Неубиваемый

Савада почувствовал головокружение, тошноту и ноющую боль в ноге. Кто-то тащил его на плечах с двух сторон так, что носки его обуви волочились по земле. Он слышал голоса, судя по всему, двоих парней. Тот, что слева, был ему знаком, к тому же, от него привычно пахло знакомым Пал Мал. – ..пай? Сенпай, ты слышишь? – Твою мать, Савада, не отключайся. Мы почти дошли до твоего сраного Джессо. Его глаза на мгновение открылись, скользнули по нервному и озабоченному лицу человека, дымящего у него под носом. Такие же нахмуренные брови, морщинка между ними и привычная сигарета в уголке губ. Тсунаеши почему-то захотелось забрать её и докурить, хотя он терпеть не мог сигаретный дым. – Хаято? Что происходит? Где Джотто? Гокудера не ответил. Не ответил и человек справа, которого Тсуна так и не смог разглядеть, потому что его глаза снова закрылись. Чуть позже он понял, что итальянец его попросту не услышал, так как его губы даже не пошевелились. Он не мог ими шевелить. Парень снова попытался открыть глаза или хотя бы снова ощутить боль в ноге, но тщетно. Вместо этого перед ним нарисовался лабиринт коридоров с множеством дверей. Какие-то из них были подписаны, на других выбиты номера, где-то висели таблички: «Лучше не открывать», «Не помню, что это», «Заболел раком печени», другие были распахнуты настежь, и из них слышались голоса его матери, Реборна и сотен других людей, с которыми он был и не был знаком. Тсунаёши двинулся по коридорам, сворачивая и сворачивая, стараясь не трогать двери и быстро проходить мимо открытых, особенно тех, за которыми была зловещая тишина. Наконец, когда парень повернул в очередной раз, не надеясь найти дверь с надписью «Выход», перед ним из тумана образовался маленький человек в капюшоне. Лягушка на его голове приветливо квакнула. Уж кого-кого, но точно не его он ожидал увидеть здесь. – Гадюка? Что ты делаешь в моей голове? – в его спокойном голосе чувствовалась угроза. Маммон медленно осмотрел его: ещё один клон Савада, правда, этот был постарше лет на пять-шесть. И на руках у него были странные перчатки, очень похожие на оружие для пламени. Хм, воспоминание, вышедшее из двери? Или другая личность, затерявшаяся здесь так же, как и он сам? – Не знаю, кто ты – Тсунаёши или Иэясу, но мы с тобой в одинаковом положении. Это – не твоя голова, му. Уголки его губ чуть злорадно (или истерически) приподнялись. Его лба коснулось что-то тёплое, на этом месте тут же вспыхнул оранжевый огонёк. Совсем как у него. Веки не спеша приподнялись, и двое молодых людей посмотрели друг на друга одинаковыми золотыми ободками глаз. Тот, что был блондином, убрал руку от чужого лица и приветственно улыбнулся. – Окаэри, Тсуна. Пламя шатена истощилось до крохотной капельки, а затем и вовсе потухло, как будто бы его задул порыв слабого ветра. Парень приподнялся и потянулся, разминая затёкшие мышцы. Любой другой за подобную фамильярность (усыпить его без разрешения) получил бы смачную пощёчину и удушье, сопровождаемое ожогами от пламени Неба. Но Джотто, которого Тсунаёши любил и уважал больше, чем родного отца, не удостоился даже холодного взгляда в свою сторону. – Это было не обязательно. – Ты бы смог сдержаться и не убить их? – … – Откуда в тебе эта ярость, Тсуна? Когда мы виделись в последний раз, ты был ещё юным мальчиком, но силы и потенциала я видел намного больше, чем вижу сейчас. Расскажи мне всё. Первый считал, что на пост босса Вонголы этот внук подходит больше, чем все, кто был до него. В Тсунаёши он видел самого себя в молодости. Тсунаёши был его шансом начать всё сначала. Без ошибок. Без жертв, вроде Елены. Или Шимон. Без мстителей, вроде Деймона. Начать новую историю той семьи, которую он хотел создать своими собственными руками. Савада Тсунаёши должен был продолжить его дело. Савада Тсунаёши, что сидел перед ним, был совсем другим человеком. – Эти шрамы, – его спокойный голос внезапно дрогнул, когда взгляд зацепился за тёмные красноватые пятна на щеке и шее (их было намного больше под одеждой), которые никогда не сойдут с его кожи. – Кто, по-твоему, их оставил? Вонгола.. – Это был я. Тсуна посмотрел на него так, как будто его только что ударили битой по голове. Взгляд у Джотто был мягким, как и его голос, даже его улыбка не была лишена этой отеческой теплоты. Той, которой ему так не хватало от Иемитсу. – После того, как у меня появились наследники по крови, я был спокоен насчёт передачи Кольца. Я мог бы остаться в Японии и провести свою жизнь рядом с женой и детьми, а затем счастливо умереть в окружении семьи. Но я почувствовал, что это неправильно. – Твоя Интуиция, – догадался Савада. – Да. Я вернулся в Италию, не сказав никому ни слова. Знал только Рикардо, мы договорились с ним, что он скроет моё тело после того, как я использую Прорыв на самом себе. При возникновении чрезвычайной ситуации моим потомкам могла понадобится моя помощь – эту цель я преследовал тогда. Это то, о чём каждую ночь говорила мне Гиперинтуиция. Хотя я не был уверен в том, что смогу выжить. По крайней мере, не до конца. Если бы не твоя импульсивность, я бы и дальше пребывал в Колыбели. Тимотео знал об этом, как и предыдущие боссы, тебе просто нужно было доверять ему чуть больше. Не усыпи я тебя, ты мог бы совершить непоправимое. Если Тсунаёши и почувствовал укол вины, то не подал виду. Точно было одно – разрушать Вонголу он передумал. Пока что. – Не импульсивность, Джотто. Это была моя Интуиция. Мне нужна твоя помощь. Отель в торговом квартале Намимори был самым высоким зданием во всём городке, а ещё самым современным и, конечно же, самым дорогостоящим. Одна ночь в самом дешёвом номере стоила свыше десяти тысяч японских йен. Местные считали его одной из городских достопримечательностей, наравне с синтоистским храмом мелкого божества и средней Намимори. В нём было больше десяти этажей, рассчитанных на двести с лишним человек. И на самом последнем из них, в номере Люкс для людей с очень толстым кошельком и, как правило, таким же толстым животом, поселился Куран Джессо. Никто из персонала его не видел, но все считали, что к ним в городок приехал миллионер из-за границы. Большинство считало его немощным стариком, у которого в подчинении молодой и юный управляющий. От него горничные были в диком восторге. Но, к их сожалению, молодой человек совершенно не обращал внимания на них. Для него посторонние люди были словно предметы мебели. Кикё в очередной раз забрал ужин у девушки, проигнорировав её вопрос. Он развернулся, зашёл в кабину лифта и нажал на последний этаж. Двери тут же закрылись, отгораживая его от любопытных японцев. Он не был похож на типичное Облако в широком смысле – слишком много контактов, много привязанностей и много ответственности. Юноша никогда не был одинок и уж точно не желал становиться аутсайдером. По крайней мере, в одиночку. Зато он был не против отстраниться от всего мира вместе с Доном Кураном. Наличие некоего Савады Тсунаёши, которым Дон Куран был так одержим, несколько раздражало его. Но это не было проблемой. До тех пор, пока Савада не будет стараться присвоить его Небо себе или пытаться использовать его в своих целях. Маленькому господину Джессо было всего лишь четырнадцать лет – этот ребёнок ничего не попробовал в жизни, кроме страданий. Несмотря на способности, редкое пламя и ценные знания, он был несчастным мальчиком, которого Кикё ревностно оберегал. Молодой человек поднялся на последний этаж, на котором располагался один-единственный номер. Уайт Спелл, конечно, тоже была не маленьким гаражом, но технологии Японии ушли далеко вперёд, в отличии от беднеющей с каждым годом Италии. Как бы ему ни хотелось признавать, но даже этот маленький городок мог впечатлить человека, цвет волос которого впечатлял каждого, кто его видел. Двери лифта открылись, и управляющий увидел уже знакомую ему картину: Дон Куран сидит на полу, буквально прилипнув к стеклу окна. Со вчерашнего вечера, как они прибыли в Намимори, его подопечный не сходил со своего места. Разве что только в туалет. Он попросил Кикё раздобыть ему бинокль, и теперь наблюдал за всем, что происходило в торговом квартале. Юноше казалось, что это очень по-детски. – Ваш ужин, Дон Куран. – Что это там такое? – спросил мальчишка больше у себя, нежели у своего дворецкого опекуна. Он покрутил диоптрийное кольцо, глядя куда-то вниз. – Рис и морепродукты. На десерт – слоёный торт с заварным кремом, как Вы любите. Юный мастер Джессо не ответил, продолжая держать бинокль одной рукой, а второй – водить по полу в поисках открытой пачки маршмеллоу. Наконец, он нашёл её, достал горсть, поднёс к раскрытому рту, но внезапно остановился и замер на мгновение перед тем, как вскочить на ноги. – Кикё, скажи им, чтобы они впустили его. Сейчас же. – Кого? Куран повернулся, и Хранитель Облака Маре этого мира впервые увидел сахарную улыбку Бьякурана, за которой он скрыл своё нетерпение, взволнованность и ужас от предстоящей встречи. Ему казалось, что с минуты на минуту он столкнётся со своим Творцом. Это чувство, от которого выворачивает наизнанку. Голос у него дрожал, когда он ответил: – Саваду Тсунаеши. Когда мы шли втроём, обнявшись, мне это напомнило времена той эпохи, когда я мгновенно пьянел после чашки саке, и мои Хранители тащили меня домой. Я ещё тогда пьяно хихикал и что-то говорил о Киоко-тян, Хаято грязно ругался у меня над ухом, проклиная всех, кто посмел споить Десятого, а Такеши смеялся над нами обоими (думаю, он тоже был немного пьян). Это были счастливые дни. Кажется, по дороге к Джессо я вырубился, потому что когда мои глаза открылись в следующий раз, передо мной уже стоял высокий и волосатый прислужник Бьякурана. В отличие от красненького, на котором всё время была мерзкая трехдневная щетина, мятный брился и пользовался дорогущим парфюмом. Когда я был Десятым, Хаято тоже покупал мне такой. Вообще именно Правая Рука следила за моим стилем – вычищенные до блеска туфли, выглаженные брюки, обязательно дорогая пряжка на кожаном ремне, идеально белая рубашка с дорогими запонками и строгий галстук, который я так и не научился завязывать сам. Он даже мои волосы пытался прилизать специальным гелем, разработанным Верде, но особого эффекта это не дало. Мне предлагали носить шляпу, как у Реборна, но, к счастью, мне не шли шляпы. – Что с его ногой? – поинтересовалось Облачко. Какой же он всё-таки хороший мальчик. Если бы у меня уже не было Кёи, я бы хотел, чтобы моим Хранителем стал он. Кикё был единственным на моей памяти Облаком, которое не вело себя, как конченный социопат. Возьмём, к примеру, Облако Варии – оно было настолько своенравным, что его попросту не было. А Алауди из Первого поколения? Один его взгляд мог довести до слёз взрослого мужчину. И не стоит забывать о Скалле – мир его праху –, который был отмороженным до мозга костей. – Несчастный случай, – ответил Хаято. Несчастный случай звали Реборном, но я не стал уточнять. Этот зараза всё же дал мне свою пилюлю, когда увидел, что натворил. Правда, он не увидел, как я скормил её Ламбо, уверяя, что это конфета. Почему я отдал её? Ну, я всегда был щедрым. К тому же.. этот ребёнок умирал. Этот мир начал поворачиваться до того, как я попал сюда. Не было ничего удивительного, что в последние годы дети рождались больными и потенциально бесплодными. Хотя, конечно, проблема деторождения их не стала бы волновать в будущем – просто потому, что в будущем их самих бы уже не стало. Я не уверен, что одна пилюля смогла его вылечить. И если на то пошло, я не уверен, что Ламбо смог бы вылечиться от сотни пилюль. Ведь дело было вовсе не в его слабом теле, не способном выдержать влияние пламени. Причина скрывалась в системе, которая ломала ранее установленные законы природы, жизни и смерти. Тогда какой толк в том, что ты её отдал? Ты же знаешь, милая. Мне просто хотелось заткнуть голос совести. Мы вошли в лифт и поднялись на последний этаж. Пока мы поднимались, я всё ждал, когда трос оборвётся, и мы все вместе разобьёмся под брынькающую мелодию сямисена. Я не любитель традиционной японской музыки. Она у меня отчего-то ассоциируется с моими похоронами. Вопреки моим ожиданиям, двери благополучно открылись, и меня выволокли наружу. Но я бы предпочёл потом спуститься по лестнице. Хотя бы для того, чтобы не слышать, как на моих нервах играют плектром. – Он здесь, – сказал Кикё. Почувствовав, что меня рассматривают, я вскинул голову, приподнял руки и опустил их на головы своих кохаев, погладив их. Молодцы. Вы всё сделали правильно, дальше я разберусь сам. Отпустив их обоих, я хромающей походкой дошёл до кресла, в которое тут же упал. – Мне нужна мазь от ожогов, холодное пиво, тэмпура и новые штаны. Банка пива прилетела ко мне почти сразу же. Я ловко поймал её и посмотрел на задумчивого Джессо, у которого блестели глаза. Чуть подождав, когда газы успокоятся, я потянул кольцо, открыл банку и сделал глоток. Мм~, то, что доктор прописал. Истинно говорю тебе, это лучшее, что я испытывал за последние недели. – Привет-привет, Тсунаёши-кун. Передо мной стоял Бьякуран, которому везде и всегда было скучно просто жить. Я не понимал его. Что такого особенного в вечном волнении? Шататься туда-сюда без крепкой опоры под ногами, в постоянном страхе пойти ко дну и больше не выплыть на поверхность. Не успеешь преодолеть один вал, как на тебя попрёт следующий. И так далее и так далее. Меня давно уже укачало. Хотелось на берег. Ну, или на дно, к остальным моллюскам. – Давно не виделись, Бьякуран. – Я хлебнул пивка. – Как твои дела-делишки? Ещё не чокнулся? – Ты ошибся. Меня зовут Куран. Это моё ненастоящее имя. Дружище, этот мир поиздевался и над тобой? Обещаю, в этот раз я не облажаюсь. Иначе, кто знает, что будет в следующем мире? Вдруг я сам стану Повелителем Маре. Хм, это было бы интересно, если бы не было так ужасно. Подобное издевательство над своим сознанием мог выдержать только такой, как Бьякуран. Неудивительно, что он был единственным их обладателем за всю историю существования Колец Маре. – А ты.. Я забрал тарелку своих креветок и обернулся, пытаясь высмотреть Хаято или Такеши. Пусто. Кикё, как только отдал мне всё мною перечисленное, тоже ушёл, оставив нас с Джессо наедине. Чудесно. – А ты называй меня Иэясу. Можно, конечно, и Тсунаёши, но я уже начинаю путаться. Слушай, не мог бы ты.. Я хотел попросить его смазать мою больную ногу, но этого не потребовалось. Мой всезнающий амиго уже опустился на пол передо мной и взял мазь в руки. Сегодня я почувствовал всю «прелесть» Золушки – сказка на самом деле не о посудомойке, а о её чудесной ноге. Он ничего не спросил, наверное, уже узнав из другого мира всё, что ему нужно было. Но я не очень уверен, что ещё в каком-то мире было два Савады Тсунаёши. Или хотя бы ещё один Иэясу. Но, кто знает? Параллельных вселенных бесчисленное множество. «Судя по статистике разрушений, их количество заметно сократилось». Ну, ладно, просто множество. Этого тоже было достаточно для поисков. Я захрустел темпурой, начиная оживать буквально на глазах. Ничто так не радовало, как пиво и Джессо под рукой. – Иэясу-кун, рядом с тобой я чувствую себя иначе. Обычно у меня возникает много видений о человеке, как будто я смотрю фильм с ним в главной роли. Но с тобой и Гостом мне спокойно, ничего не происходит, понимаешь? «Это ненадолго, сладенький». – Гост? Что оно тут забыло? А впрочем, не важно. Возможно, на тебя так влияют люди из параллельных миров. Само моё существование для тебя в этой реальности и есть видение. Только из плоти и крови. Мы с тобой уже разговаривали на эту тему: ты жаловался, что тебе всё труднее предугадать мои действия, отыскивая исходную точку. Если мир, в котором была точка, разрушился, то дальнейшие поиски бесполезны. Мы всё равно не узнаем, что привело к его гибели – никто бы об этом не смог рассказать. – Хочешь сказать, что голоса в моей голове настоящие? – Естественно. – Я взял креветку и тыкнул ею в Джессо. – Это же ты сам. Звучит, правда, не очень утешительно, когда ты говоришь человеку, что он всё время болтает сам с собой. Попахивает, как минимум, психическим расстройством. Но Бьякураны, которых я встречал, никогда не стремились к тому, чтобы хотя бы выглядеть вменяемыми. Один из них как-то играли (или же нужно сказать играл?) сам с собой в морской бой, только вместо бумаги и ручки, у них были пистолет и живые люди. Вот тогда действительно было жутко слышать: «ранил», «убил». – У тебя есть ключ? Без него я не могу контролировать это. – Ключ, говоришь? Я на мгновение задумался, что бы могло быть ключом. Ответ пришёл ко мне почти сразу после того, как я допил банку пива и вытер влажные губы тыльной стороной ладони. Я уже знал, где его достать. Но справимся ли мы до того, как наступит двадцать первое? У нас всё получится, Иэясу. Гадюка уже сбежала. Скоро она всё нашепчет рептилии, и он сделает свой ход. Ему что-то нужно от тебя. Используй это! – Дорогуша, – я посмотрел на юного повелителя вселенных, развалившегося возле моих ног, – ради тебя я звезду с неба достану. Но, взамен, помоги мне переодеть штаны, а то я не чувствую свою ногу. У него закончились сигареты. Дерьмо. Успокоить нервы было нечем, поэтому он стучал каблуком по полу. Ожидание Гокудера ненавидел больше всего. Нахрен этот хрен вытурил их из номера? Ему нужно было, чтобы Савада, наконец, сказал, где находится сестра, а всё, что он будет делать дальше с Джессо – его не касается. – Ты бесишь, – холодно сообщил Ямамото, на котором не осталось и тени улыбки. Какое лицемерие. Хаято не переваривал тех, кто постоянно носил маски, скрывая свою истинную натуру. Вместо этого он предпочитал показывать себя таким, каким он был на самом деле. Фальшь в отношениях была настоящим ядом для такого прямолинейного человека, как он. – Заткнись. Что ты вообще тут делаешь? – Жду сенпая. Такеши всё ещё держал футляр от Верде, который Иэясу уронил в момент приветственного взрыва гайдзина. Он чувствовал на себе ответственность за сохранность аники Тсунаёши. И ему вовсе не хотелось вновь ощутить чувство отцовского (или материнского?) покрова, охватившего его, когда они пошли в торговый квартал. – Какой послушный пёсик. Меня тошнит от тебя. Ямамото проигнорировал. Ему хотелось вести себя, как взрослый, а не как неуравновешенный мальчишка в переходном возрасте. На то, чтобы не выплюнуть в лицо Гокудере что-то настолько детское, как: «Ты недостоин Тсуны», уходила вся его концентрация. Итальянец ещё раз сплюнул себе под ноги, рассмотрел свою слюну, выискивая в ней кровь, и снова вытащил пустую пачку сигарет. Недовольно посмотрел на неё, смял в кулаке, замахнулся.. – Не так. Ты неправильно делаешь замах. – Да пошёл ты. ..и выкинул её за пределы крыши. Такеши проследил за ней взглядом, тоскливо думая, что подобная подача ушла бы в аут. Ни один беттер не замахнулся бы на такой мяч. – Сенпай не кажется тебе странным? В смысле, ты же слышишь запахи пламени, верно? Как думаешь, он Цветной? – Почему я должен обсуждать это с тобой? Взгляд зелёных глаз был обжигающим, как будто бы ядовитым. Ему даже показалось, что чужие зрачки по-змеиному вытянулись, но когда парень моргнул, видение рассеялось. Правда, отвращение на лице выродка Велено осталось. Словно разговор (да и любое совместное действие) с Ямамото выглядели для него точно так же, как если бы ему предложили окунуться в выгребную яму. – Возможно, потому что сенпай умеет не только манипулировать людьми, но и распоряжаться ими, как ему вздумается. Или ты не заметил? Есть в нём что-то такое, от чего бросает в дрожь. – В нём точно нет пламени. Точнее, то, чем он владеет, трудно называть пламенем. Как и дешёвым трюком, которым обманывают доверчивых идиотов на улицах. – Он опасен? – Не думаю. Савада притворяется идиотом, и это меня сильно бесит. Откровенно говоря, меня всё в нём бесит: то, что он ничего не делает, и то, что внезапно начинает что-то делать; то, как много он знает и сколько скрывает; то, насколько он может быть силён, и то, что в нём нет ничего особенного. Я совершенно не могу понять его мотивы, и это выводит меня из себя. Он как.. как заусенец на пальце. – Звучит так, как будто ты восхищаешься им. Он твоя первая любовь? Такеши знал это чувство. Сам испытывал его в детстве не один раз, когда на поле выходил Алекс Родригес из «Нью-Йорк Янкиз» – наград у него было даже больше, чем стилей в Сигурэ Соэн Рю. Кумир. Человек, которому стремишься подражать всю жизнь, одно присутствие которого заставляет сердце биться даже быстрее, чем на первом свидании. Тот, кто становится идеальным в глазах поклонников, на чьи недостатки хочется закрыть глаза, чьи неудачи воспринимаешь даже болезненнее, чем свои собственные. Тот, на чьём месте хотел бы оказаться ты сам. Гокудера вспылил, что было ожидаемо. Он действительно оправдывал своё название – Дымящая Бомба. Стоило добавить огонька, и он буквально взрывался спектром эмоций. Ямамото казалось, будто он наблюдает за собакой, гоняющейся за собственным хвостом. Все его действия, слова и попытки оправдаться были такими же бесполезными. – Тебе нечего стыдиться. Иэясу-сенпай по-настоящему крут. Мне бы он тоже нравился, если бы играл в бейсбол. А не в сёги. – Какое мне вообще дело до этого говнюка?! Он мне должен, вот и всё! «И пора бы ему, наконец, вернуть должок». Взвинченный, он мгновенно ретировался от проницательного Дождя. Такие, как он, тоже раздражали Хаято – они всегда считали, что знают о человеке всё, стоило им только взглянуть. Если бы они на самом деле могли заглядывать в чужие души, тогда им бы вряд ли удавалось понять хоть что-нибудь. Реборн всегда говорил, что нет ничего сложнее, чем человек. Если бы всё было настолько однозначно, тогда, наверное, большая часть проблем, придуманных людьми, не существовала. Он направился к Джессо, справедливо рассуждая, что за время, проведённое им на крыше они с Савадой успели обменяться приветствиями. Когда двери лифта открылись, и парень увидел Иэясу со спущенными штанами, которого одевал (или раздевал?) Куран; Гокудера понял, что одних приветствий им явно не хватило. Старший брат Десятого – какой позор для его босса! – посмотрел на итальянца, на лице которого были смешанные чувства. Разбирать их Ясу не решился и поспешно попытался исправить ситуацию: – Хаято, это не то, о чём ты подумал. Куран, флегматично пережевывая зефир, как жвачку, поднялся с корточек и натянул новые джинсы на Саваду. Не обращая внимания на внезапно появившегося гостя, он застегнул чужую ширинку и чужой ремень. Его больше волновало, что на фоне замаячило новое воспоминание, связанное с какой-то женщиной и каким-то демоном на флаге. Он практически не слушал, о чём говорили Иэясу и Хаято, если они вообще о чём-то говорили. Джессо пережёвывал маршмеллоу и информацию, а потом внезапно включился в разговор, хотя было больше похоже, что он разговаривал сам с собой. – Бьянко*? Это же где-то в Калабрии? Причём тут.. дракон? Или кто это? Химера? Или козёл? Малыш, из какой дыры ты вылез? Это же герб Варии. Мне больше интересно, что эта куколка забыла в отряде убийц. – О, я понял, – Куран ударил кулаком по раскрытой ладони. – Это был скорпион! У неё на руке скорпион, да? У Хаято перехватило дыхание. – Ты знаешь, где она? Джессо пожал плечами. – Они говорят, что лучше спросить не меня, а какого-то Маммону. Он с лёгкостью найдёт любого человека. Если у тебя, конечно, хватит денег, чтобы задать вопрос. Как только Вайперу удалось выбраться из головы Савады-старшего, напоминающей ему загадку без решения, он решил держаться от парня подальше. Как можно дальше, в пределах условий. Условие, впрочем, было только одно. Но зато очень конкретное. И у него даже было имя – Реборн. Грёбанный киллер, который стреляет в лоб без предупреждения и который мнётся перед обычным мальчишкой. Обычным Иэясу было трудно назвать, особенно после того, что довелось увидеть иллюзионисту. Добровольно он туда точно не сунется. За деньги – может быть. Но только если это будут очень большие деньги. Впечатлительный офицер Варии заедал стресс дешёвым шоколадом всю ночь и последующий день, не переставая напоминать Солнышку, что у них осталось не так много свободного времени. Времени, которое он тратит впустую. – Му, прекрати вести себя с ним, как влюблённая школьница. – Твоё нытьё начинает раздражать. Репетитор допил кофе и направил пистолет на Проклятый Туман. День ото дня он становился всё более и более нервным, и Хитман уже всерьёз начал задумываться, что у его не-напарника была деньгозависимость. Чем дольше Маммон не держал в руках купюры, тем сильнее он капал на мозги окружающих. Он даже заметил, что этот жлоб выиграл у Бовино все конфеты, которые тот прятал в своей кучерявой голове. Конфеты, к слову, оказались леденцами, и это только больше вывело его из себя. Потому что Вайпер любил шоколад. Он пошелестел фольгой и начал нагло чавкать. – За последние двадцать лет ты как-то размяк, чавк-чавк. Был бы ты прежним, то застрелил бы меня без сомнений. А что теперь, чавк? Му-маешь о судьбе мира, спасаешь женщин, возишься с детьми – разве это сильнейший из избранных? Гармония Неба всегда разрушительно влияла на личность. Посмотри на себя, Реборн. Чавк, ты волнуешься о вещах, чавк, до которых тебе нет дела, чавк. Я, му-у.. разочарован в тебе. Чавк-чавк-чавк. Он выстрелил. Не мог больше терпеть. Лучше было умереть, чем мучиться от подобных страданий. Хитман многое мог выдержать: зловонные общественные туалеты, перхоть в волосах, запачканные низы брюк, в конце концов, пыль на клавиатуре. Но только не чавкание. От этого звука у него сводило всё тело до зубного скрежета. Ему хотелось убивать. – Му, Реборн.. – Закрой. свой. рот. Маммон не стал на этот раз возражать. Если бы он вовремя не отвернулся, ему бы отстрелили челюсть. Зная разрушительные пули коллеги, офицер мог предположить, что вместе с челюстью у него бы оторвало ещё половину головы. Такие повреждения было бы сложно восстановить пламенем Тумана. Несколько минут Аркобалено в шляпе наслаждался тишиной. На какую-то долю секунды у него появилось настроение сменить костюм, но наличие живого Вайпера не располагало к косплею. – Гармония замедляет безумие. Я жив только потому, что всё это время находился рядом с Небом. Ты – лишь благодаря случаю. Ты всегда хорошо прятался – так хорошо, что даже система не смогла отыскать. Скалл говорил, что тоже слышал голоса, он разговаривал с ней, потакал её голоду – в последний раз, когда мы виделись, он выглядел, как сумасшедший. Скалл умер первым после Луче. К сожалению, никто из них тогда не воспринял его смерть как знак. Ни Лал, ни Коллонелло, ни Фонг, – даже Реборн до самого конца воспринимал это как не больше, чем план Шахматноголового. Никто из них тогда не мог даже подумать, что система на самом деле разрушается. Съезжает с катушек. Никто из них никогда не был Аркобалено по-настоящему. Если бы они действительно были избранными, то оказался бы мир в подобной ситуации? Им всем было наплевать. И одни из них заплатили за свою безответственность жизнью. Оставшимся же досталась такая куча дерьма, что было проще свалить её на кого-нибудь другого, чем разгрести самим. К примеру, на совсем юного Саваду. «Я никогда не был человеком совести. Но сейчас меня тошнит от самого себя». От того, каким бесполезным он был. Никчёмный Реборн. Если бы его глупые ученики узнали об этом, они бы поняли, почему были настолько бездарными. Проблема была вовсе не в их характерах, трусости или поганом самоконтроле. Самой большой проблемой в их жизни был их собственный учитель. – Я не понимаю, почему-у ты медлишь. Носитель у тебя под рукой. Как и твой пистолет. Не разочаровывай меня ещё больше, Реборн. «Му, какого хрена ты используешь меня без зазрения собственности, но не можешь эксплуатировать этого сосунка?» – Он всего лишь мальчик. Он может не выдержать подобного. – Меня тошнит от таких моралистов, как ты. Иногда нужно делать грязный выбор – либо Ария, либо этот пупсик. Ты разрушал множество жизней, так что прекрати ныть, что не хочешь брать на себя ответственность за его смерть. Му, а если ты всё ещё не можешь смириться с этим, просто предложи ему денег. – … – Что? Ради денег я бы спустился даже в ад. «А чего тебе бояться?» – отстранённо подумал Реборн. – «Тебя там примут за своего». – Я согласен. Если бы Реборн знал, что на следующее утро мальчишка придёт к нему и добровольно подпишется на самоубийственную авантюру, даже не услышав общих деталей, он бы вряд ли мучился бессонницей, обдумывая их разговор снова и снова. У Хитмана было множество идей, от торжественных речей с возложением меча на плечи, вроде: «Встаньте сэр Савада шинигами Аркобалено дайко*» или: «Согласен ли ты, Савада Иэясу, взять в жёны..»; до лирического отступления, как: «Когда-то давно все мафиози жили в мире, пока Три-Ни-Сетте не развязала войну..» В общем, у него было настолько много идей, что он не мог определиться, какая их них будет звучать более пафосно и заманчиво. Киллер не переставал надеяться, что старшим Савадой будет помыкать так же легко, как младшим. Надежда эта таяла с каждой их встречай. Иэясу был занозой в заднице, зудом в том месте, которое не почешешь самостоятельно. У Реборна возникало ощущение, будто он сильно обманывается насчёт мальчишки. Младенец привык доверять своей интуиции так же, как и своим глазам – и его чувства с восприятием несколько различались. Его охотничий нюх подсказывал, что перед ним был вовсе не пятнадцатилетний ребёнок, который мог доковыряться в носу до крови. Но в то же время он видел абсолютно не выделяющегося молокососа, который делал вид, что знает в этом мире всё. Масло в огонь добавляло то, что, оказывается, у этого сопляка имелось самое сильное пламя Неба. А Реборн не заметил! Удар по самооценке ниже пояса. Как он мог пройти мимо Фудзи и не увидеть её? «Но в нём нет ни капли пламени. Я его не чувствую даже сейчас». Как если бы… если бы оно было настолько большим, что при близком расстоянии его нельзя ощутить, потому что оно повсюду. Он уже испытывал это ощущение однажды, когда Шахматноголовый решил показать им всем разницу между их силами. Это было похоже на каплю, упавшую в бесконечное море. Их могло бы размазать по земле в тот момент, если бы он в действительности хотел этого (точнее, если бы они не были ему нужны). Что действительно было странным в той ситуации, так это то, почему настолько могущественный человек (а человек ли?) не может самостоятельно справиться с Пустышками. Он не показался Реборну особо отягчённым бременем баланса во Вселенной или занятым семьянином, которому нужно кормить детей. Наверное, существование Аркобалено просто забавляло его. Так же, как и существование кого-то вроде Бермуды. Луче что-то знала. Или выглядела так, будто что-то знает. И киллер поверил ей, поверил в неё и её будущее, в котором Проклятие было снято. Было ли это ошибкой? И кто именно из них ошибся? Возможно, Луче увидела будущее, которого нет. А Хитман лишь поддался её Гармонии или женскому очарованию, чтоб его. Младенец посмотрел на Иэясу пристальным взглядом, с усердием допивая остатки молочного коктейля. – Сью~п.. Ты не Савада Иэясу, верно? Мальчишка неопределённо хмыкнул, ничего не подтверждая, но и не отрицая, и доковылял до низкого стола посреди комнаты Тсунаёши. За ним Тсуна обычно занимался с репетитором изучением школьных предметов – за каждый неправильный ответ полагалась одна граната Ф-1. – Навевает воспоминания, – произнёс Ясу, поглаживая поверхность стола. – Тогда я по-настоящему боялся смерти. – Ты Шахматноголовый? Саваде захотелось засмеяться, немного нервно и немного презрительно. Он считал, что ответ лежал на поверхности, нужно было лишь посмотреть под ноги и внимательно прочесть. Реборн, конечно, не был умнейшим из избранной семёрки, но головой он умел думать. Хотя бы в других мирах. В тех, где он не пытался убить Иэясу. – Мимо. Не думаю, что когда-нибудь ещё увижу этого типа. Он уже подох, наверное. Счастливчик. – Кто ты? – Если бы.. – Иэясу поскрёб ногтем оставшееся пятно от чая на столе. – Если бы я сказал, что я твой ученик из другого мира, который спасает (или всё же разрушает?) Вселенные; которого ты убил и который теперь не может умереть; который является настоящим Тсунаёши, ты бы поверил? – Нет, – ответ столь же быстрый и столь же резкий, как выстрел. – Тогда не задавай бессмысленных вопросов. Лучше давай перейдём к делу и обсудим обязанности каждой из сторон. – Ты хоть представляешь, на что соглашаешься? Реборн не переживал. Он разучился бояться с тех пор, как понял, что умеет буквально восставать из мёртвых и уничтожать врагов одним точным выстрелом. Все его эмоции были слегка приглушёнными, как тупой нож – вроде режет, но хреново. Так что он не мог волноваться о мальчишке, которого едва знал и который только мешался ему. Его лишь раздражала самоуверенность, звучащая в голосе Савады. Даже если Иэясу не был старшим братом его глупого ученика номер три, даже если он знал гораздо больше обычного Цветного, он всё равно не мог вообразить то, с чем ему придётся столкнуться в скором времени. – Зная тебя, это точно будет что-то на грани жизни и смерти. К несчастью, я привык к этому. Ну, что ты хочешь, чтобы я сделал? Остановил преступника из Вендикаре? Отправился в десятилетнее будущее? Снял с тебя Проклятие? Тон у него был будничный, словно для парня это было обычное дело – ну, как принести утреннюю газету. Реборну это не понравилось. Безразличное отношение Ясу к Хитману, чьё имя вызывало дрожь у каждого мафиози, ущемляло его достоинство. Казалось, что мальчишка слишком уж выпендривался для человека, хромающего на правую ногу. – Стань Аркобалено. Он замолчал. И младенец на мгновение почувствовал внутри себя торжество. Наконец-то ему удалось заткнуть этого сноба! Подобного он точно не мог ожидать – даже для «опытного» Иэясу несение бремени Проклятия станет той ещё проблемой. – У Арии проблемы? Хм, не удивительно, в воздухе витает Хаос, мир движется в обратную сторону, система трещит по швам. Надеюсь, Кольца Маре целы? – Ты Повелитель Маре? Реборн нахмурился. Владельца этих колец не существовало со времён их создания. Он как-то слышал от Луче, что её семья поколениями хранит этот набор, не в силах воспользоваться им. По её словам, разрушительная мощь Маре не уступала мощи Вонгола. Если хотя бы одна живая душа узнала о существовании аналога колец Вонгола, то семья Джинглио Неро подвергалась бы постоянным нападениям. Однако был один изъян в Маре – они очень привередливы к своему Хозяину. Если Джотто запечатал Ракушки ради того, чтобы ими могли пользоваться хотя бы его наследники, то нетронутые Маре пролежали в коробке более сотни лет, ожидая пришествия своего истинного и первого Повелителя. Такого, каким когда-то был Первый Вонгола. – Реборн, ты знал, что чтобы не промахнуться, нужно не стрелять? Я возьму на себя Радугу только в том случае, если мне отдадут Океан. У тебя есть три дня, чтобы привезти мне их, иначе сделка отменяется. Вайпер, не подскажешь, как это называется? Опцион? Из тумана показалась детская ручка. Она положила на стол бумагу и дешёвую шариковую ручку. – Му, это фьючерсный контракт, – произнёс невидимка таким тоном, будто его только что оскорбили. – Его мы сейчас и составим. За один день погода в Намимори испортилась так же быстро, как открытый йогурт на солнцепёке. За окном шумел дождь, который начался посреди ночи совершенно внезапно, температура опустилась с двадцати восьми до пятнадцати градусов, ветер выл сквозь щели так, что казалось, будто стонет сам дом. Впрочем, неожиданный циклон, нависший над Намимори, как Дамоклов Меч, был меньшей из проблем, которые творились в стране. Во-первых, землетрясение на побережье Тихого океана, в результате которого произошла авария на АЭС «Фукусима-1»*. В дополнение к этому, из-за цунами погибло более девятнадцати тысяч человек. Во-вторых, император скоропостижно скончался, и Япония так же скоропостижно погрузилась в траур. В-третьих, они отменили национальные по сёги. И это было самым ужасным. Вот, что получается, когда разрушаются элементы Три-Ни-Сетте. Пустышка Урагана треснула, а значит надо сказать «пока-пока» привычному климату, ландшафту и рельефу суши. Люди – это такие букашки, которые возомнили, будто смогут одолеть стихию. ХА-ХА. Обхохочешься. Они же просто обманывают себя, тешась своим самолюбием. Думают, что в своих маленьких каменных джунглях они в безопасности. У них же так много приборов, вычислительных машин, конструкций, схем и способов, чтобы сохранить свои дома и свои жизни. Но что если дождь будет идти так долго и с такой силой, что затопит даже верхушки самых высоких гор? И лился на землю дождь, сорок дней и сорок ночей*. Хорошо, возможно, это немного устарело. Надо что-то поновее, что-то посерьёзнее. Что-то вроде семи чаш гнева Божия*. Еже люди страдали от гнойных ран на теле своём, пили кровь вместо воды, мучались от зноя солнца, слышали в воздухе гром, молнии и голоса и не было бы им покоя. Разве подобные пророчества не будоражат сознание? – Апчхи! Иэясу шмыгнул носом и посмотрел на свои тапочки для ванны, ну никак не подходящие для такого ливня. Благо хоть зонт додумался взять, иначе бы промок в первые же секунды. Зонтик был оранжевым, и он был единственной яркой вещью в сером дождливом мире Намимори. Реборн позвал его на улицу. И чего ему не сиделось в тёплом и сухом доме? Если хотел просто поговорить, мог бы и на домашний телефон позвонить – Ясу даже не требовалось бы поднимать свою задницу с дивана, чтобы ответить ему. Хитман стоял на дорожке, между больших кустов орхидей, которые почему-то завяли за одну ночь. Выглядел он мрачно, будто заранее хоронил Саваду, а вместе с ним весь их мир. Репетитору-киллеру пришлось доверить какому-то пацану слишком много жизней, в числе которых была и его жизнь. Он терпеть не мог те ситуации, когда ничего нельзя было решить одним пламенем. Не его пламенем. – Доставка опаздывает, – сказал Иэясу и передёрнул плечами от холода, чем-то напоминающего могильный. – Я могу пожаловаться в службу поддержки? – Нелётная погода, – невесело ответил Аркобалено. – Или она могла сожрать его во время перемещения. – Нехорошо получится. У него же Кольца. Как мне их потом по всему миру..? Шум ливня разорвал гул, похожий на гул от трансформаторов, который постоянно нарастал. Вместе с этим их нервы начали натягиваться, словно тетива. Напряжение нарастало по мере того, как сгущались тучи над их головами. В воздухе повис густой запах озона, который обволакивал пространство вокруг подобно туману. Ладони Реборна внезапно вспотели, и он нащупал в кармане пулю, холод которой одновременно успокоил его и вселил ужас. А что, если они ошиблись? Что, если она не желает менять хозяина? Что, если их самонадеянность привела беду в маленький Намимори? Любое неправильное решение могло повлечь за собой огромный кратер на месте японских островов. Ему показалось, что рвётся лист бумаги (или это рвалось пополам бытие реальности?), а затем в небе появился ослепительный блеск. Точно такой же, как на груди у Хитмана. Пустышки приветствовали друг друга, как старые знакомые. От него Ясу поморщился, уж слишком он был неприятным и резким – это был свет, в котором не было ничего хорошего. Как в свете фар от машины, которая должна тебя сбить через мгновение. Сквозь поток сияния Савада увидел маленькую фигурку иллюзиониста. Без пламени Тумана, обычно окутывающего его с ног до головы, он был похож на рыбу, выброшенную на берег. Вайпер выглядел беспомощно. Соска Неба в его руках, кажется, обжигала его, но он не мог разжать свои ладони, чтобы отпустить её. Кажется, он вообще не мог пошевелиться. Его губы образовали тонкую прямую линию, свидетельствующую о большом напряжении. «Он не может её сдержать», – догадался Иэясу. Порыв ветра приподнял подол его плаща, обнажая ещё одну Пустышку. Цепи, обвивающие её, дрожали и скользили крест-накрест, стараясь удержать пленницу. Ну же, Nebbia. На звеньях появились первые трещины, оковы начали рассыпаться, как песочное печенье. Хватит спать. Соска Тумана мигнула мутным синим блеском. Настало время обеда. Кандалы, сковавшие Пустышку Маммона на двадцать лет, внезапно разорвались, как если бы они были воздушным шариком. Лопнули с точно таким же звуком – хлоп! Сначала она испускала слабый синий свет, похожий на маленький карманный фонарик, затем он начал набирать обороты и становиться всё ярче и ярче. Ну прямо энергосберегающая лампочка! Папа, я хочу есть! Аркобалено Тумана услышал гром и не сразу понял, что это был удар его сердца. Он не видел, да если уж на то пошло, никто не видел, как проснувшаяся малышка начала впитывать Посмертную Волю носителя со скоростью жаждущего ребёнка, получившего любимый молочный коктейль. Сью~п. Ещё один, пожалуйста. Со вторым ударом небо и земля поменялись местами и утонули во тьме. – Проклятье!! Вайпер! Его маленькие ладони работали, как всегда, на автомате. Леон проглотил одну-единственную пулю и трансформировался в зелёный CZ75 1ST. Насыщенное пламя Солнца обжигало внутренности. Хотелось поскорее выстрелить, чтобы избавиться от ощущения маленькой атомной бомбы, засевшей где-то в желудке-магазине. Концентрация такого количества Посмертной Воли могла запросто стереть с лица Земли один маленький Намимори. Или, если повезёт, воскресить из мёртвых. Савада Иэясу дёрнулся в сторону падающего Аркобалено. Он протянул руку, а затем что-то произошло. Реборн впервые в жизни не смог понять, что именно, потому что в ту же секунду его отбросило в сторону мощной волной пламени, которая накрыла его с головой. Впервые за всю историю существования в Намимори в нём случилось землетрясение. В эпицентре отключилось электричество, задрожали стёкла, попадала посуда и закачались туда-сюда люстры. Грунт во дворе дома семьи Савада просел на несколько сантиметров, забор покосился, почтовый ящик выполз из земли и разбился о потрескавшийся на дороге асфальт. Где-то внутри дома Савада Тсунаёши подумал, что умрёт, сидя прямо на унитазе со спущенными штанами. Когда младенец открыл глаза, он уже лежал на земле, а рядом лежала его шляпа. Прямо над ним в нескольких дюймах от его лица застыла капля дождя. Тысяча капель. Все они замерли в воздухе, не готовые нарушить Гармонию, которая распустилась, подобно сакуре, над маленьким Намимори. Несмотря на пережитый только что страх, каждый из жителей почувствовал загадочное умиротворение, поселившееся в их сердцах. Аркобалено Солнца вновь почувствовал связь Проклятия и Три-Ни-Сетте. Круг между ними стал узким, ужасно тесным для троих Хранителей, но прочным. Каким и должен был быть с самого начала по плану Шахматноголового. «Получилось», – подумал Хитман и медленно сел, надевая на голову шляпу. Леон, вернувшись в первоначальную форму, с интересом посмотрел на ближайшую к своей морде каплю, вытащил язык и лизнул её, пробуя на вкус. Видимо, его не впечатлило, либо офицер Варии, валяющийся в кустах, заинтересовал его больше. Он быстро засеменил лапками и дополз до иллюзиониста, который, кажется, был без чувств. У него из носа текла кровь. Изо рта, впрочем, тоже. Возможно, и из глаз, только из-за капюшона было не видно. Питомец киллера развернулся к хозяину и вопросительно на него посмотрел. В него плюнуть пулей, док? На дорожке, ведущей к дому, валялся оранжевый зонтик. Рядом с ним, в луже и застывших брызгах, валялся Иэясу, который тоже, кажется, застыл. Он держал в руке Пустышку и глядел на неё с открытым ртом, разве что, слюни не пускал. Соска в его руке светилась мягким и приятным светом, который согревал, как чашка горячего шоколада в зимний вечер. «Мы с тобой одной крови – ты и я». – Яре-яре, – послышался голос Наны с крыльца, которая, кажется, приложила руку к щеке и оценивала масштаб ущерба (если бы не отключившееся электричество, ничто бы на свете не смогло бы оторвать её от просмотра серии очередной дорамы). – Что тут произошло? – Это просто ретроградный Меркурий, – ответил Реборн и выстрелил в лоб Маммону.