Неубиваемый

Два маленьких гробика опускали в одну могилу. Порывы холодного ветра больше походили на длинные пальцы смерти, ласкающие его безжизненное лицо. Он смотрел на то, как хоронят его дочерей, и не мог ничего исправить. Справа плакала Киоко, она выглядела измученной от внезапного горя, поразившего их семью. Слева рыдала Нана – у неё слёзы не останавливались с тех пор, как она узнала, что её внучек больше нет. Ему хотелось умереть. Снова. Может, броситься под поезд. Или выстрелить себе в голову. Но осознание того, что это ничего не изменит, что боль не отступит даже тогда, ввергало его в полное отчаяние. – Ты забрала у меня всё, – прошептал он онемевшими губами. – Моих друзей, моё счастье, мою свободу. Что же тебе, в конце концов, нужно от меня, кусок дерьмовой системы? В шуме опадавшей листвы Тсунаёши услышал презрительный хохот. Нет мира, в котором он бы обрёл покой. Нет места, где он смог бы наслаждаться жизнью. Раз за разом Три-Ни-Сетте отнимает у него всё, разрушая его мечты и надежды. За ним по пятам ходит смерть и безумие. Стоит ему только немного отвлечься от его цели, как все его старания смываются, словно песочный замок волной. Она как будто бы пытается сказать: «Бесполезно. Это бесполезно, Савада Тсунаёши. Ты не сможешь мне противостоять. Кто ты такой, чтобы бросать мне вызов? Ты – всего лишь человек, не больше, чем букашка для меня. И я раздавлю тебя, как червяка». На плечо мужчины легла широкая ладонь. Он скосил глаза на своего отца, который, казалось, за последние дни состарился ещё больше. Иемитсу, некогда молодой Лев Вонголы, поседел, более того, у него появились на висках две огромные залысины, а всё лицо было изрезано морщинами. Тем не менее, от него чувствовалось что-то такое, чего раньше Тсуна не видел. Или, скорее, то, чего его отец никогда ему не показывал. Тсунаёши всегда называл его не иначе, как «Хреновый папаша». Просто потому что всегда рядом с ним Савада-старший вёл себя, как безответственный и сентиментальный идиот. Единственное, чем они могли вместе заняться, – это рыбалка, которую Тсуна ненавидел даже через десятки жизней. Серьёзный, отважный, сильный, надёжный глава CEDEF – таким его видел Базиль. И это немного вызывало зависть. Потому что всё, что мог увидеть Тсунаёши в своём отце – это грязные трусы, слюни на подушке и пустые бутылки пива. Это был тот человек, кем он не хотел быть. За него было только стыдно, а ещё обидно. И со временем Тсунаёши перестал ждать от него чего-то ещё. Он надеялся, что, став отцом, не будет похож на Иемитсу. Но Тсуна оказался хуже. – Я даже не смог защитить их. – Ты в этом не виноват. И судьба тоже не виновата. Тсуна, в мире случается зло. Его нельзя объяснить, но мы должны делать то, что можем. Здесь и сейчас. Потому что от нас зависит, сколько добра мы можем принести людям, что нас окружают. Иемитсу коснулся его волос точно так же, как он это делал в его детстве. Только сейчас он смог понять, сколько любви было в этом жесте. Мужчина сжал зубы, чувствуя себя пятилетним мальчишкой, и зажмурился от непрошенных слёз, рвущихся наружу. Он не один. У него ещё есть семья. – Отец… папа. Солнце, пробивающееся сквозь облака, приобрело кроваво-красный оттенок. На нём проступило кандзи с цифрой «Шесть», Року – путь Небес. На мгновение оно исчезло, будто кто-то моргнул глазом, а затем пейзаж и люди начали менять очертания, словно все они были сделаны из тумана. Туман создал обычный японский дом с маленьким, но уютным внутренним двором. А ещё девушку в мужской форме старшей школы Кокуё. Она прикрывала левый глаз, в то время как в правом у неё горел кандзи. – Ку-фу-фу, всё это выглядит забавно. Приглашаешь меня к себе домой, Тсунаёши-кун? Разрешаешь взглянуть на твою душу? Дверь дома открылась, и на пороге показался хозяин. Обычный Савада Тсунаёши в домашней одежде и сандалиях для ванной. Взгляд у него был расслабленный, даже слегка приветливый. На щеке остался след от подушки, а может, от удара йо-йо Чикусы. Всё те же растрёпанные волосы, то же число «27» на его футболке, тот же рост и то же хилое телосложение подростка. Он вообще ничем отличался от того, каким был когда-то очень-очень давно. В своей первой жизни. – А разве тебе нужно приглашение? Обычно ты всегда лезешь, куда не просят. Но вот сегодня я рад тебя увидеть, Мукуро. С возвращением. Рокудо дёрнулся, как от пощёчины. Он засмеялся беззвучным смехом, запрокинув голову. Ему казалось, что всё это ещё один его сон, каких было тысячи. Сон о прошлом. О тех, кого он там оставил. И по кому, как это ни странно, скучал. Но Мукуро всегда думал, что если он и будет скучать, то это будут Кен с Чикусой или его милая Наги, потому что они были рядом. Всегда и везде. Они его понимали. Потому что чувствовали такую же боль, знали, что такое предательство – когда собственные родители отправляют тебя на хирургический стол, чтобы смыть позор с семьи. Это во благо Эстернео, сынок. Вместе со смехом ему хотелось рыдать. Только Мукуро разучился плакать очень давно. – Почему? Почему ты? Из всех людей на свете, почему выжил только ты? – Тот же самый вопрос я хотел задать тебе, Мукуро. Как ты выжил после моей смерти в том мире? И как же тебе всё-таки удалось попасть в этот? За десять дней больница Намимори наполнилась пострадавшими избитыми школьниками, которые теперь, к тому же, были ещё и беззубыми. Такой расклад дел был неприемлем для ГДК – Намимори его территория, и никто не смеет устраивать здесь самопроизвол. Порядок и камикорос он любил в равной степени, но ситуации, когда порядок зависел от избиения кого-нибудь до смерти, он просто обожал. Хибари нетерпеливо погладил тонфа – прощальный подарок своего травоядного сенпая. Несмотря на то, что после его ухода место главы ДК освободилось, Кёя ощущал внутри какую-то неудовлетворённость. Ему хотелось занять этот пост после того, как он изобьёт Иэясу. Но Иэясу просто исчез, как проклятый Аватар. И от этого кулаки чесались только сильнее. Ему уже очень давно хотелось выпустить пар, да только не было подходящего противника. Даже Киоко перестала вестись на его провокации, когда начала ошиваться рядом с Никчёмным травоядным. Девчонка размякла. Ну, большего от неё Хибари и не ожидал. «Тогда зачем же я стою здесь?» Парень посмотрел на дверь в палату, табличка которой гласила: «Сасагава Киоко». Она оказалась здесь сегодня утром, но настоятельно просила не сообщать об этом родителям и, особенно, её друзьям. Хотя, скорее всего, единственным, от кого девушка хотела скрыть свои раны, был Савада Тсунаёши. Кёе хотелось посмотреть на неё. На то, как она позорно проиграла кому-то другому. Если кто в Намимори и имел право избивать Сасагаву до смерти, так это только Хибари Кёя. Он услышал шум на лестничной площадке и, не желая засветиться ни перед кем, наконец вошёл внутрь, не постучавшись. Она лежала в одиночной палате и выглядела, к удовлетворению ГДК, довольно сносно в отличие от прошлых жертв. У Киоко была перевязана голова, левая рука была в гипсе, а на щеке виднелся огромный пластырь. «Побитая собачонка», – пронеслось у него в голове. Несмотря на, наверное, первое в жизни избиение подобного рода, Сасагава не выглядела грустной или раздражённой этим фактом. Она лежала на спине, согнув колени, и листала каталог со сладостями, от которых воздерживалась достаточно долго. Либо она так пыталась держать свою фигуру, либо предотвращала появление прыщей, которые от сладкого вылезали, как грибы после дождя. – Чего припёрся? – не очень вежливо поздоровалась девушка, перелистывая ещё одну страницу и делая себе на ней пометку розовым стикером. Подобных стикеров насчитывалось в журнале уже около двадцати штук. «Решила заесть стресс», – снова подумал Хибари, закрыл за собой дверь и прошагал к подоконнику. Киоко бросила на него один взгляд и сразу поняла, что он недоволен ей. Хибари всегда измерял людей с помощью их силы, и, как считала девушка, она была у него на хорошем счету. Раньше она бы и сама начала переживать по поводу поражения, но наблюдая за Тсуна-куном вблизи, замечая его неудачи раз за разом, и то, как просто и безмятежно он их принимает, Сасагава подумала, что в них, по сути, не было никакого смысла. В мире существовало полно людей, одни из которых сильнее, другие слабее. Расстраиваться из-за этого? «Это удел тупых мужчин». В конце концов, Киоко была всё-таки девочкой, а уже потом Джангом, так что проиграть сильному противнику было ей простительным. Хоть Кёя и считал наоборот. – Кто? – кратко спросил он, рассматривая на улице толпу из членов ДК перед входом в больницу. – Какой-то вонючий ублюдок, ведущий себя, как собака. На нём была форма другой школы из соседнего города. Не помню название, но стиль у них просто отвратительный. Парень так и думал. Похожее описание он слышал от других. Помимо Вонючки, как его окрестил Кёя, был ещё парень со штрихкодом – его Хибари не без удовольствия назвал «Отбивной за 2000 йен». – Сколько зубов тебе выбили? – Четыре, вроде бы. – Тут она полезла пальцами в рот, что-то нащупывая слева, а затем справа. – Хотя нет, пять. Ты не поверишь, но все они были кариозными. Теперь не придётся идти к дантисту на следующей неделе. Дантист был единственным человеком в мире, которого мог испугаться женский Джанг Намимори. Она до слёз не хотела идти на приём, но зубы болели уже не одну неделю. Чтобы хоть как-то отстрочить поход к стоматологу, Киоко даже отказалась от сладкого, чего не делала никогда в жизни. А потом, как по волшебству, из ниоткуда перед ней возникает парень с кусачками, которому как раз нужны зубы. Сасагава называла его Зубной феей. – Мне кажется, им нужен Тсуна-кун, – внезапно сказала Сасагава и отложила каталог со сладостями, загнув уголок страницы, на которой она остановилась. – Если бы только Иэясу-сенпай был здесь, такого бы не произошло. «И я бы так не волновалась». – Я сам справлюсь с этим. В голосе Хибари слышалась неприязнь. После того, как он стал ГДК, нарушений в школе практически не наблюдалось, но почему-то почти все ученики скучали по травоядному Ясу, который мог смотреть на их проступки сквозь пальцы. В дисциплине Намимори было достаточно много дыр, так что новый глава ввёл ещё несколько правил, которые уместились мелким шрифтом на трёх печатных страницах. И даже после этого поистине благородного поступка с его стороны все были им недовольны. Кёя никак не мог понять, почему. Ведь он был лучше Савады практически во всём. Так почему же превзойти его было так сложно? Парень как будто всё время смотрел ему в спину, и никак не мог до неё дотянуться ни рукой, ни тонфа. – Твоя самоуверенность когда-нибудь сыграет с тобой злую шутку, Хибари. – Я не хочу слышать это от той, которая так легко дала себя избить. Киоко пожала плечами, мол, она предупреждала, а ты делай, что хочешь. Когда он уходил, ему в спину врезалось тихое: – Береги себя. Кёя лишь хмыкнул. В его маленьком мире не существовало человека, который мог бы заставить его почувствовать унизительный вкус поражения. Кроме, разве что, Савады Иэясу. Но Иэясу был далеко, как считал Хибари. Он не знал тогда, как сильно ошибался. Из Рокудо Мукуро, хочу сказать, вышла неплохая девушка: длинные ноги, красивая линия бёдер, аккуратная талия, даже грудь у него была больше, чем у Киоко! Не говоря о том, что кожа у этого смазливого красавчика всегда была светлой, без всяких изъянов вроде подростковых угрей или прыщей переходного возраста. Да у него даже черты лица мало изменились – лишь у губ появился розовый оттенок, да линия лица немного сгладилась. К сожалению, характер Рокудо сгладить было невозможно, будь он хоть в пятилетнем теле проклятого младенца. Реборн, вон, окончательно испортился, когда стал вечным карапузом. – Как тебе твоё новое тело? – Мне приходилось переносить и не такое, – ответил (или мне теперь стоит говорить «ответила»?) Мукуро таким тоном, будто стать женщиной для него было не больше, чем переболеть ОРВИ. Ну, оно было понятно: Рокудо всё-таки не раз залезал в Хром, так что он вполне себе мог привыкнуть ко всем женским сюрпризам заранее. К тому же, я вдруг вспомнил, что помимо Хром, он ещё забирался в свою сову. Хотя трудно сказать, кому именно принадлежала эта коробочка – ему или всё-таки Хром. Впрочем, я склоняюсь к выводу, что у этих двоих было общим всё, даже место Хранителя Тумана. Мне, в каком-то смысле, досталась акция: приобретаешь одного Хранителя, и второй идёт в подарок! Я подозвал его (или, может, «её» будет звучать уместнее?) рукой и прошёл к себе домой. Это место было создано из моих самых драгоценных воспоминаний. Здесь я жил, здесь я мог быть самим собой – Савадой Тсунаёши, не каким-нибудь неудачником или Десятым Вонголой, а просто Тсуной. Поместье в Италии, конечно, со временем тоже стало для меня родным, но именно дом был только здесь. Где чувствовался запах маминых оладий (или ядовитой кулинарии Бьянки), где на полу валялись мои носки (или пережёванная жвачка Ламбо), где я мог играть часами в свою приставку (и где Реборн учил меня математике а заодно кидал в меня боевые припасы). Это место очень много значило для меня, поэтому изнанку своего внутреннего мира я создал именно таким. Но было и несколько отличий. Одним словом их можно было бы охарактеризовать, как «хлам». Мама пришла бы в ужас, если бы увидела, какой бардак я устроил внутри самого себя: возле лестницы валялся любимый костюм Хару – Намахаге, на перилах, словно мишура, висели все части Три-Ни-Сетте, как я их помнил, на стенах было полно глупых, ничего не значащих надписей, каких-то пометок и забавных кривых рисунков, на полу то там, то сям валялись вперемешку рога Ламбо, булочки И-Пин, ядовитый пирог Бьянки, одна из моих Х-перчаток, игрушка в виде Натса… Натс, я скучаю по тебе, хороший мальчик. Гостиная порядком не особо отличалась от прихожей. Я на что-то наступил, возможно, на пилюли, которые мне когда-то давно подарил Базиль-кун, дошёл до дивана и стряхнул с него солнечные очки Луссурии, хлыст Дино-сана, трусы моего папаши и пустые банки из-под пива. Затем я завалился на него, подмяв под голову подушку-Леона с большими круглыми глазами. Напротив, у стены, стоял телевизор, который, вместо обычных программ, показывал фрагменты из моей жизни. Сейчас из него на меня смотрели плачущие Киоко, мама и серьёзный отец. Этот день я предпочитал бы никогда не вспоминать. Ни в одной из жизней. Попытался на столе разглядеть пульт, но под завалами кассет корейских дорам и выпусков еженедельного Джампа, я смог увидеть, разве что, повязку Хром. Увы, найти здесь что-то конкретное не представлялось возможным. Так что пришлось выключить телевизор мысленно, закрыв все двери, в которых уже побывал Мукуро. Не люблю, когда кто-то роется в моих воспоминаниях. Особенно, без разрешения. Это даже хуже, чем обнаружить у себя в комнате вора нижнего белья. Нет ничего личнее памяти. Малышка Рокудо (кошмар, звучит это ещё ужаснее, чем малышка Реборн) стряхнула с кресла открытую пачку маршмеллоу, которые так любил Бьякуран, и уселась, закинув ногу на ногу. Её красный глаз насмешливо уставился на меня. Насчёт синего я не уверен, иногда мне казалось, что он у Мукуро вечно косит в противоположную сторону. – Как жизнь? – спросил я, сосредоточивая всё своё внимание на портретах бывших боссов Вонголы (все они висели криво и были перевязаны чёрными ленточками на уголках). – Моя жизнь – череда убийств и тюремных сроков, Тсунаёши-кун. Кому, как не тебе, это прекрасно знать? Голос у него тоже был намного выше и намного приятнее. Хотя от его фирменного смеха у меня до сих пор мурашки по коже. – Раньше тебя это не особо волновало, сладенький. Давно ты здесь? В каком мире ошивался до этого? – Не считая нашего общего, мне удалось побывать ещё в двух. Один из них быстро разрушился. Второй я разрушил сам, надо же было как-нибудь исполнить свою давнюю мечту. – А Хром с ребятами? – Их убили. Тогда не удивительно, почему он решил действовать дальше. Семьёй Мукуро всегда были Кен, Чикуса и Хром, общим ребёнком у них всех был Фран (правда, от него все отказывались), а Вонгола для него мало что значила. Вонгола была врагом, которого нужно было уничтожить. Думаю, её спасло только то, что нас всех любила Докуро – в противном случае, от семьи бы давным-давно ничего не осталось. Так что я всегда был рад, что Рокудо на моей стороне. Особенно, когда приходилось сражаться с Бьякураном или Деймоном Спейдом. Реборн даже как-то посоветовал мне жениться на Хром, чтобы завоевать полную лояльность Мукуро. Но моя Интуиция говорила об обратном – того, кто её мог тронуть, ждала незавидная участь. Лично мне на тот свет в те времена не очень-то сильно хотелось. – И как тебе ощущения? Этот мир тоже будешь разрушать? Если да, то не мог бы ты подождать, пока я тут не закончу со своими делами? Я только начал понимать, что происходит, так что не хотелось бы снова начинать заново. В играх хотя бы можно нажать на кнопку «Сохранить», а в жизни приходится подстраиваться под ситуацию. – Твои попытки бесполезны, Тсунаёши-кун. Спасибо, что напомнил. Мукуро всегда умеет подбодрить. – Разве ты уже не понял, насколько отвратительны люди? Просто дай системе избавиться от них. – Тогда это будет касаться и тебя тоже, Мукуро. Она убивает всё живое. Ты просто обманываешь смерть, как Деймон, но рано или поздно всё закончится тем, что ты умрёшь, как и все. Тебя это устраивает? Он.. она прикрыла глаза на мгновение, а когда открыла, мы встретились взглядами. Внутри неё я не заметил ничего, просто пустоту, которая была и в моём сердце. – Какая уже разница? Милая Хром попросила меня жить – это было её последним желанием. Но какой в этом смысл, если я всё равно потеряю её в любом мире? Я промолчал, вспоминая о Киоко. Грустные воспоминания отбивали всякое желание бороться дальше. Тоскливее всего было осознание, что даже если я остановлю процесс эрозии, то не смогу вернуть ребят. И сам вернуться к ним тоже не смогу. Что я буду делать дальше, если у меня получится остановить Три-Ни-Сетте и перегрузить её программу? Я никогда об этом не задумывался. Хотя бы потому, что передо мной не виляла хвостом даже скромная надежда на то, что у меня всё же получится. Но в словах моего коллеги из так называемого ключевого мира был смысл. А что если попробовать передать ему это самое наследственное добро шамана, а самому отправиться на покой? Думаю, было бы здорово. Звучало очень заманчиво. Лежать в гробу и ничего не делать – вот она, счастливая смерть. «Ты не можешь», – послышался голос совести, Интуиции, может быть, Пустышки Неба. Этих женщин в моей голове стало слишком много. – «Не перекладывай ответственность, Тсуна. Ты же босс». Голос, как ни странно, принадлежал Реборну. Несмотря на то что его давно нет в живых, он всё ещё помыкает мной. Ну, в конце концов, благодаря ему я стал тем, кто я есть. Он воспитал во мне что-то такое, из-за чего теперь я не могу поступить так, как хочу. А если и поступаю, то всё это непременно заканчивается очень и очень плохо. Правильность. Вот, что это было. Как жаль, что она требует слишком многих жертв. Не как я хочу, но как Ты. – Как тебе удалось спастись? Может, кто-то ещё.. – Нет, – резко оборвала девушка и коснулась правого глаза. – Когда моя Хром отдала мне последние силы, я смог вернуться в ад. В первый раз я получил там этот глаз, а во второй.. Я почувствовал что-то неладное. Аура Мукуро изменилась, было в ней что-то неправильное, что-то тёмное, такое же, как и в нашу первую встречу. Тогда Рокудо Мукуро казался мне больше похожим на демона, чем на человека. После нашей битвы я больше не ощущал в нём зла, даже когда находился рядом. Её красный глаз вдруг вспыхнул синим пламенем Тумана. Я нахмурился и приподнялся на диване. – Мукуро? – А во второй я получил возможность убить того, из-за кого умерла Наги. Над домом семьи Савада нависло проклятье. Хаято решил именно так, когда услышал о том, что Десятому снятся кошмары на протяжении целого месяца. Сам Тсунаёши связывал своё состояние с выходками подкидыша – ребёнка, которого Вайпер сбыл с рук, как ненужные деньги. Он это мотивировал тем, что «В Варии детям не место». Так у Тсуны стало на одну проблему больше. Гокудера был просто обязан взять это на себя, как знаток магии экзорцизма. Десятому нужна была его помощь, просто необходима! И он, как Правая Рука, не мог её не предоставить. Поэтому, когда дверь его дома открылась, парень во всю глотку начал кричать, двумя пальцами в воздухе рисуя пятиконечную звезду: – Рин! Бёу! Тоу! Ся! – Тупица Гокудера сошёл с ума! – закричал Ламбо. – Гокудера, это что, какая-то игра? – хихикнул Такеши. – …!! – Тсуна стоял с тупым выражением лица, означающим, что он ничего не понимает. Между тем Хаято продолжал: – Кай! Дзин! Рэцу! Дзай! Дзэн!* В руках он держал чётки онмёдзи. Мальчик в шапке лягушки, к которому шагал новоиспечённый экзорцист, вдруг схватился за грудь, будто ему стало плохо, свалился на пол и начал пускать слюни, выплёвывая на ковёр заодно и невкусные конфеты. Гокудера, почувствовав власть над духом нечистым, остановился и тут же начал что-то всем раздавать. – Это что? Талисманы? Тсунаёши скептически посмотрел на прямоугольник бумаги, которая стала жертвой кривой каллиграфии. Он бы даже не рискнул прочитать то, что там было написано, иначе к нему в дом мог явиться настоящий демон. – Скорее! Нам нужно связать его заклинанием, пока он слаб, Десятый! Ямамото первым сообразил, что необходимо сделать. С самым серьёзным выражением лица он плюнул на заднюю сторону талисмана и приклеил его ко лбу Хаято. Затем широко улыбнулся и показал большой палец. – Злой дух запечатан, Гокудера. Теперь ты свободен. – Не меня, идиот!! Ламбо поступил ещё оригинальнее: он просто съел бумажку, которую ему дали. Юный онмёдзи на него и не надеялся. – Деся..! – Фран, ты в порядке? Савада выкинул талисман-печать и присел возле мальчика, который лежал на полу, словно отдал Ками душу. Его пальцы медленно дрогнули и потянулись к руке Тсунаёши. Послышался его слабый-слабый голос: – Тунец.. кажется, я умираю, тьфу. Он выплюнул ещё одну конфету, прилипшую к зубам. Тсуна тут же взял его за руку, игнорируя глупую кличку, одну из тех, которые Фран раздал им всем, кроме Наны. Нану он называл «маман». Остальным достались названия морепродуктов и рыбы. Тсунаёши был тунцом, Такеши – лососем, Ламбо – Комбу*, а Хаято досталась креветка. Гокудера считал это провокацией со стороны Варии. Правда, его доводы не подкреплялись никакими фактами – Франа не приняли в ряды профессиональных убийц по двум причинам: первая – он был ещё слишком мал; вторая – против его вступления офицеры проголосовали единогласно. – Что с тобой? – У меня аллергия на Эби-тэмпуру*. Мальчик с тяжёлым сердцем посмотрел на итальянского заклинателя демонов, у которого на голове была огромная шляпа в виде хвоста креветки в кляре. Хаято достал динамит, и смертельный приступ аллергии у Франа мгновенно исчез. Он вскочил на ноги и взлетел по лестнице за один прыжок, будто был настоящей лягушкой. – Только не жаренные лягушачьи лапки! – Взорву гада. – Ха-ха, расслабься, Гокудера, – на его плечи упала рука Ямамото. Тсуна с тоской подумал, что присутствие Такеши в непосредственной близости от Дымящей Бомбы только усиливает опасность её детонации. Он был каким-то искрящимся Дождём, поджигающим всё, к чему прикасался. – Сасагава тоже попала в больницу, – зашептал он на ухо полукровке. – Скорее всего, это те парни, с которыми я столкнулся в бейсбольном клубе. Им нужен Тсуна. Сейчас не время для твоих идиотских идей. Бомба, вопреки ожиданиям Савады, потухла, Хаято сбросил себя чужую руку, чувствуя себя полным идиотом. Он хотел подойти к проблеме со всей серьёзностью, но, как обычно, выставил себя Бакадерой. А точнее – Эби-тэмпурой. В последнее время он чувствовал, что его место Правой Руки зиждется только на пустых словах. Он не смог быть полезным для Десятого на протяжении всего года. Его постоянно обгонял Такеши, который, несмотря на показушную беззаботность, был всегда намного собраннее и надёжнее, чем он. Гокудера чувствовал, как под его ногами тает уверенность, прежде всего, в себе самом. Возле босса должны быть люди, которые будут приносить ему пользу, а не проблемы, как Ламбо. Иногда Хаято думал, что они с Тупой Коровой примерно на одном уровне, и это сравнение вводило его в ужас. – Хорошо, что вы все здесь собрались. Откуда-то выполз Реборн, который пытался вывести синяки под глазами с помощью, кажется, шапочки для плавания или Леона. Бедняга хамелеон чувствовал себя неважно, как только его хвост отпал, он уже был не в силах остановить беспрерывную трансформацию. Хитман поставил диагноз: у его глупого ученика номер три большие неприятности. Тсуна, только увидев его, почувствовал что-то неладное. Он попытался придумать какую-нибудь причину, чтобы выбежать из дома, но репетитор пнул его и перекрыл все пути к отступлению. – У меня письмо от Девятого Вонголы. Кокуё Лэнд представлял собой жалкое зрелище, какую-то помесь канувшего в лету счастья и надвигающегося опустошения. Когда-то давно Кёя впервые увидел здесь настоящего хищника: правда, к нему в клетку мальца тогда не пустили, но шороху он навёл достаточно, чтобы его самого боялись гораздо больше, чем ручного льва. К слову, ему запретили с тех пор показываться в Кокуё. Дорогу к рассаднику зла ему показывали тупые травоядные в школьной форме. Все они падали на землю, словно жёлуди, после одного удара. Хибари даже было скучно. И это всё? Дорожка тел, ведущая к кинотеатру, пополнилась ещё одним забитым до смерти травоядным. От досады парень даже пнул его под рёбра. И вот этот мусор они выставили для того, чтобы встретить его? Просто смешно. Либо его сильно недооценивают, либо это просто какая-то несмешная шутка. Он разбил стекло ударом ноги, не обращая внимания на стеклянную крошку, осыпавшую его брюки, а затем вдруг остановился. Кое-что волновало его всю дорогу от Намимори. Кто-то следил за ним из тени, но каждый раз, когда ГДК старался найти засранца, он будто исчезал. Исчезало само его присутствие. Это буквально раздражало Хибари. Он любил нападать в открытую, а удары исподтишка присущи всяким слабым и трусливым травоядным. Только один человек имел наглость шпионить за ним. – Выходи, пока я не разозлился. Недалеко от дуновения ветра зашуршала листва дерева. Через мгновение за его плечом показалась Хару в своём глупом наряде ниндзя, который стоило надевать только во время фестиваля косплея. – Ты всегда замечаешь Хару, Кё-сан. А Хару думала, что она, наконец, познала искусство нинпо. Девушка с серьёзным видом подняла вверх два пальца, как будто хотела благословить его и весь этот убогий кинотеатр вместе с ним. Кёя посмотрел на неё достаточно скептично. – Что ты здесь забыла? – Ты же пришёл, чтобы наказать хулиганов из Кокуё, нападающих на твою школу, нэ? Хару подумала, что может тебе пригодиться, нин-нин. – Не путайся под ногами. – Хай-хай! Хибари пролез через окно и потерял её из виду. Опять. Хару Миура появлялась и исчезала внезапно, без каких-либо прелюдий. Чаще всего это происходило именно тогда, когда Кёя её не ждал, а потому её неожиданная компания действовала на нервы: только привыкнешь к присутствию девчонки, как стоит только моргнуть, и её уже рядом нет, будто ему это привиделось. Больше всего парень поражался тому, как ей удаётся быть такой незаметной и такой болтливой одновременно. ГДК поднялся на второй этаж и услышал шум сражения. Собачатся между собой? Или помимо него кто-то ещё решил надрать задницу лидеру Кокуё? Он слегка заинтересовался. При лучшем раскладе дел Кёя изобьёт всех. – Хахи?! – раздалось позади его плеча. – Иэясу-сан?! В коридоре действительно показался Савада, прикрывающийся школьником Кокуё, как щитом от.. что это? шипы или иглы? Он отпустил парня, похожего на дикобраза, и посмотрел в их с Хару сторону. От этой его наглой приветливой улыбочки у Хибари нервно и быстро задёргался глаз. – Хисашибури дана*, Кёя, Хару! – он помахал им рукой. Хару помахала рукой в ответ, она хотела крикнуть ему: «С возвращением, Ясу-сан!», но заметила, как её спутник срывается со своего места, словно синкансэн. Наверное, он хотел навалять тем парням, что напали на его бывшего шефа. Всё-таки это такой трогательный момент воссоединения после долгого отсутствия. Но почему-то вместо того, чтобы забить до смерти членов банды Кокуё, Хибари набросился на собственного сенпая. Ясу перехватил его удар тонфа, встречаясь взглядом со стальными жаждущими крови и убийства глазами. – С тобой всегда было трудно. – Хья~! Кто это тут у меня забирает добычу, бьён?! – Сначала разберусь с тобой, травоядное, – заговорил Кёя, нанося ещё один удар. – А потом забью до смерти остальных. – Хару! – закричал Савада, чувствуя, что с приходом Хибари проблем только прибавилось. – Мне нужна твоя помощь! «Говнюк Кёя, вечно приходит в самый неподходящий момент!» Иэясу увернулся от тонфа, дёрнул брюнета за руку вниз, оказался у него за спиной и дал ему хорошего пендаля, чтобы тот, наконец, начал уважать старших. Совсем от рук отбился! Ох уж эта нынешняя молодёжь – стоит дать ей свободу всего на какой-то год, так она при встрече даже не поздоровается! Парень вытер пот с лица тыльной стороной руки и пересчитал оставшихся противников. Пятеро, не считая Хибари. И не считая хорошенькой задницы Мукуро, которая насмешливо наблюдает за ним. В драку она не полезет, пока Савада не разделается с прихвостнями. Рокудо всегда был с говнецом внутри, поэтому не удивительно, что ему, как его настоящему боссу, приходиться выбивать это дерьмо, периодически. Хару, как хорошая девочка, в отличие от непослушного Кёи, оказалась рядом и взяла на себя Чикусу. Неко-те с сюрикенами против йо-йо с шипами – это будет занятный бой. Жаль, что Иэясу не сможет на него посмотреть. Ясу сделал шаг в сторону и кулак какого-то парнишки в форме Кокуё рассёк воздух возле его щеки. Второй школьник напал на него с огрызком арматуры, надеясь сломать гаду позвоночник. Какие дети нынче жестокие. Савада перехватил орудие незавершённого убийства, потянул на себя и ударил ногой несостоявшегося убийцу в живот. – Это я конфискую. Огрызок пришёлся как раз кстати, чтобы отразить новые нападки со стороны Хибари. От парочки ударов его высококачественных тонфа железка погнулась и стала напоминать знак вопроса. Иэясу оценивающе посмотрел на неё и хотел уже выбросить, как почувствовал, что сзади на него сейчас нападёт огромная блохастая горилла. – Ты – мой, бьён! – Становись в очередь, примат! Кёя оттолкнул Ясу в сторону и принял удар массивных звериных кулаков на свои скрещенные тонфа. Под ГДК даже образовалась вмятина – не ровен час, когда на втором этаже появится сквозная дыра. Кен яростно посмотрел на щуплого япошку и заревел, как настоящий альфа-самец Планеты обезьян, плюясь ему в лицо. – Гра-а-а-а!!! Хибари, как мог, вытер слюни о плечо и смерил гориллу не менее злым и не менее устрашающим взглядом. Мало того, что этот обезьяний сын избил Сасагаву, помешал его бою с травоядным сенпаем и наплевал на него (во всех смыслах), так он решил, что может запугать Кёю. Его единственное слово звучало, как приговор: – Камикорос. Послышался щелчок – это опасные острые булавы выпали из потайных карманов тонфа. Сдерживаться парень явно не собирался. Джошима Кен явно вывел его из себя. Первый удар прилетел обезьяне в челюсть, выбив вставные зубы. Не успел он даже трансформироваться в обычного человека, как ему по голове прилетел ещё один удар. Кен, сплёвывая кровь, отступил на шаг, нащупывая новые челюсти в карманах. – Дерь..! Ждать? О, это слово явно было не из лексикона Хибари. Он ударил ещё раз – со всей силы по рёбрам, точно сломав не одну кость, а затем царапнул колючим шарикам его лицо. Чем быстрее ГДК разберётся с этой проблемой, тем скорее сможет вернуться к Ясу. Несмотря на всю свою ужасающую силу, был у Кёи один недостаток, о которым уже давно знал Мукуро. Неосторожность. Почувствовав вкус крови сражения, он переставал обращать внимание на всё остальное. «Ты всегда действовал только на инстинктах до нашей встречи. Ты просто не умел и не хотел включать свою голову. А потому победа была за мной, ку-фу-фу». – Кёя, сзади!! «Поздно, Тсунаёши-кун», – на лице Рокудо появилась мрачная торжествующая улыбка. Сзади Хибари Кёи стоял Фуута с коротким трезубцем в руке. Глаза у него были пустыми, как у дохлой рыбы. Парень не успел понять, кого ему следует остерегаться, как бедро прожгло острой болью. Штанина брюк тут же начала темнеть от струящейся вниз крови. – Прекрати это, Мукуро! Только ты и я, как в прошлый раз! Девушка встретилась с ним взглядом и растянула губы в презрительной усмешке. Её красный глаз снова заполыхал синим огоньком, предвещая что-то очень нехорошее. Ясу почувствовал, что проигрывает. Он обернулся и увидел, что у выхода стоит Ланчия с таким же зачарованным взглядом, как у Фууты, а возле его ног лежит без движения помятая Хару. – Не хочу. Сегодняшний день станет днём твоей смерти, Тсунаёши-кун. «Этого ещё не хватало».