ты, обессилевшая настолько, что больше не можешь двигаться.        Чувствовала ли ты отчаяние?        О, да ты даже не знаешь.        — Даже не знаю, Альфис, — эхом повторяешь ты последнюю свою мысль, и горько кривишь улыбку. — Я даже не знаю, могла ли я здесь чувствовать отчаяние.        Ящерка приподнимает брови.        — Детка научилась сарказму? — Она едва слышно фыркает. — Могу тебя поздравить с прорывом в общении, Фриски. Значит, если чувствовала… — Альфис задумчиво прикусывает коготок, хмурясь, и ты с любопытством следишь за ней. Санс лишь мрачно смотрит на неё, едва светя светло-красными огоньками.        — Ну и? — раздражённо спрашивает он. Учёная нетерпеливо отмахивается:        — Да заткнись ты, я тебе не мешала, когда ты думал, — говорит она, хмурясь ещё сильнее. И долго-долго молчит. — Решительность действует так на каждого в этих мирах, — наконец медленно произносит ящерка, — когда она граничит с отчаянием. Такая сила не терпит кощунства. Ненависть преображает изнутри, а отчаяние… снаружи. Да, определённо. — Альфис наконец смотрит на тебя, скрестив руки на груди. — Это побочные эффекты твоих решений. Совокупность твоей любви, решительности и настолько сильного желания что-то изменить дало результат в виде цветов, связанных с этим миром. А теперь, продолжай.        Ты согласно киваешь.        Альфис слушает несдержанно, и едва ты начинаешь, как она тут же перебивает тебя. Она издаёт возмущённый писк, когда ты говоришь о том, что и на Чаре есть цветы, и спрашивает, почему ты не упомянула этого раньше. Ты только растерянно пожимаешь плечами. «Забыла», — говоришь ты, и Альфис раздражённо смотрит на тебя.        — Это всё меняет, понимаешь ли ты? — сердито отвечает она. — Тогда… — Ящерка погружается в тяжёлую задумчивость и болезненно кривится. — Тогда всё началось с Чары.        — Подожди-подожди, — Санс поражённо смотрит на неё, сведя надбровные дуги вместе, — ты хочешь сказать, что из-за этого чёртового эксперимента всё и началось? Подожди, ты это, блядь, сказать хочешь?        Альфис смотрит на него, и на мордочке застыло отсутствующее выражение.        — Да, Санс, — безэмоционально отвечает она. — Ошибка, совершённая однажды, влечёт за собой множество других ошибок. Жестокость, помнишь? Вот главное правило нашего мира.        Скелет почти что с хрустом сжимает руки в кулаки и почему-то разъяренно смотрит на тебя. Ты тут же съёживаешься под его пристальным взглядом, не понимая, чем вызвала его гнев, но Санс только с видимым усилием воли отводит взгляд.        — Ёбнутый король у нас, — жёстко говорит он. — Как и тот Королевский Учёный.        Альфис насмешливо приподнимает брови.        — Так говорить про него? Он ведь был… великолепен. Незаменим. Ведь это он создал Ядро, даже, осмелюсь напомнить…        — Заткнись, — рычит Санс.        — …Даже с твоей помощью, нет? — Альфис тихо хихикает, когда скелет делает порывистый шаг к ней и тут же отступает. Ты недоуменно хмуришься, следя за Сансом. Он злится. Злится до такого состояния, что ты почти сразу чувствуешь, как запах цветов из мягко сбалансированного становится горше, резче, и ящерка, кажется, замечает это. По крайней мере, просто так её глаза никогда не блестят сильнее, а взгляд никогда не мечется с цветка на цветок просто так. — Это ведь ты ему помогал когда-то, верно, Санс? Даже тогда, давным-давно, когда Папс был совсем крошечным, даже тогда ты хвостиком носился за доктором Гастером, и до сих пор…        Ты едва успеваешь вскочить и перехватить почти взметнувшуюся руку Санса. Кости, появившиеся из стен, трещат, понемногу исчезая и оставляя после себя небольшие трещины. Левый глаз у виновника этого сверкает ярко-алым цветом, а острые зубы крепко сжаты — ты даже почти слышишь, как они скрипят. В глазах у тебя темнеет, но ты всё равно держишься, умоляюще глядя на скелета.        — Санс, тише, прошу, — жалобно просишь ты. — Она ведь провоцирует тебя.        Альфис ласково смотрит на тебя.        — Умная девочка. Возьми с полки эликсир.        Ты тяжело вздыхаешь, игнорируя колкость, и снова смотришь на Санса.        — Санс… Просто успокойся сейчас, ладно?.. — всё так же просишь ты, и брови у тебя непроизвольно складываются домиком. — Попозже ты мне расскажешь, хорошо? А пока… успокойся, ладно?..        — Ладно, — отвечает он, стиснув зубы. Взгляд у него не отрывается от Альфис, а ящерка почти по-доброму улыбается, наблюдая за этим. — Хорошо. Я не сотру её в пыль прямо сейчас.        — И потом тоже не сотрёшь, — уточняешь ты.        — И потом тоже, — соглашается Санс.        Ты неохотно отпускаешь его руку, и он так и застывает, почти не шевелясь и прикрыв глазницы. Альфис выжидающе смотрит на тебя, и ты, вздохнув, завершаешь своё маленькое повествование. Завершаешь тем, что сказала Чара — её самые последние слова, тем, как она тебе помогла тогда, и тем, как иногда ты слышишь её голос, просящий оставаться решительной. Ящерка задумчиво смотрит то на тебя, то на Санса, и тот, заинтересовавшийся рассказом, стоит уже более расслабленно. Наконец Альфис с внезапной грустью говорит:        — Если так, тогда… решительность способна на всё.        — Абсолютно на всё? — с подозрением отвечаешь ты.        — Абсолютно, — кивает головой учёная. Медленно-медленно, ты начинаешь задумывать несколько вещей, которые непременно нужно сделать. — Всё зависит лишь от того, насколько ты хочешь, чтобы это произошло. Только вот, как верно сказала очаровательная наша, — она коротко усмехается, — за всё надо платить. И твоя плата — цветы.        — Наша плата, — угрюмо поправляет её Санс.        — У тебя по совершенно другой причине, — отмахивается от него Альфис — полушутливо, полураздражённо. — Ты хотел спасти Фриск, а она хотела спасти всех.        — Мне кажется, или ты пытаешься меня очернить?!        Ты снова тихо хихикаешь, прикрывая ладонью улыбку. Конечно, это не спасает тебя от жутко раздражённых взглядов, но и поделать ты с собой ничего не можешь.        Наконец Альфис с улыбкой смотрит на тебя и замечает:        — Что ж, если ты не умрёшь, нам будет о чём поговорить, детёныш.        И она выходит из комнаты, легонько стукнув тебя по носу отточенным коготком, и негромко смеётся, когда Санс рычит ей вслед: «Не трогай».        Ты чувствуешь себя немного… уставшей, возможно — вымотанной, так что никак не реагируешь на вольность Альфис и спокойно останавливаешь Санса, дёрнувшегося за ней. После такого долгого рассказа у тебя немного побаливает горло и что-то внутри царапает горло (тебе даже представляется маленький цветочный монстр, когтями царапающий тебя, а как насмешкой — вспоминается Флауи). Так что ты молчишь, ничего не говоря Сансу, и только толкаешь створку двери.        Вы выходите. Санс        Милая идёт со мной рядом, спотыкаясь время от времени и всё время цепляясь за какие-то мелкие камушки. Я аккуратно поддерживаю её, и, когда мы уже поднялись по лестнице, она присаживается у одной из колонн, почти у двери. Там прикорнула маленькая звёздочка сохранения, до этого не замеченная нами, и Фриск легко касается её. И замирает, обхватив руками почти сплошь заросшие цветами ноги. На руках у неё тоже трепещут цветы, и я невольно задерживаю взгляд на их лепестках.        Сажусь рядом и слегка касаюсь её плеча.        — Немеют? — тихо спрашиваю у неё. Милая качает головой и нежно улыбается мне.        — Просто устала, — шелестит она. — Отдохну немного, и пойдём. Я ей не верю, и она знает об этом. У неё тусклые-тусклые глаза, стеклянные, как у куклы, и она смотрит на меня ими, выхватывая каждую деталь, каждое движение. Да и сама она похожа на красивую куклу — белокожая, с большими грустными глазами и пушистыми ресницами, с длинными, тонкими пальцами и с золотыми цветами, злой насмешкой судьбы. Как желание сделать её ещё красивее, сделать обложкой очередного журнала или очередной книгой. Как желание в который раз доказать, что чем красивее человек изнутри, тем горше его история, тем больнее и глубже вечно незаживающие раны.        А цветы — лишь вытаскивание её красоты наружу, отметины её красоты на теле — маленькие и не очень.        Лишь доказательство её жертв, нежелания причинять боль.        Не причиняя другим боль, она причиняет её себе.        Хотя может сражаться.        Хотя может ударить.        Но не делает этого.        И цветы мстят ей, упрекают в глупости, не позволяют забыть ничего — и убивают.        А она и не замечает, продолжая делать то, в чём уверена.        — Держись, — шепчу я ей. Говорить громче в таком длинном и пустом коридоре кажется варварством, и Фриски благодарно кивает мне. — Мы сможем, милая. Разобьём их в пух и прах. Только держись.        Ведь я не знаю, за что буду держаться я, если ты исчезнешь.        В глазах милой что-то тепло вспыхивает, и она улыбается.        — Держусь, — просто отвечает мне и встаёт, неловко взмахнув руками. Смущённо смеётся, заметив моё внимание, и тонкой рукой толкает дверь в зал короля.        …Там полумрак. Стены богато увешаны гобеленами, а сам король (собственной персоной, хах) застыл у одного из них, разглядывая. Фриски делает маленький шаг, и плащ Азгора взметается чёрной стрелой, повинуясь резкому движению хозяина. Перед милой замирает трезубец, но она и не покачнулась, смело глядя на короля.        Тот какое-то время изучает её взглядом, и, наконец, таким же быстрым движением убирает оружие.        — Ты всё-таки пришёл, человек, — медленно произносит он. Голос у него тягучий, низкий, и из-за этого неожиданно звонко-решительный голос Фриск звучит странно.        — Да, я пришла, — отвечает она. — Но не для того, чтобы сражаться.        Зная Азгора, я как можно незаметнее оказываюсь рядом, и вовремя: трезубец (слишком знакомый для меня) едва не вскрывает милой грудную клетку.        — Ошибка, слабое дитя, — отвечает Азгор, величественный и жёсткий, как всегда. — Я здесь для того, чтобы сражаться.        …Фриск выглядит удивлённо, растерянно, даже реагирует как-то машинально. Она до сих пор уверена в своём решении, но… что-то сильно удивляет. И, когда я в который раз чуть ли не выхватываю её из огня, я не выдерживаю и разъяренно шиплю:        — Да что с тобой?!        Она бросает мимолётный взгляд на меня, едва успевает увернуться от трезубца и что-то говорит мне. Что — я не слышу из-за треска огня. Хочется на секунду приостановить время, да никак этого не сделать.        Фриск не успевает — её силуэт исчезает в стене огня.        — Ну, так что же?        Я сразу перехожу к сути дела, внимательно вглядываясь в её лицо и пытаясь поймать взгляд, но она прячет его.        — Всё плохо, Санс, — тихо замечает она. — Кошмары теперь и наяву… Неважно. Это не остановит меня. Пойдём, нужно всего лишь вымотать его, как Меттатона, и он сдастся.        Она берёт мою ладонь своей, прохладной, и мягко ведёт вперёд, оставаясь абсолютно спокойной. Делает те же действия, говорит те же слова, только уворачивается потом чуть лучше, только следит внимательнее.        И всё же, не успевает.        Снова.        Едва заметно она стискивает зубы и всё так же мягко берёт мою ладонь, и ведёт вперёд. Почему-то именно сейчас она решительна, как никогда, и я почти ощущаю жар её души, пытающейся изменить саму ткань этого мира.        Она бросает мне мимолётную улыбку, уверенная в себе, и здоровается с Азгором, и говорит всё то же самое, и делает то же самое, и уворачивается — всё лучше и лучше. А я уже лучше запоминаю атаки и помогаю ей избежать их, и едва сдерживаюсь от того, чтобы атаковать, но не атакую. Потому что Фриск.        И всё же…        Всё же…        Она погибает, снова, в который раз.        Тяжело вздыхает, и идёт вперёд. Цветы у неё опасно близко к правому глазу, окружают его со всех сторон, но она, кажется, не обращает на это внимания.        Только повторяет всё из раза в раз.        Снова.        Снова.        И снова.        Каждый раз мы держимся чуть-чуть дольше, и каждый раз я нахожусь слишком далеко, чтобы успеть её оттолкнуть от очередной атаки. Либо нас разделяет одна из атак. Это… тяжело.        И я не сразу понимаю, что происходит в один из перезапусков.        В одной из глазниц — полная темнота, и Фриск, бросив на меня взгляд, так и замирает в ужасе. Я хмурюсь и тяну пальцы к тому, что предполагаемо закрывает мне обзор.        — Милая, что…        Мягкие лепестки, нежные, тонкие, легко пружинящие. Они отдают лёгкой болью, и я медленно опускаю руку.        — Вот как.        — Санс… — Фриск неожиданно всхлипывает, и слёзы текут у неё неконтролируемым ручьём, и она почти в панике шепчет: — Санс, прости, прости, я же не хотела, чтобы так получилось, прошу… Прости, Санс… Я же…        — Милая. — Я легко касаюсь её лица и кладу большой палец на губы, заставляя её замолчать. Милая смотрит жалобно, расстроенно, и слабо сжимает побелевшие пальцы. — Не ты в этом виновата. Помнишь? Я сам решил, что так лучше.        — И всё же…        — Нет. — Мой ответ мягкий, настолько мягкий, насколько я могу его таким сделать, но милая всё равно виновато опускает взгляд. — Мы дойдём до конца. Именно мы вдвоём. Я сделаю так, чтобы это сбылось.        Улыбка легко трогает её губы.        — Хорошо, — шепчет она, и я опускаю руку. Она тут же берёт её в свою ладонь, и снова…        …наш маленький ритуал повторяется.        Это продолжается ещё несколько раз.        Но она всё равно не сдаётся.        Я наблюдаю за ней — почти умилённо. Только вот к этому чувству примешивается горечь, ядовитая горечь, чему я совсем не рад.        Но я просто продолжаю верить в то, что всё будет хорошо. Фриск        Это — очередной перезапуск.        Ты привычно выполняешь действия, машинально уклоняешься от первых атак и почти наизусть отсчитываешь те атаки, которые идут дальше. Азгор не выглядит уставшим или хотя бы начинающим уставать, но ты помнишь: впереди ещё много атак. Тебе предстоит их пережить. Возможно… тогда.        Вы с Сансом стараетесь держаться близко, и трезубец всё летает, грозя задеть то тебя, то его, но удача всё ещё на вашей стороне.        Трезубец, красная, оранжевая атака, маленькие огоньки.        Стена огня, оранжевая атака, стена огня, огоньки.        Трезубец.        Новая атака.        Ты следишь всё внимательнее и внимательнее, стараясь не обращать внимания на одышку, и двигаешься всё медленнее и медленнее. Тебе тяжело.        Но тебе всё равно.        Ты выиграешь этот бой.        Не выиграла на Поверхности — что ж. Там у тебя не было сил. Не было возможностей.        А здесь…        Ты надежда и будущее монстров.        Ещё несколько новых атак.        — ФРИСК!        От неожиданности ты едва успеваешь присесть, и огонь слегка опаляет кончики твоих волос. Голос явно принадлежит Андайн, но…        — ФРИСК, ЧЁРТОВЫ ВОДЫ ПОСЕЙДОНА!        О, да, это определённо её голос.        Санс недалеко от тебя выглядит жутко опешившим, а Азгор… Азгор смотрит с холодным презрением. Ты поворачиваешь голову в сторону двери, и тут же тебя сгребают в крепкие рыбьи объятия, и ты едва слышно хрипишь:        — Андайн, мне же… больно…        Рыба почти сразу отпускает тебя, но тут же ставит щит, отливающий зелёным цветом, и сдержанно кланяется королю.        — Ваше величество, я знаю, что сейчас выгляжу предательницей в ваших глазах, — говорит она. — Но этот человек… я думаю, ему стоит пройти дальше. Вы не пожалеете, что отпустите его. Подумайте об этом. А пока… — Спокойно-официальный тон меняется на тот же воинственный, которым она всегда разговаривала с тобой, только очень обеспокоенный. — Соплячка… нет, не сейчас. Фриск, опасность очень близко, понимаешь? — она порывается тебя схватить за плечи, но вовремя останавливается, косо окинув взглядом цветы. — Сюда движется военный отряд во главе с Папирусом…        — С Папирусом?!        Разъяренный рык Санса застаёт воительницу врасплох, и она, оглянувшись на него, нервно хмыкает:        — Ты чего, скелет? Я уж подумала, что тут один из псов ходит…        — Я спросил, с Папирусом?        Андайн удивлённо кивает.        — Да. С твоим братом, и… — Она запинается. — С бывшим Боссом. Он уже давно, довольно-таки давно начал сеять смуту среди монстров, ещё с вашего ухода. — Андайн раздражённо хмурится, и с ещё большей нервозностью, чем раньше, поправляет повязку на глазу. — Раздражает.        Ты в задумчивости закусываешь губу.        — Есть ли монстры, которые… за нас?        — Фриск, ты уж меня за монстра не считаешь? — весело усмехается Андайн, но тут же серьезнеет. — Насколько я знаю… Псы за вас, ребята. Кроме Малого и Большого. Меттатон тоже почему-то. — Она пару секунд озадаченно смотрит куда-то в пол, потом встряхивается. — Они должны быть близко. Уже близко. Наш отряд задерживает их.        — Они молодцы. — Ухмылка Санса кривится в одну сторону, и в глазницах — ни намёка на огоньки. — Стоит отдать им должное. И, кажется, я слышу крики?        …Крики действительно раздаются за дверью. Ты слышишь какой-то шорох позади тебя, и Азгор раздражённо произносит:        — Что ж, вы наговорились.        На этот раз — тихий свист, и ты едва успеваешь заметить что-то, блеснувшее позади, и тебя хватают огромные лапы. Совсем рядом — как всегда мрачная морда Догго, и он хмуро смотрит на тебя.        — Осторожнее, человек, — на одном дыхании произносит он и отталкивает в сторону.        Ты видишь и другую пару псов, ворвавшихся в зал. Они быстро машут тебе рукой и мгновенно оказываются рядом. Ты понимаешь: это для того, чтобы защитить тебя.        — Только не убивайте никого, — едва слышно просишь ты. Псы отрывисто кивают головами, и для остальных раздаётся на весь зал их громоподобное рычание: «Не убивать!»        Взрывы совсем рядом за дверью. Длинный коридор отражает их эхом, и одним из взрывов выбивает дверь. Ты поражённо отступаешь назад, и в облаке белой пыли появляется Меттатон — какой-то немного изменённый, более боевой. Заметив тебя, он быстро подмигивает тебе и делает шаг назад. Его атаки — небольшие бомбы, и они летят вперёд, в ещё не осевшее облако.        Там тоже гремят взрывы.        Санс, порывистым шагом проходя мимо, легко касается твоей руки и проходит вперёд, почти что презрительно глядя на Азгора, застывшего в величественной позе с трезубцем в руках. Скелет замирает в небольшом отдалении, став так, чтобы было видно и короля, и дверь. Догамий, неожиданно вспомнив что-то, рыщет в сумке, вечно находящуюся рядом с ним (именно у этой пары ты взяла такую привычку), и достаёт оттуда небольшой нож. Отдаёт тебе в руки и цедит:        — Для самозащиты.        Ты киваешь.        В комнату врывается Папирус. В руке у него — огромный меч, и он оглядывается, явно ища кого-то.        И замечает тебя.        — За ней, — коротко приказывает он, и из облака на тебя летит паутина. Ты ножом разрезаешь её и отскакиваешь в сторону, когда атака повторяется. Маффет скалится тебе и покачивает аккуратным пальчиком:        — Будь хорошей девочкой, человечишка.        Ты воинственно улыбаешься.        — И буду, — решительно отвечаешь ей и бросаешься в другую сторону, избежав кости.        Слышно тихое поскуливание, и ты видишь Малого и Большого Пса. Те жалобно смотрят на тебя и было начинают повиливать хвостиками, но Папирус уничтожающе смотрит на них, и они поджимают хвосты. Почти нападают на тебя, кусают, но всё — слабо, и ты едва сдерживаешься от того, чтобы не погладить их, успокоить. Но и они в конце концов отстают, отбежав и пытаясь напасть на других. Ты оглядываешься и едва успеваешь увернуться от бомбы, как у Меттатона, только более крупной. Сам робот оказывается рядом и резким движением отбивает её.        — Это Альфис, — громко поясняет он — за шумом боя плохо слышно его срывающийся, механический голос. — Она недавно им отдала эти бомбы, теперь жалеет.        — Спасибо! — Ты улыбаешься ему, и Меттатон тут же начинает сиять от удовольствия. А потом тут же переключается на бой. Его противник — Гриллбз. Какое-то время ты следишь за их битвой, но тебя атакует маленький вулканчик — монстр, попавшийся тебе в Хотленде когда-то. Он выглядит довольным, так что ты не тратишь время на разговоры с ним, и просто уходишь от боя.        Уйдя, ты оказываешься совсем рядом с Андайн. Рыба, облачённая в тяжёлые доспехи, сражается сразу с двумя противниками — КС01 и КС02.        — Фриск, отойди! — восклицает она, едва тебя заметив, но ты хитро подмигиваешь ей и резким движением разворачиваешь КС01 в сторону — так, чтобы у него было небольшое головокружение. КС02 тут же бросается за соратником, и Андайн сильным движением выталкивает их из зала. Показывает тебе знак «окей» и довольно хвалит: — Молодчина, девчонка! Моя ученица!        И быстрым, плавным движением скользит обратно в бой.        На секунду ты позволяешь себе расслабиться, за что и платишь: кость пронзает стену позади тебя, и если бы ты не успела, она тебе точно разбила бы затылок. Ты уходишь в сторону, однако кости преследуют тебя на каждом шагу — ты едва успеваешь отскакивать, и несколько раз тебе едва не ломает ногу неожиданно выскочившая кость. Краем глаза ты замечаешь Папируса, с раздражённым выражением лица наблюдающим за этим.        «Дорожка» приводит тебя почти что в центр зала, и монстры даже немного расступаются, не приостанавливая бой и в то же время отдавая почтение Папирусу. Неудачный шаг, ты цепляешься за чью-то ногу (вряд ли свою) и падаешь, чудом избежав другой заостренной кости, воткнувшейся тебе прямо между боком и локтем. Нож вылетает у тебя из руки, и ты даже не видишь, в какую сторону.        В зале наступает мгновенная тишина.        Через пару секунд слышен вопль:        — СОПЛЯЧКА!        Андайн вырывается вперёд, но Папирус останавливает её. В руке у него материализуется кость, и он занёс её над тобой, целясь прямо в грудь: там, где должна быть душа.        — Ещё один шаг, ходячие суши, и человечишка умрёт, — холодно произносит он.        Воительница нервно дёргается на оскорбление, но отступает назад, признавая поражение. Ты видишь её выражение лица, и она смотрит прямо на тебя. Зубы у неё плотно сжаты, а единственный глаз сверкает неудержимой ненавистью.        И она молчит.        — Отличный день сегодня, человек, — замечает через некоторое время Папирус. Он явно наслаждается моментом, и замечает любые твои попытки как-то изменить ситуацию. Острие его кости неизменно направлено тебе в грудь, а меч царапает пол. — Ты понимаешь всю его важность? Сегодня… мы получим последнюю душу. Сегодня. Наш мир будет освобождён.        Его слова со стороны его союзников вызывают бурное одобрение, и ты даже слышишь аплодисменты. Папирус смотрит на тебя свысока, и его череп искажает жуткая ухмылка.        — Сегодня… и сейчас.        Ты закрываешь глаза.        Наверное, снова перезагрузка… жаль.        Сквозь плотно сжатые веки ты видишь какую-то красную вспышку, и тихий скрежет. Ты опасливо приоткрываешь глаза.        Санс стоит прямо перед тобой, и вас, как щитом, закрывает одна из его атак — гигантский череп дракона, Бластер Гастера. Кость Папируса, которая должна была убить тебя, процарапала и даже оставила небольшую трещину на бластере, но не пробила.        Могильное молчание длится несколько секунд. Ты успеваешь подняться, и Санс выставляет руку, не давая тебе выйти.        — Стой там, милая, — спокойно говорит он. — Я разберусь.        — Только не рань никого, — едва слышно шепчешь ты. Однако в этой тишине всё слышно слишком громко, поэтому эти слова слышны всем.        — Не буду, — коротко отвечает Санс.        Снова несколько секунд тишины и неподвижности.        — Санс, уйди, — мертвенно-холодным голосом произносит Папирус.        — Ни за что. — Санс усмехается, и бластер исчезает, ничего не оставляя между братьями. — Я не отойду.        — Санс, уйди, и ты не пострадаешь.        — А до этого я не страдал, да? Хах… Как интересно. — Глаз низкого скелета начинает понемногу светиться алым цветом, и по костям на ладони привычно начинают бежать маленькие паутинки магии. — Я не отдам тебе Фриски.        — Не будь упрямым, бесполезный мешок костей. — Папирус будто рубит слова, отделяя каждое слово от следующего, и он явно раздражён. — Если ты не хочешь по-хорошему…        Он едва успевает поднять руку, как по помещению неожиданно разносится невероятно сильная волна магии, так знакомой тебе — ярко-красной и резкой, и ты видишь силуэты бластеров, зависших над землёй по кругу, отрезая вас троих от остальных.        — Я сказал, блядь, нет!        …Многих откидывает взрывной волной, и многие теряют сознание — настолько сильный удар. А некоторые достигли стен, сильно ударившись о них. Ты, оглянувшись, понимаешь: все они из тех, кто был подчинён Папирусу. Только Гриллби почему-то спокойно стоит рядом с Меттатоном, и сам Папирус удержался на ногах, только отъехав немного назад.        Санс сжимает ладонь в кулак, полыхающий ярко-красным пламенем, и он…        Абсолютно спокоен.        — Не трогай Фриск, ты, больной ублюдок, — ровно произносит он.        Ты мягко кладёшь руку ему на плечо, и Санс нежно улыбается тебе.        — Не переживай, цветочек, я не раню его.        — Санс! — Голос Папируса разрезает воздух, и сам Папирус делает шаг вперёд, но тут же отступает — бластер выжигает небольшое пятно прямо перед ним. Капитан чертыхается и разъяренно смотрит на Санса, но низкий скелет и не шевелится. Только стоит и спокойно смотрит на него. — Ты же раньше ненавидел человека!        Кости появляются из ниоткуда и летят прямо на тебя, но Санс делает легкий взмах рукой. Они исчезают.        — А теперь люблю. — Он ухмыляется, и ты узнаёшь старого-доброго (или же не очень доброго) Санса, так любившего усмехаться этой улыбкой — насмешливой, высокомерной. Только теперь в ней есть что-то… величественное.        Ты не можешь налюбоваться им.        — Санс, блядь!        Папирус в который раз срывается с места, и в конце концов его просто обездвиживает магия. Ухмылка Санса подрагивает, и ты тихо шепчешь:        — Он твой брат.        — Я помню, милая, — хмыкает он. — Помню. Просто сложно это помнить.        — Отпусти его… прошу.        Огоньки в глазницах Санса перемещаются, и теперь скелет смотрит прямо на тебя.        — Он может тебя убить.        Ты видишь, как Папирус пытается выбраться из-под власти магии, и у него это почти получается, так что ты киваешь:        — Да. Отпусти.        — Ты чокнутая, — чуть ли не благоговейным тоном слышится тихий голос Андайн.        Ты тихо улыбаешься.        Папирус отступает назад. На удивление. Он низко опустил голову, и он с хрустом сжимает кулаки, и тебе так хочется подойти к нему и как-нибудь успокоить, но ты знаешь: нельзя. Он убьёт тебя, не глядя, и ты прекрасно это понимаешь.        — Ты ведь никогда не слушал человека, Санс, — шипит он в ярости. — Почему, чтобы вбить в твою тупую черепушку прописные истины, мне приходится сражаться с тобой?! Почему, блядь, Санс?! Ты не должен защищать этого человека! — Папирус вскидывает голову, и огоньки в его глазницах сверкают ярко-оранжевым цветом. — Ты должен убить её! Она должна слушаться тебя, а не ты её! Ты, блядь, просто слуга…        — Перестань.        — Заткнись! — Капитан даже не смотрит на тебя, невидящим взглядом уставившись на плитку пола. — Ты не можешь говорить. Ты… — Его голос падает, и он с ненавистью шипит: — Изменила моего брата. Отобрала его у всех. Моего брата больше нет, и ты, человек, в этом виноват!        Он в который раз пытается атаковать, но атака лишь с гулом ударяется о прозрачно-зелёный щит. Андайн подмигивает тебе, стоя среди толпы. Ты едва заметно киваешь ей.        — Зато у меня всё ещё есть брат, — звучит в зале голос Санса.        Папирус не хочет верить.        Ты наконец понимаешь, для чего это всё было затеяно.        Всего лишь доказательство того, что ты всё это время желала плохого монстрам, а в особенности…        Его дорогому брату, которого Папирус оберегал всё это время.        Сладкий запах цветов разносится в воздухе.        — Я знаю, милая, я знаю, — кажется, отвечает на твои мысли Санс.        Повисает тишина, и ты слышишь привычный шорох мантии за спиной — кажется, где-то там был Азгор. Ты успеваешь это отметить только краем сознания. А всё потому, что тебя отвлекает другой, оглушающий звук.        Где-то слышен громкий взрыв, и в коридоре пролетает огромный огненный шар. Ты ошарашенно округляешь глаза. Лишь у двоих была такая магия в этом Подземелье, и если один из них находится здесь…        — Дитя!        Ты срываешься с места и с разбега бросаешься в объятия к Ториэль, обнимая её со всех сил и зарываясь носом в мягкую шерсть, вдыхая такой уютный и домашний запах выпечки и старых книг.        — Мамочка, — шепчешь ты, уже начиная хныкать, и Ториэль мягко поглаживает тебя огромной лапой по голове.        — Тише, дитя моё, — ласково отвечает она. — Ты в безопасности. Я защищу тебя.        — Королева?..        — Замолчи, Дриимурр, — обрывает Ториэль на полуслове Азгора. Голос её звучит жёстко, и ты слышишь тихий хмык Санса позади себя. — Ты уже успел ранить это невинное дитя.        Эти слова звучат из её уст, как ужасное обвинение, и ты жалобно смотришь на Ториэль, молчаливо призывая её быть помягче.        — Я не… — Она замолкает, глядя на тебя с серьёзным выражением морды. — Откуда у тебя столько цветов, дитя?        — Всё позже, мам, — ты улыбаешься ей и наконец отпускаешь, сразу, однако, хватая за руку.        Когда ты разворачиваешься, все смотрят на вас ошарашенно. Глазами ты выискиваешь самых дорогих твоему сердцу монстров, и находишь почти сразу. Андайн стоит совсем недалеко, и взгляд у неё очень красноречивый — настолько, что ты почти слышишь её слова «вот такое продолжение мне определённо нравится». Санс же привычно прячет в карманах кисти рук, глядя на тебя с всё той же нежной улыбкой. Ты видишь, как на его скуле медленно распускается золотой цветок, но монстру, кажется, плевать.        Меттатон стоит дальше всех. Он удивлённо смотрит на тебя, смущённо приподняв брови в немом вопросе. Ты даришь ему тёплую улыбку и скользишь взглядом дальше.        Обособленной кучкой стоят псы, и все, как по команде, легко отдают тебе честь. Малый и Большой Псы только слегка приподнимаются, тихо тявкнув, и снова укладываются на пол, постукивая хвостами по нему.        Совершенно с другой стороны стоит Альфис, и она никак не реагирует на твой взгляд, только слегка прикрывает внезапно заблестевшие глаза. Тебя всё ещё тянет рассмеяться… ну, что ж, по крайней мере, одно дело сделано.        …В зале очень много и недовольных.        И Азгор, Королевская Стража из Хотленда, и многие монстры оттуда же, и Маффет, и сам Папирус — все они выглядят раздражённо, переминаются с ноги на ногу (с лапы на лапу), и ты чуть сильнее сжимаешь лапу Ториэль, цепляясь за их недовольные выражения лиц взглядом. Тебе практически автоматически становится грустно, и Ториэль мягко сжимает твою ладонь в ответ.        — Почему-то мы в меньшинстве, — хмуро замечает Азгор, нарушив тишину. — Что ж. Я умею принимать поражение.        Его трезубец со звоном падает на пол, и король прожигает тебя взглядом какое-то время. Потом закрывает глаза. И больше не смотрит. Папирус, оглянувшись на Азгора, высокомерно вздёргивает голову и выходит, чеканя шаг.        — Значит, мы победили, — довольно тянет Санс после паузы. Ториэль слегка вздрагивает, услышав его голос, и заинтересованно вглядывается в скелета. — Что ж, это было убийственно сложно, я думаю.        Монстры негромко смеются, и Андайн восклицает:        — А ты всё не меняешься, мешок костей!        Санс легко пожимает плечами, прикрыв глазницы, и воительница широким шагом подходит к нему, о чём-то его увлечённо расспрашивая. Какое-то время ты следишь за ними, потом дёргаешь Ториэль за руку и жалобно смотришь на неё:        — Ма-ам, — тянешь ты, и дракониха удивлённо смотрит на тебя.        — Да, дитя?        — Давай подойдём к его Величеству? Пожалуйста?        Ториэль хмурится, явно не одобряя твоей просьбы.        — Девочка моя, ты ведь понимаешь, что мы не очень ладим…        — Да, я понимаю. — Ты улыбаешься ей. — И всё же…        Она тяжело вздыхает, слегка качает головой и широким шагом идёт вперёд, ни на кого не оглядываясь, хотя многие монстры проводят её заинтересованным взглядом. Задерживается Ториэль только рядом с Сансом, и тот, повернув голову в её сторону, кивает.        — Я тебя узнал, Леди, — хмыкает он.        — Твои шутки всё так же ужасны, Санс, — морщится Ториэль, и скелет растягивает улыбку ещё сильнее:        — Но они всё ещё смешат тебя. Клянусь, я слышал, как ты смеялась.        Ториэль холодно приподнимает бровь и недовольно рыкает, обнажая передние клыки:        — Я не смеялась, скелетон.        Санс насмешливо смотрит на неё.        — Не скалозубьтесь, королева. Вы знаете, что это не так.        — Санс, ты невыносим.        Ты тихо хихикаешь, наблюдая за этой сценкой, а потом всё же тянешь Ториэль, настаивая на том, чтобы идти дальше. Андайн успевает шепнуть тебе: «Так было всегда, даже в детстве», и дракониха, услышав её слова, награждает её разгневанным взглядом.        …И вы всё же подходите к Азгору.        Он стоит неподвижно, и плащ, как и раньше, закрывает его практически полностью. Когда вы останавливаетесь рядом, король уже следит за тобой взглядом, поблескивая янтарно-чёрными глазами.        На Ториэль он не смотрит.        — Скажи лишь одно, человек, — говорит он негромко, — что ты сделала, чтобы они настолько подчинялись тебе?        Ты легко качаешь головой.        — Они не подчиняются мне, — отвечаешь ему. — Они мне помогают. Я не искала слуг, и я нашла друзей.        На себе ты чувствуешь внимательный взгляд драконихи, и она медленно произносит:        — А раньше ты не была такой разговорчивой, дитя. И, тем более, смелой.        Твоя рука дёргается к цветам на глазу.        «Что-то последний раз ты была настолько смелой в присутствии своего глупенького дружка Цветика».        Ох. Да. Ты ведь всё ещё можешь всё исправить.        Так что ты спокойно смотришь на Ториэль, удивлённо наблюдающую за тобой:        — Все могут измениться. Особенно… в хорошую сторону.        Вы ненадолго замолкаете, но ты не спешишь уходить, чувствуя, что что-то сейчас должно произойти. Что — ты не знаешь, но всё же медлишь, оставаясь на месте. Гул вокруг вас то нарастает, то убывает, и монстры тоже остаются в зале… почему — ты не знаешь.        Видимо, что-то всё же должно произойти.        Азгор тяжело вздыхает и с толикой уважения смотрит на тебя, пусть и с прежней холодностью.        — Как я говорил, я умею признавать поражение, — произносит король. — После такого постыдного поражения я не смогу больше править Подземельем. Учитывая их глупость, — он бросает раздражённый взгляд на монстров, — они будут этому только рады. Так что, снимаю корону, чересчур странный человечишка.        Он действительно резким движением срывает с головы корону и отдаёт её тебе, опуская голову, словно и действительно поражённый. Ты ошарашенно смотришь на него, онемевшими пальцами держа в руках украшение, и Ториэль рядом с тобой хмыкает:        — Неужели, Азгор, ты научился уступать кому-то хоть что-то?        — Уже давно, жена, — раздражённо отвечает Азгор, на секунду зло взглянув на неё. Ты слегка удивлённо приподнимаешь брови и поворачиваешься к Ториэль.        — Мы женаты, — поясняет она, краем глаза, видимо, заметив твоё движение. — Ещё с молодости, если её таковой можно назвать. Знаешь, дитя, — дракониха поворачивает голову в твою сторону и неожиданно пронзительным взглядом смотрит на тебя, — мне куда интереснее, что ты будешь делать с короной.        Ты отпускаешь её лапу и несколько секунд вертишь кусок металла в руках, не решаясь сделать то, что давно уже запланировала. А потом твоё лицо освещает почти что весёлая улыбка, и ты, развернувшись, зовёшь:        — Санс!        Голос у тебя негромкий, можно сказать, даже тихий, но скелет оборачивается мгновенно и говорит пару слов Догамию и Андайн, которые разговаривали с ним. И через пару секунд оказывается прямо рядом с тобой, кажется, использовав телепортацию — ты не совсем уверена.        — Да, цветочек? — он привычно улыбается.        — Не называй её так, — резко замечает Ториэль, недобро прищурившись. — Это грубо.        — А ей всё нравится. — Санс насмешливо фыркает и обращается уже к тебе: — Верно, цветочек?        — Угу! — Ты тихо смеёшься, а потом раздосадованно трясёшь головой, понимая, что отвлеклась от главной темы. — Санс, наклонись, пожалуйста.        Он недоумённо приподнимает надбровную кость, но всё же немного наклоняется, оказываясь совсем рядом. И ты аккуратно надеваешь на него корону, стараясь не сильно задевать цветы — что невероятно радует, корона чуть-чуть велика. Санс, отступив на шаг, в раздумье прикасается к металлу фалангами пальцев, и в конце концов ухмыляется:        — Что ж, цветочек, если тебе так угодно — хорошо. — Ты хихикаешь, а он добавляет: — Но корона и для тебя нужна.        — Хорошо-хорошо, — ты киваешь. — Всё ради тебя.        Азгор и Ториэль синхронно и очень раздражённо вздыхают, наконец радуясь окончанию вашей «милой» сценки, и Ториэль замечает, что где-то должна была быть и её корона — более тонкая и изящная, чем короля Азгора. «Если ты, конечно, её ещё не уничтожил в порыве гнева», — с явной язвительностью говорит она мужу. А потом внезапно останавливается и снова внимательно смотрит на тебя. Это не к добру, и ты прекрасно понимаешь это. Сейчас будет вопрос, на который тебе явно придётся отвечать.        — Что же ты тогда собираешься делать с нашим народом, Фриск? — Она заметно переходит на твоё имя, и ты прямо чувствуешь всю серьёзность ситуации.        — Я… я думаю, это стоит сказать всем? — неуверенно говоришь ты.        Ториэль ничего не отвечает тебе, только гулко хлопает в ладоши, привлекая внимание монстров. Они замолкают, повернувшись к ней, и ты выходишь вперёд. Делаешь глубокий-глубокий хриплый вдох и медленно выдыхаешь воздух.        — Я надеюсь, сегодня хороший день для многих из вас, — начинаешь ты, оглядывая небольшую толпу. Где-то вдали ты замечаешь Меттатона с направленной на тебя камерой, и он ободряюще кивает тебе. Ты слегка воспаряешь духом и чуть уверенней продолжаешь: — Сегодня, я, человек, добралась до Барьера, пройдя через всё Подземелье. Когда я шла, когда я была здесь, я нашла множество отличных друзей. Я нашла ту, которая научила меня никогда не разочаровываться в вас. Та, кто меня тренировала, та, кто смогла укрепить мой характер. Андайн, — ты улыбаешься ей, — я рада, что встретила тебя тогда в Вотерфолле. Ты стала моим учителем. И… — Ты ещё раз вздыхаешь. — Я нашла здесь монстра, которого полюбила. Благодаря ему я смогла дойти, не сдаться. И он защищал меня невероятное количество раз. — Ты легко берёшь Санса за руку, и он сжимает в ответ. — И это Санс. Я не знаю, как много из вас одобрят моё решение… но… сегодня, всего какие-то минуты назад, король оставил свой пост.        По залу разносится шёпоток, и ты терпеливо ждёшь, пока он закончится, незаметно пытаясь поправить лепестки, щекочущие тебе шею и как-нибудь сделать так, чтобы горло хоть немножко перестало болеть.        Санс замечает это.        — И Фриск решила, что лучшей кандидатурой на его пост окажусь я, — продолжает он звучным голосом. — А потом с весёлым хмыком добавляет: — В чём я, кстати, не очень-то и уверен. Что ж… Королём буду я, королевой же станет сама Фриск. И это — официально с этого момента, и, возможно, даже раньше.        Монстры галдят нестройным гулом, но большей частью — радостно. Ты наконец произносишь:        — Андайн принимается обратно в Королевскую Стражу. Меттатон, полагаю, ты должен вести выпуск новостей помимо своего развлекательного шоу. Маффет, выпиши сумму всего, что нужно для твоих паучков, и из королевской казны тебе выдадут эту сумму. Все остальные — на своих местах, если есть вопросы, зал всегда открыт.        — Будет открыт, когда здесь будут двери, — хмыкает Санс.        — Нева-ажно, — обиженно бурчишь ты в ответ.        Бывшие король с королевой удовлетворённо кивают на вашу небольшую речь, а вы с Сансом тут же оказываетесь окружены небольшой группкой монстров, которые даже ранее сражались с вами. Теперь же они любопытствуют об изменениях, которые будут произведены, о том, что же будет теперь, и что будет дальше.        «Это», — думаешь ты, — «начало».        …По записям бывшего учёного, РЕШИТЕЛЬНОСТЬ действительно способна на всё. Ты перебираешь исписанные бумажки, и почерк там истинно каллиграфический — разве что мельче, чем обычный. Каждая датирована тем или иным днём, но несколько в необычной манере — день первый, день второй, день третий… Иногда они обрываются. Иногда в один день делается коротенькая запись в пару строк.        Записи прерываются на двести одиннадцатом дне.        Ты задумчиво вглядываешься в ставшие неаккуратными слова, в углу страницы — пятно, на вид — от кофе. Строки тут написаны неровно, то кривой линией поднимаясь вверх, то резко падая вниз. От этого читать сложнее, но ты всё же пытаешься разобрать.        Контролировать всё сложнее.        Я пытаюсь.        Но, кажется, нужно ещё что-то.        Для баланса не хватает души.        Где её взять?        Где её взять?!        Ядро начинает потрескивать, где-то внутри него я слышу нечто вроде взрывов. Если я не успею… весь мир будет обречён на гибель. Наш мир.        Дальше неразборчиво.        Ты откладываешь записку и берёшь другую — совершенно наугад. Сто шестьдесят третий.        Я провёл ряд опытов с РЕШИТЕЛЬНОСТЬЮ.        Это заинтересовывает тебя, и ты начинаешь читать внимательнее:        Сколько бы я ни пытался, РЕШИТЕЛЬНУЮ ДУШУ так просто не сломить. Все остальные души обладают этим качеством в той или иной степени… но эта… Она опасна для всех нас. РЕШИТЕЛЬНАЯ ДУША соединяется вновь и вновь, сколько бы она ни умирала. Что-то держит её здесь, и я пока не знаю, что. Недавно сюда упал человек. Кажется, он РЕШИТЕЛЕН. Я думаю, стоит попробовать.        Сильно нахмурившись, ты начинаешь перебирать остальные записи, ища следующую. Спустя минут пять она всё же находится.        Человек долгое время не соглашался, но, в конце концов, всё же согласился. Мы ввели ему небольшую дозу РЕШИМОСТИ, но, кажется, раствор был уже с чем-то смешан. Когда я проверял его остатки, обнаружил откуда-то в нём сок золотых цветов. Откуда? Никому не нужно цедить со стольки цветов сок только для того, чтобы добавить его в раствор РЕШИМОСТИ. Только… разве что… если они живые.        Сто шестьдесят пятый день.        Они живые.        Сто шестьдесят шестой день.        Человек примчался в лабораторию в сильном состоянии страха, и рассказал про перезапуски. Теперь я понимаю, какого чёрта этот день повторился. Человек указал на цветок на своей руке, и заявил, что он пророс прямо в нём после этого перезапуска.        Я проверил.        Это действительно так.        Сто семидесятый день.        Я не знаю, как, но… человек погиб.        Принц говорит, что это его вина.        Стоит ли ему верить в этом?        …Ты с усилием откладываешь записку.        Это не было случайностью, и, Чара, попавшая в пустоту, место, где пересекаются все вселенные… смогла связать их все. Перемотала одним-единым клубком корней, и теперь все Фриск — такие же, как и ты, или другие, находящиеся в ответвлениях этой вселенной… покрываются цветами.        Те, кто отчаянны.        Те, кто напуганы.        Те, кто боится.        И ты — одна из них.        Санс внимательно слушает твой короткий рассказ, а потом коротко кивает:        — Я знаю.        Ты удивлённо приподнимаешь бровь.        — Знаешь?        — Я работал с ним, — просто отвечает скелет. — Множество раз. Был сумасшедшим подростком, вечно лезущим под руку, но после помощи с каким-то прибором он всё же взял меня на обучение. И не спрашивай, почему. Я не знаю.        Ты вздыхаешь.        — Я и не буду.        Маффет приносит тебе длинное платье с вышитой руной, и ты удивлённо крутишь его в руках в немом изумлении. Его ткань — мягкая и струящаяся, и цветам никакой дискомфорт приносить не должна. Плечи открыты, и держатся лишь на лёгких лямках, а на талии ткань чуть-чуть стянута. Паучиха крутится вокруг тебя, ожидая реакции, и ты благодарно улыбаешься ей.        — Оно прекрасно, Маффет, — говоришь ты. Она довольно хихикает.        — У-фу-фу, королева, оно было сшито лично для вас, — говорит она, изящно складывая все три пары рук. — Носите его с вашим плащом, я и его слегка украсила.        Ты склоняешь голову.        — Спасибо, Маффет. Я в неописуемом долгу перед тобой.        Она снова хихикает и уходит, стуча крохотными каблуками.        — Да заткнись ты, блять, уже, Папирус! — Санс раздражённо мерит шагами зал, ни на секунду не останавливаясь. Ты наблюдаешь за этим уже долгое время, так что тебе привычно. Только подпираешь голову кулаком, устало ожидая. — Сколько тебе ёбаных раз говорить, что нельзя настолько сильно изматывать своих подчинённых!        — Да что ты понимаешь, мешок с костями, — презрительно бросает Папирус, и Санс резко разворачивается. Ты видишь красное свечение, и поспешно вскакиваешь с трона, чтобы остановить низкого скелета, но тот реагирует уже даже на звук. Медленно гасит свечение магии и тяжело вздыхает. Бросает на тебя какой-то грустный взгляд и снова смотрит на Папируса.        — Я-то понимаю, брат, — спокойно отвечает он. — Я, в отличии тебя, король.        — По милости человека?        Ты не выдерживаешь и тоже тяжело-тяжело вздыхаешь.        Медленно спускаешься по ступеням, ведущим к тронам, и подходишь к капитану, став чуть впереди Санса.        — Милый Папирус. — Ты нежно улыбаешься, стараясь быть как можно более спокойной, потому что, как ты уже поняла, любая вспышка любой эмоции его приводит в ярость. — Прошу, успокойся. Ты действительно несравненный капитан, и мне некем будет тебя заменить, если вдруг наша стража взбунтуется. А она очень недовольна. — Ты слегка склоняешь голову набок, вопросительно глядя на высокого скелета: — Может быть, ты чуть-чуть уменьшишь нагрузку? Пожалуйста, милый Папирус. Это сделает тебя ещё лучше, чем сейчас.        Папирус смотрит на тебя мрачно, видимо, не очень доверяя твоим словам. А потом неожиданно гордо приподнимает голову и отвечает:        — Конечно, Великий и Ужасный Папирус выполнит вашу просьбу, ваше величество!        Ты тихо хихикаешь, прикрывая ладонью рот.        — Спасибо, милый Папирус, — отвечаешь ты ему.        Что ж, это стоило многих перезапусков, когда он убивал тебя внезапными атаками. Тех перезапусков, после которых ты долго не могла успокоить Санса, а ситуация становилась всё напряжённей.        — Ну ты, малявка, и продвинулась, — громоподобно смеётся рыба и сгребает тебя в грубо-приятельское объятие. — Как вспомню того зашуганного червячка и как посмотрю на тебя — аж душа радуется, ну честное океаническое!        Ты едва хрипишь что-то в ответ, и рыба отпускает тебя. Грудная клетка у тебя после такого долго-долго болезненно ноет, но из-за должности заместителя капитана Андайн не может слишком часто приходить к тебе. Если не считать каждодневных официальных рапортов, конечно.        Королевская Стража со звоном расставляет своё оружие в небольшой гостевой комнате — ты попросила Меттатона специально устроить всё для таких небольших посиделок, потому что… потому что ты действительно чувствуешь. Ты становишься всё слабее. И тебе нужно всё больше решительности… и всё больше времени.        Которого уже не хватает.        Катастрофически не хватает.        И ты ценишь каждую секунду, проведённую рядом с твоими друзьями. Андайн не замечает того, что происходит… вроде бы. Не замечает. Ты не уверена.        Ты лишь надеешься.        — Санс, мы можем пойти в Сноудин?        — Пойти? — изумлённо отзывается Санс. — В Сноудин?        Ты со вздохом закатываешь глаза.        — Ох, ладно, телепортироваться. Да, в Сноудин.        Скелет с удивлением смотрит на тебя, но лишь кивает и телепортирует вас обоих к их дому. Ты слегка покачнулась, потеряв равновесие. Санс аккуратно подхватывает тебя, и ты с улыбкой киваешь ему. А потом, нахмурившись, пытаешься прикинуть расстояние, которое нужно пройти до нужного места.        Расчёты тебе не нравятся.        — Не можешь ли поближе к тем воротам? — спрашиваешь ты с надеждой. — Там, где мы впервые встретились? Пожалуйста?        — Я-то перенесу нас. — Санс со вздохом стаскивает с себя куртку и накидывает тебе на плечи. — Одеваться теплее надо, ты не в Хотленд шла. Скажи мне только на милость, зачем тебе это? Ностальгия?        — В каком-то смысле, — пожимаешь ты плечами.        Ещё один перенос, и твой желудок, как в первый раз, совершает небольшое сальто. На этот раз ты едва не падаешь, но теперь Санс тебя и не отпускал, придерживая.        Мягко высвободившись от его крепкой хватки, ты делаешь несколько шагов, оглядываясь и пытаясь вспомнить точное место.        Кажется, это было ближе к мосту.        Так что ты поворачиваешься и шагаешь обратно, резко затормозив на одном из шагов.        Да, именно здесь.        — Да что с тобой, милая? — звучит удивлённый голос Санса. Ты мягко улыбаешься ему:        — Можешь отойти на пару шагов?        Он кажется ещё более сбитым с толку, но машинально делает два шага назад, не отрывая взгляда от тебя. Ты благодарно киваешь, скидываешь куртку (её тут же подхватывает магией Санс) и пытаешься вспомнить… Ты сидела. Определённо. Так что ты опускаешься на холодный снег, аккуратно расправив платье, и прикрываешь глаза.        Это воспоминание всегда преследовало тебя.        И ты совсем не уверена, что у тебя что-то получится.        Но ты обязана попробовать.        Ты пытаешься представить образ твоего давнего-давнего друга, который и до сих пор не перестал им быть. Лишь, как оказалось… ненадолго отошёл. Ненадолго исчез.        На чёртовых несколько месяцев, во время которых ты невыносимо скучала по нему.        Флауи…        Прошу, вернись.        Милый, добрый и такой заботливо-пугливый, раздражённый и такой всегда помогающий тебе Флауи.        Прошу, вернись, Флауи.        Чей-то голос зовёт тебя.        Резкая вспышка света, и твою душу что-то болезненно сжимает — настолько болезненно, что ты не выдерживаешь этой боли, складываясь пополам. Прямо как тогда. Недалеко ты слышишь резкий выдох Санса. Наверное, он тоже это почувствовал.        И ты чувствуешь, как по рукам медленно прорастают цветы.        — Ребёнок, какого чёрта ты сейчас зде…        Возмущённо-раздражённый голос Флауи резко замолкает.        Ты открываешь глаз — единственный глаз, ты только сейчас действительно хорошо это понимаешь — и смотришь, смотришь на ещё ничего не понимающее выражение лица цветка. И он в ответ всё смотрит-смотрит-смотрит, и медленно-медленно его лицо становится жалобным.        Но он ещё ничего не понял.        Ты тянешь дрожащую руку к его лепесткам и нежно касаешься их.        Реальны.        Они реальны.        — Флауи…        Ты нежно-нежно обнимаешь его, стараясь не помять лепестки и не повредить стебель. А он молчит.        — Прости, что меня так долго не было, — шепчешь ты. — Прости, Флауи.        — Я… Ребёнок, ты… Откуда у тебя столько… — Он отстраняется и испытующе смотрит на тебя. — Почему ты в этой короне? Что с тобой, ребёнок? Почему мы появились здесь?..        — Это не было перезапуском, недоразумение ты цветочное, — хмыкает Санс. Флауи с беззвучным воплем телепортируется чуть дальше от него и тянет тебя побегом:        — Ребёнок, ты в опасности! Почему ты…        И он резко замолкает.        Смотрит на вас поочерёдно и понемногу наконец начинает понимать.        — Я умер, — медленно произносит он, — а ребёнок не успел перезагрузиться. Я прав?        Ты киваешь. Санс лишь раздражённо чуть ли не рыкает:        — У неё имя, вообще-то, есть.        — Я его не знаю, представляешь, — огрызается в ответ Флауи.        — Фриск. — Ты снова слабо касаешься подушечками пальцев одного из его лепестков. Всё не можешь поверить, что он и правда реален. И правда здесь.        — Меня зовут Фриск, Флауи.        Он молчит, не отвечая.        А потом шепчет, и слёзы дрожат в его чёрных глазах:        — Зачем же ты это сделала, Фриск… Зачем…        Цветы распускаются у тебя на теле всё быстрее и быстрее с каждым днём, и ты всё лучше понимаешь, что медлить нельзя.        Есть ещё несколько вещей.        Санс знает о них.        На этот раз — знает.        И только молча смотрит на тебя.        Меттатон явно злится, подстригая тебя под то каре, которое у тебя было в самом начале путешествия. «Отрастила, а мне потом отстригай», — ворчит он, а потом бросает на ближайший стул твой любимый свитер…        Вернее, копию твоего любимого свитера.        И остальную одежду, которая у тебя была в начале.        — И зачем тебе это? — удивлённо смотрит он на тебя.        — Просто так, — пожимаешь ты плечами. — Хочу себя вне королевских забот чувствовать по-другому.        Андайн только что ушла от тебя, отшутившись тем, что все хорошие рыбки уже должны спать в такое время, и ты прикрываешь глаза, слушая тишину. Однако в голове упрямо крутится какая-то мелодия, разбивая вожделенную тишину, и ты раздражённо трясёшь головой.        …Песня начинается с пианино…        …приятный женский голос начинает петь какие-то слова.        Ты вспоминаешь, и горько-горько смеёшься, вспомнив её. Санс тут же оказывается рядом, и склоняется над тобой, и спрашивает, что случилось. Ты поднимаешь на него взгляд:        — Санс, ты помнишь ту песню, которая играла у Андайн? Когда мы танцевали?        Он ошарашенно расширяет глазницы.        — Помню, — отвечает тебе. И растягивает такую же горькую ухмылку: — Тогда я тебя понимаю.        — Санс… — Ты закрываешь глаза. — Давай станцуем, как тогда. Андайн мне отдавала записи песен, которые тогда играли… Она должна быть там.        Он лишь кивает.        Ищет нужную песню, включает на каком-то приборе — ты даже не смотришь, на каком, — и смутно знакомая мелодия начинает играть.        Санс подходит к тебе и галантно подаёт руку, улыбаясь:        — Могу ли я пригласить на танец прекрасную королеву?        Ты смущённо смеёшься:        — О, как я могу вам отказать!        И принимаешь предложение.        Тебе танцуется легко, и ты вглядываешься в ярко-красный огонёк той глазницы, что ещё не заполнена цветами, и тебе всё хочется улыбаться, улыбаться, улыбаться-улыбаться-улыбаться. Но это становится всё больнее и больнее с каждым днём: по твоей коже тонкой паутинкой проходят трещинки, и это… очень больно.        Но ты не выдерживаешь и тихо смеёшься.        — Я тебя тогда боялась, — нежно говоришь ты.        — А ты меня невероятно раздражала, — отвечает Санс. — Я дождаться не мог, когда закончится эта песня. Старался представлять, что я разношу этот компьютер к… чертям.        Ты снова смеёшься.        — И я, кстати, совершенно не умею танцевать.        — Я сам только основы знаю.        Снова тихий смех.        — Мы, кажется отличная пара.        — Ты ещё и сомневалась?        — Ох, нет, конечно…        — Знаешь, говорить такое мне было очень фрисково.        — …Санс…        Пустота встречает тебя холодом, невероятным холодом.        Чару ты едва видишь где-то вдали, и, когда подходишь к ней, она едва дышит.        Что ж, тебе приходится сделать это.        …Она ничего не понимает какое-то время точно так же, как и Флауи, не может понять, куда делись все её цветы, и почему ты настолько слаба. Но, когда она видит монстра-цветка, она неожиданно бросается к нему с рыданиями, и они едва разлучаются после этого.        Санс стоит рядом с тобой, и цветов на нём всё больше-больше-и-больше.        — Ты не злишься? — тихо спрашиваешь ты.        — Не-а, — равнодушно отвечает он. — Я знаю, что тебе это нужно. В конце концов… я ведь цветочный мальчик.        Флауи смотрит на него уничтожающе из-за плеча Чары.        Та, слава богу, ничего не услышала.        В Хотленде, как всегда, невыносимая жара.        Тебе уже ничего не надо говорить Сансу — он и сам без слов переносит вас в нужное место. Ты сосредотачиваешь всё своё внимание, всю свою память на том улыбающемся черепе-лице, широкой трещине и странных дырах в руках…        …Просыпаешься ты уже совершенно в другом месте, и сначала думаешь, что это — пустота. Приподнимаешь руку, и понимаешь.        Ты её не видишь.        Ты пытаешься что-то понять наощупь, и ты, оказывается, лежишь на своей же постели. Одеяло нещадно смято, и ты едва можешь понять, где какой конец.        Вдали слышатся голоса, и ты узнаёшь в одном Санса, а другой… другой ты не знаешь. Мужской голос, жутко и странно звучащий. Кажется, ты его слышала, но… не можешь вспомнить, у кого.        Слышится звук распахиваемой двери, и оба останавливаются у твоей постели.        — Санс? — спрашиваешь ты с надеждой.        — Да, милая. — К твоей щеке что-то прикасается, и ты узнаёшь его пальцы. — Как ты?        Тебе хочется ответить, что всё хорошо, что всё отлично, но слёзы всё равно льются у тебя по щекам, а ты улыбаешься, всё улыбаешься ему.        — Санс. — Ты смотришь в чёрную пустоту, ничего не видя, и всё равно перед твоим внутренним взглядом возникает поражённое лицо скелета. — Я тебя не вижу. Я тебя больше не вижу.        Ты чувствуешь, как по щекам скатываются тёплые капли, а губы кривятся в горькой усмешке.        Ты больше не видишь его. И не сдерживаешь глухие рыдания, прорвавшиеся наружу.        — ЭтО шО К, — говорит другой голос почти расстроенно. — ОНа ОП ра ВиТС я…        — Док, мне нужно, чтобы она оправилась сейчас!        — в оЗЬ мИ СЕб я В рУКи, С АнС, — холодно отвечает голос. — Я пО МоЧ ь ЗД есь не м оГу.        Им оказывается Гастер, и Гастер действительно помогает тебе — старается говорить поменьше, чтобы не пугать тебя лишний раз, водит по коридорам замка, позволяя лучше узнать его.        Вокруг тебя всегда много монстров. Если нет монстров — всегда рядом есть Чара.        Ты присутствуешь в тронном зале, решаешь проблемы, внимательно-внимательно слушаешь, а перед глазами всегда стоит образ монстра, который это рассказывает. И Андайн, когда впервые пришла с рапортом, запнулась на полуслове и ошарашенно спросила: «Ты… больше не видишь?»        Папирус на неё недовольно зашикал.        А потом, после рапорта, первый оказался рядом и осведомился о твоём здоровье.        А оно плохо.        Дни летели.        Санс помогал ей, а она, ничего не видя, каким-то образом оказывалась везде, где нужно было решение проблемы.        Когда могла ходить.        Потом всё стало хуже.        Она ослабела.        Как-то она просто не смогла встать с постели, и её пришлось какое-то время переносить на руках, чтобы посадить на трон.        Потом стали переносить диван, на котором она лежала.        А Санс находился рядом, переводил её слабые слова, переводил её жесты, когда она перестала разговаривать, потому что её голос стал совсем тихим, а сам держался уверенно и сильно.        А когда она не видела, он заходил в любую попавшуюся комнату, сгибался пополам и шипел от боли, едва сдерживаясь от того, чтобы содрать все цветы, причинявшие такую невыносимую боль.        На него было больно смотреть.        Он «жил».        В переносном смысле.        И лишь Чаре и Гастеру были видны признаки медленной смерти, но они… надеялись. Всё ещё надеялись.        Чара — от незнания.        Гастер — в надежде на чудо.        Это случилось неожиданно.        Был самый обычный день, но… перед глазами Санса ярко встало поле золотых цветов, и скелет на секунду потерял мысль, о которой как раз думал. По привычке он провёл ладонью по лепесткам цветов на черепе, и пошатнулся.        Боль, невыносимая боль.        И он рванул к Фриск.        — Я тоже это видела.        Ты всё ещё ничего не видишь, но… кое-что тебе хочется однозначно.        — Санс?        Он мягко берёт тебя за руку.        — Да, милая?        Тут же болезненно сжимает ладонь, и ты знаешь: просто он почувствовал ту же вспышку боли, что и ты.        — Я хотела бы умереть на том поле золотых цветов. Оно почти у Барьера.        — Я знаю, милая. Я знаю. — Санс берёт тебя на руки, и ты обвиваешь его шею — настолько, насколько можешь, и чувствуешь, как он несёт тебя куда-то. В воздухе всё сильнее разливается аромат золотых цветов, а ты уже и привыкла к нему.        Так что когда ты оказываешься на мягкой не то траве, не то как раз-таки тех лепестках, ты чувствуешь себя их частью.        Ты слышишь, как Санс садится рядом, а потом напротив тебя что-то шуршит — он лёг. Потому что ты сама не можешь сидеть. Тебе тяжело. И ты знаешь…        …что скоро всё закончится.        — Я бы так хотела тебя ещё раз увидеть, — выдыхаешь ты.        — Цветочек, тише. — Он снова сплетает свои пальцы с твоими, и дыхание у него становится всё таким же хриплым. — Не позволяй мне стать таким же бесхребетным, как раньше.        — Прости.        Ты молчишь, и сознание медленно ускользает от тебя.        Сколько раз ты думала, что всё — наступает конец… а он наступает только сейчас.        — И всё же… я бы так хотела.              Примите маленький подарок.              Маленькое исключение для вас двоих.        Голоса тихо шуршат, повторяя эти фразы, и снова боль, яркая вспышка, и…        Перед тобой — лицо Санса.        Без цветов. Всё тот же белый череп с маленькими трещинами, вся та же острая ухмылка, всё тот же золотой зуб. Все те же любимые глаза.        — Милая, — шепчет он.        Ты счастливо смеёшься ему в ответ. И Санс слабо-слабо сжимает тебе ладонь, неуверенно улыбаясь тебе. Ты впитываешь каждый сантиметр его внешности, запоминая, чувствуя, л ю б я.        Подарок судьбы, думаешь ты, как нельзя кстати.        — Ты всё так же прекрасна, милая, — шепчет Санс.        — А ты всё так же красив, мой король, — отвечаешь ты, и за коротким выдохом всё исчезает.        — Я люблю тебя, милая.        — Как и я.        …проснётесь ли вы когда-нибудь?        — Санс, какого чёрта ты свалил…        Андайн запинается и едва не падает, увидев.        Цветы на телах влюблённых медленно сморщиваются, умирая, как и владельцы.        — Н-нет…        Голос Андайн срывается, и она подрывается с места, бежит обратно, и захлёбывается отчаянным криком:        — Нет, нет, нет, НЕТ!        — Что — Санс? Андайн, ты, должно быть, перенервничала… Не ори в трубку, здесь я — капитан. С-стой, что? С ним что?        — Флауи, прими звонок, пожалуйста. Ох… Флауи? Азриэль?.. С ними что?..        — …У меня съёмка, дорогуша… В каком это смысле, прервать её? По какому поводу? Смерть? Дорогуша, ты что-то путаешь, у нас давно не было смертей… ЧЬЯ? Блуки… Наши Фриски и Санс…        …Они стоят все вместе.        И чего-то ждут.        Цветы давно опали с них, и оба они… они улыбаются. Держат руки сплетёнными и улыбаются, словно глядя друг на друга.        — Да быть этого не может, — сипло шепчет Андайн. — Этого не может, к чёрту, быть!        Она порывается схватить Папируса и всё вопит: «Это ведь твоя грязная шутка, да?! Это твоя грязная шутка!»        А он и сам бы рад был.        Всю жизнь ненавидя брата. Всю жизнь его презирая. Только сейчас понять, насколько важной частью жизни он был. И не успеть сказать так многое, не успеть сказать столького…        Да быть этого не может.        — Бедное дитя. — Ториэль цепляется за лапу мужа, едва удерживая равновесие. — Бедное дитя…        — Она прожила хорошую жизнь, — мрачно возражает ей Альфис.        Гастер молча кивает, соглашаясь. В руках у него — две капсулы с двумя душами. Одна душа — душа Санса, которая почему-то осталась, и… душа Фриск.        — Я… сейчас, — хрипло говорит всем Меттатон, и в соседнем коридоре слышно, как он настраивает оборудование, которое вечно таскает с собой, и монотонным голосом сообщает о смерти нынешних королевы и короля.        Гул, что был слышен из небольшого городка рядом с замком, мгновенно затихает.        — Этого быть не может, — шепчет Папирус.        — Ребята? — Чара впервые подаёт голос, и он абсолютно спокоен. Хотя бы на вид. — Не можете ли вы уйти из замка? Ненадолго?        Они понимают.        И уходят.        Гастер говорит, что останется в Подземелье на какое-то время. Незаконченные дела, со скупым смешком замечает он, и ему ничерта не весело.        …А вскоре Барьер был разрушен.