Неубиваемый

Савада Тсунаёши. Ещё год назад это имя перевернуло всю мафию, всколыхнуло так сильно, что последствия они разгребают до сих пор. Он был гордостью Вонголы, долгожданным наследником Воли Примо – и стал её погибелью. Он исчез, буквально растворился после кровавой ночи, в которой искупалась вся Сицилия. Многие считали, что он умер.  Но она смогла его найти, даже с пустыми глазницами. Чтобы видеть, не нужны глаза.  – Босс, – позвала Хром.  – Ты всё ещё считаешь меня своим боссом? После того, что произошло?  Босой, он сидел на корточках, своим дыханием согревая замёрзшие от снега пальцы. Фран, стоявший позади девушки, чувствовал к нему лишь отвращение и совсем немного жалость. Именно по его вине умер учитель, из-за него Наги лишилась своего единственного глаза, это он был виноват в том, что их, последних выживших из Вонголы, преследуют, как преступников, охотятся на них, как на диких собак. На Саваде лежала ответственность за всю свергнутую Вонголу. За это его было мало убить.  И вот он тут, где-то в горах, прячется от всего мира, прикинувшись отшельником, будто всё, что происходит, его больше не касается.  – Босс, – повторяет Хром снова, но в голосе слышится привычная жалость то ли к нему, то ли к ним всем.  Фран морщится, но молчит. После смерти Рокудо он стал невероятно тихим, совсем не похожим на себя. Он вырос. И в его взгляде больше нет инфантильности и беспечности. Теперь его первостепенной задачей было защищать то единственное, что оставил после себя учитель. Защищать Наги.  Наги теперь ниже его, она не видит, как сильно вырос Фран, каким человеком он стал, сколько ненависти таится в его тёмных глазах. Она почти не улыбается больше, лишь изредка, когда вспоминает прошлое, и юноша всматривается в эту улыбку, запоминает её, чтобы потом в памяти раз за разом переворачивать этот момент, словно игральную карту. Рядом с ней он чувствует забытое тепло, такое, какое бывает у догорающих углей.  Всех их спалило пламя Савады, которому они доверили своё будущее, свои мечты и свои жизни. А он поджёг это, как спичку, и теперь сидит здесь, тщетно пытаясь согреться.  «Лучше бы ты сдох там, Тсунаёши-сан».  – Ты нужен нам.  – Возьми на себя ответственность, – холодно бросает иллюзионист за её спиной.  Голос у него взрослый, совсем не тот, издевательский, к которому привык Тсунаёши. В нём слышатся колючки, которые присасываются к одежде и к коже. Неприятное чувство.  За то время, пока он провёл в одиночестве, дети успели достигнуть того возраста, когда они вправе указывать взрослым, как поступать. Они так думают. Думают, что знают всё лучше всех.  Тсуна кривит синие замёрзшие губы. У него нет сил и желания воспитывать в молодёжи уважение к старшим. Ему плевать, что думает Фран. И на самого Франа ему тоже плевать.  – Что вам от меня нужно? – спрашивает он устало, с каким-то пренебрежением.  – Чтобы ты вернулся, – сразу же отвечает Хром.  Под ноги Тсунаёши летят Х-перчатки. Их вид смешит Саваду. – Хотите, чтобы я снова дрался? – уточняет он.  – Босс, ты всегда говорил, что будешь защищать нас. Теперь мы нуждаемся в этом, как никогда. Ты должен вернуться.  Он знал, что почти все, кто считал его когда-то боссом, теперь кормят червей или ненавидят его. Никто из них не хочет, чтобы Тсунаёши возвращался. Они лучше умрут, как загнанные в угол крысы, чем обратятся к нему за помощью. Хибари станет первым, кто бросится убивать его.  Савада представляет это и начинает смеяться. Потом медленно разгибается и встаёт. На нём тонкая рубашка, кое-где заляпанная, и потёртые джинсы, рваные подолы которых были длиннее его ног. Красные пальцы он поджимает под себя, он старается сдерживать дрожь в теле, пока в ступни иголками колит мороз.  – Защищать? – спрашивает Тсуна. – Как мне вас защищать?  Он пинает перчатки.  – Я не могу теперь защитить даже самого себя. Это я придумал этот закон, и сам же поплатился за это. Подойди сюда, Хром. Посмотри на меня.  Она подходит, останавливается напротив и чувствует его замёрзшее дыхание. Ей отчаянно хочется открыть глаза, которых у неё нет, и посмотреть на босса, увидеть их надежду, о которой она грезила последний год. Наги касается его зрячей ладонью, трогает его холодные щеки, шею, плечи, а дальше – пустота. Пустые рукава колышет холодный ветер.  У Савады Тсунаёши не было рук.    Иэясу не понимал, почему лапша так нравилась Кавахиро. Наверное, он просто не пробовал клубничное молоко. Интересно, чем этот старикан питался всю свою жизнь: Посмертной Волей? энергией Инь? травой и кореньями? Если ему придется сесть на такую диету, то шаманом ему не быть ещё тысячу лет, пока от клубничного молока его не станет тошнить. – Ну что? – поинтересовался парень, без интереса ковыряя лапшу палочками. – Появились какие-нибудь идеи?  – Кимчи не хватает, – ответил его наевшийся спутник. – Для остроты.  Вот оно что. Для вступления в наследство шамана и спасения Вселенных ему не хватало добавить в свой рацион питания китайскую капусту. Лапшичная была воистину лучшим местом для обретения инсайтов.  Палочки в его руке сломались.  – Не издевайся надо мной. Я пришёл сюда за советом. – Я думал, ты хотел поесть лапши.  – Шифу, я устал. Ты знаешь, каким надоедливым может быть Реборн, просить у него помощи – всё равно что выстрелить себе в обе ноги. Сначала я пытался: раз за разом объяснял ему на пальцах, завоёвывал его доверие, полагался на его силу и ум, ведь я был всем ему обязан. Дело привычки, понимаешь? Вот ты, ты понимаешь. А он – нет. Я не могу сказать, благодарен ли я ему или проклинаю его, но из этого круга перерождений, гребанного реборна, нужно выбираться.  Ясу пристально посмотрел на ребёнка рядом. Он был уже гораздо выше остальных Аркобалено, и ничем не отличался от обычных китайских детей. Но Фонг не был обычным ребёнком, как и типичным проклятым.  Мужчина, запертый в теле ребёнка, улыбнулся Саваде, ничего не спрашивая и не уточняя. Фонг и раньше был таким: какую бы чушь Савада ни нёс, он внимательно слушал, отвечал, правда, своими китайскими загадками, но всегда верил. У них не было стопроцентного взаимопонимания, как и со скверным учителем номер один, иногда было даже хуже, потому что ход мыслей Фонга отличался ото всех, с кем блуждающему-по-мирам-шаману-недоучке когда-либо приходилось встречаться. Что-то из его наставлений парень смог понять спустя пару лет или пару жизней, что-то он не понял до сих пор, многое забыл, а то, что запомнил, отпечаталось в его памяти, как татуировка. Навсегда.  Если и был в мире сём философ, способный постичь истинный смысл наследия шаманов и гармонии Три-Ни-Сетте, то это был Фонг. Ну, или Лао Цзы, который умер ещё в пятом веке до нашей эры.  – Ты называешь меня шифу, – безмятежно заметил любитель лапши, мастер боевых искусств и просто мудрейший из всех китайских мыслителей, которых знал Савада. Какой дурак придумал и решил, что Десятый Вонгола обладает пламенем Гармонии? Ложь, клевета и провокация. Никакой Гармонии в Ясу не было и в помине, иначе почему он ещё не смог починить Три-Ни-Сетте? Почему все вокруг него разрушалось? Почему он до сих пор оставался в неудачниках?  Ответ был на поверхности, и парень его знал с самого начала. Кто-то тут, ребята, сильно облажался. Не будем называть по именам, все ведь и так знают, кто это был. А Ясу, как крайнему, необходимо нести ответственность за чужую халатность. В таком уж мире он родился.  «Если бы я знал, как, то отдал бы всё это наследство в чужие руки. Вот, к примеру, шифу Фонг: он бы смог смекнуть, что к чему. Он уже давно познал дзен и законы Вселенной, что ему какая-то Три-Ни-Сетте». – Учитель в одной жизни – учитель во всех жизнях.  – Значит ли это, что мы были связаны кармой в прошлых воплощениях?  Карму звали Реборн, но Иэясу решил не уточнять такие мелочи. Главное, что его шифу всегда мыслит в нужном направлении, а деталей ему знать не обязательно. Не о Реборне же они говорить будут.  Парень кивнул.  Где-то сзади Хаято усердно пытался понять, в чем суть их разговора, он отбрасывал мишуру слов про реинкарнацию, шаманов и карму, сосредоточившись на мясе – Савада был учеником Фонга. Это то, что хотел услышать Хитман, и он это услышит. Он так себе и записал, что весь год Ясу был в обучении у Фонга и изучал тибетские практики. Собственно, это объясняло его странности.  – Иэясу-кун, это твоё предназначение. Разве может кто-то, кроме тебя, понимать его лучше?  – Сделай что-нибудь, шифу. Погадай мне на картах Таро или займись хиромантией, я готов поверить во что угодно.  – Сила в мысли, – сказал он и заказал чай.  Ясу, в общем-то, ждал, что будет продолжение, но китаец молчал и, кажется, наслаждался ощущением набитого желудка. У Фонга в другом мире была странная привычка впадать в медитацию посредине разговора, так что он мог договорить чуть позже. Когда чай принесли, бывший Аркобалено взял чашку и прислушался к аромату лепестков сакуры.  – И всё? – наконец, поинтересовался Ясу.  Фонг загадочно улыбнулся, и это означало, что большего он сказать не в силах. Не любил он преподносить ученикам все на ладони, заставлял думать, духовно расти и развиваться. Советы его были скупы и глубоки, копать можно было бесконечно долго, чтобы хоть что-то в них понять. А когда Савада думал, что наконец понял всё и преисполнился в познании себя и мира, то совсем скоро он чувствовал, что снова не понимает ничего. Раз за разом по одному и тому же кругу жизни.  Его это раздражало, но всё это было ничем иным как бессилием. Он глубоко вздохнул, аккуратно поклонился учителю, поблагодарив за наставление, и встал из-за стола.  – Медитируй почаще, – добавил Фонг.  Иначе говоря, Ясу слишком много думал. Но думал он не о том, о чём нужно.    Фран, укутавшись с головой в одеяло, сидел на кровати Иэясу, во все глаза наблюдая за старшим. Вопреки ожиданиям, они ужились вдвоём на одной территории, и мальчик очень быстро смекнул, кто тут пахан.  Савада-старший звездой раскинулся на полу, среди разбросанного хлама, который оставлял после себя подкидыш. Теперь комната Ясу напоминала помойку: изрисованные обои, сломанные игрушки, разбросанные вещи и канцелярия, немытые чашки на подоконнике и недоеденные бутерброды на тарелке, крошки которых были повсюду. В углу Фран собрал коллекцию камней с улицы, которую он периодически рассматривал при свете дня. На столе не было ни одного чистого листа, на рисунках, как правило, были изображены какие-то морепродукты, то тунец, то водоросль – когда кто-то критиковал его творчество, мальчик сильно обижался и пакостил в отместку. Особое место занимал нетронутый шкаф – его Фран обходил стороной и вообще побаивался.  С приходом Иэясу жить в помойке стало только интереснее. Каждый день он придумывал новые занятия: гадания на костях от вчерашнего ужина, создание амулетов из пластилина, расклады с помощью игральных кубиков из-под Монополии, танцы-медитации или нумерологические расчёты прямо на обоях. Приживалка с удовольствием участвовал в том, что ему разрешали. А если не разрешали, то молча наблюдал, стараясь не шевелиться и даже не дышать, чтобы его не выгнали.  Прямо как сейчас.  Парень лежал на полу уже довольно долго, он назвал это медитация Контакт – попытка общения с потусторонним миром. Фран тоже хотел поговорить с духами предков, но был ещё маленький и, по словам Иэясу, для разговоров нужно было иметь что-то особенное, какую-то Силу. Деталей старший не объяснял, но пообещал посвятить его в ученики, как только станет Королём шаманов. А мальчик ожидал, сгорая от нетерпения. Ну, сколько можно? Долго ли ещё? Когда он сможет стать учеником настоящего шамана? «Может быть, тогда я смогу прогнать и её», – подумал Фран, бросив беглый взгляд на шкаф и снова уставился на Саваду, как будто шкаф мог заметить, что на него смотрят, и разозлиться. Он мог запросто проглотить кого-то маленького, вроде Франа, и дороги назад уже не будет, мальчик застрянет там, внутри, не в силах найти, где дверь. Да и будет ли вообще там дверь? Это снаружи она есть, а если ты попал внутрь, то выйти ты сможешь только в том случае, если этого захочет сам шкаф. Но он не захочет, он крышует детские кошмары, и то, что живёт в нём, питается детскими страхами.  Он дёрнул плечами, укутался в одеяло плотнее и медленно сполз с кровати. Глаза Ясу тут же распахнулись.  – Я же сказал тебе не двигаться, это отвлекает.  – Я хочу писать, – попытался оправдаться мальчик.  – Иди, – вздохнул Иэясу, окончательно потеряв настрой.  Фран виновато засеменил к двери, открыл её и выглянул в тёмный коридор. Только снизу шумел телевизор, перед которым уже успела уснуть маман. Полоска света осветила долгий путь до туалета; днём он казался куда короче, но ночью, как обычно, увеличивался в два или три раза. Из темноты невидимыми глазами на него смотрели кошмары.  Мальчик прикрыл дверь и беспомощно посмотрел на старшего. Будь это Тунец или Маман, он бы уже пулей мчался до туалета, потому что толку от их присутствия не было, кошмары только скалились и смеялись над ним, будто бы говорили: «Наивное дитя, они тебя не защитят». Такое часто случалось раньше, поэтому Фран перестал говорить об этом взрослым. Взрослые считали, что он только придумывает, они объясняли всё обычным сквозняком, тенью и игрой воображения.  Ясу был другим. Рядом с ним он мог не бояться, ведь одно присутствие Иэясу пугало их так, что они растворялись даже без усилий мальчика. Парень, почувствовав на себе взгляд, повернулся к своему маленькому соседу.  – Проводить тебя? Фран кивнул, обрадовавшись.  Они вместе дошли до туалета, мальчик шмыгнул внутрь, а Иэясу остался возле двери разглядывать свои пальцы на ногах. Пусть Фран и был маленьким, он умудрялся оставлять Посмертную Волю везде, где появлялся, а позже из этих кусочков Тумана образовывалось то, чего он боялся. Ему было всего шесть лет, и он не умел пользоваться своим пламенем. Мудрый иллюзионист мог бы ему помочь справиться с силой, которой у него было намного больше, чем он мог контролировать. Но Маммон быстро понял, что обучение младших – слишком трудозатратный процесс, да ещё и неблагодарный, и потому слился, даже не начав. А Рокудо был слишком далеко и слишком занят, чтобы преподавать по скайпу.  Остался лишь неравнодушный Савада, который не смог разобраться в самом себе, не то что в таинственном Тумане. Но Франу, кажется, большего и не требовалось.  – Зубы почисть, – напомнил он макушке, на мгновение высунувшейся из ванной.  Тсуна, глядя на покладистость шкодливого хулигана в присутствии его аники, только мог догадываться, как Ясу его приручил. Зато стоило Саваде-старшему скрыться из виду, как маленький дьяволёнок снова возвращался в своё лягушачье тело. Сам Ясу считал преданность головастика своим накопившимся опытом общения с детьми. Сначала Ламбо, далее Фуута, следом его собственные дети, а потом вообще все, кого он встречал, казались ему незрелыми соплявками. Фран не был пушистым котёнком, но был явно приятнее своих учителей или Реборна – вот о нём Иэясу бы не стал беспокоиться.  – Я всё~.  Фран показал старшему чистые зубы и, довольный, схватил его за руку. Временный Аркобалено, бывший Десятый Вонгола и новый шаман в одном лице не стал возражать. Он уже привык к роли старшего брата.  – Когда я вырасту, то хочу стать таким, как ты.  – Как я? Найди кого-нибудь получше. Вот, как тот ананас, который ты нарисовал на двери.  Мальчик почему-то смутился.  – Я хотел имя своё на кандзи написать, но они сли~шком сложные, так что ничего не получилось.  – Тунца у Тсуны тоже ты нарисовал? – Правда похоже? – он улыбнулся. Иэясу не сдержался и улыбнулся в ответ.  – Если подумать, прошла уже неделя, а ты так и не дал мне клички.  Он не спрашивал, но Фран почувствовал, что должен ответить ему честно. Ему не хотелось скрывать что-то от Ясу, пусть это и было стыдно говорить вслух. Он поволочил одеяло за собой по коридору, уставившись в полоску света на полу. Затем очень тихо ответил: – Когда я тебя увидел, то подумал, что ты похож на Тухлятину. – И поспешно добавил, оправдываясь: – Но я не хочу тебя так называть. Ты же мой старшо~й.  «Вот оно что», – уныло подумал парень, – «Единственное различие между мной и мной из соседней комнаты в том, что Тсуна – это Тунец. А Иэясу – это Тухлый Тунец. Даже и возразить нечего, спасибо, Фран, ты открыл мне глаза».  – Что насчёт Ясу-ни? Или аники? Они вошли в комнату, и мальчик мигом вскочил на кровать, плюхнувшись на подушки. Савада-старший начал подумывать, что заменить кровать на большой футон не такая уж и плохая идея. Места больше, и никаких тёмных углов, где будут прятаться кошмары его пугливого соседа.  – Ну, не~т. Это слишком по-детски. Пусть Килька тебя так зовёт, а я уже не ма~ленький.  – Фуута, вообще-то, старше тебя на три года.  Начинающий шаман выключил свет, дождался, когда зажжётся ночник в виде синей лягушки, и ногой расчистил себе путь до постели. Он сел, подумал, решил не раздеваться, зная, что мусора и объедков в его кровати столько же, сколько и на полу, и развалился, не обращая внимания на мальчика, который занимал места больше, чем он сам.  – А пугается он так же, как Ламбо в пять лет, – протянула лягушка, хихикая, и стянула с себя шапку, сразу уменьшавшись в размерах до обычного ребёнка.  Она повозилась у него под боком, устраивая себе гнездо, затем замерла, всматриваясь в тени на стене. Когда Ясу думал, что малой уже спит, Фран вдруг начал его звать.  – Что? – открыл один глаз.  – Мо~жно мне посмотреть твои сны? Я буду тихо, правда-пра~вда.  – Смотри. Только сам не испугайся.    Сны старшого были обрывочными, иногда совсем бессвязными, как и его речь порой. Но среди этих огрызков бывали и такие, которые выглядели реально и полноценно, в отличие от остальных.  Фран затаился на подоконнике, прячась за шторами, и наблюдал за Иэясу, которого маман почему-то назвала Тсу-кун. Перепутала?  – Пора вставать! – сказала дверь.  Парень потянулся, свалился с постели и привычным движением вылез из-под одеяла. Во сне он выглядел, как Тунец, но зоркий глаз сонного зрителя сразу заметил отличие: у Ясу были золотые ободки глаз, а ещё соска, как у Прыща, только оранжевого цвета.  Воровато оглядевшись, парень подполз к отрывному календарю, рассматривая дату. Мальчик почувствовал, что от сна начинает пахнуть кошмарами. Он огляделся, стараясь увидеть, кто живёт в снах Савады-старшего, скосил глаза на шкаф, но здесь он выглядел совсем обычно и ничуть не пугал. За окном резко потемнело, Франу хотелось слезть с подоконника, но он боялся выдать свое присутствие. Когда подглядываешь чужие сны, нельзя мешать их хозяину, иначе может случится что-то плохое, как с его бабушкой.  – Дерьмо!  Иэясу в сердцах оторвал лист календаря, скомкал его, и снова уставился на новую дату. Точнее, на ту же самую дату – двадцать первое мая. Оно было и на этом листе, и на следующем и, кажется, весь календарь состоял только из одного и того же дня. Бесконечное Цукуёми 21.05. Для парня это было хуже любого кошмара.  Он отскочил от календаря, словно бумага была заразной.  – Бесовщина какая-то. Я что теперь, каждый день должен просыпаться именно сегодня? Да что, в конце концов, я должен сделать?  Он уставился в потолок, как будто обращался к нему, и побледнел. Фран тоже попытался взглянуть наверх. Там медленно, как будто кто-то писал пальцем, появлялись иероглифы из крови.  «Выбери новую Радугу», – гласила надпись.  Пустышка на шее Ясу, кажется, согласно мигнула.  – Ты издеваешься надо мной, – криво улыбнулся Савада. – Ты хочешь сделать из меня второго Кавахиро? Или как там его звали под маской? Шахмотноголовый? Ты действительно хочешь, чтобы я отправлял на мучительную смерть людей, что были мне дороги?  «Во благо всего мира», – гласила следующая надпись. В конце даже был улыбающийся смайлик, от которого на Ясу накатила истерика. И Фран перепугался, что старшой сойдёт с ума.    – Почему? Почему ты выбрала меня? Почему этот гребанный Кавахиро не мог отдал своё гребанное наследство какому-нибудь психу?  Он громко рассмеялся, потому что вдруг понял, что он и есть тот самый псих.  Ноги у Савады подогнулись, и он рухнул на пол, продолжая хохотать. Выражение лица у него было такое, будто он сейчас разрыдается. Стены дома вдруг задрожали, и с потолка неожиданно начало течь. Кап-кап. На щёку Ясу упали капли крови. Он пустым взглядом смотрел на головы своих товарищей и друзей, висевшие на лентах из-под Пустышек.  – Десятый.  Голос Хаято.  – Босс.  Хром, солнышко.  – Травоядное.  Хибари-сан.  – Они все уже мертвы – это ты хочешь сказать?  Ответом была мёртвая тишина.     В шкафу что-то было. Помимо моей грязной одежды и коробок с прочитанным Джампом. Там жило что-то нехорошее, как считал малой. Я был с ним почти согласен – в шкафу поселились плохие воспоминания, которые головастик старательно пытался забыть. Так сильно, что они обрели живую оболочку из его пламени.  С детьми Тумана такое случалось. Был известный случай, когда в детстве один из близнецов умер, а его брат создал его иллюзию, даже не понимая этого. Он прожил так много лет, пока правда не вскрылась. Угадаешь, что за братья это были?  Бинго! Коронованные психи в одном из миров были не только носителями Тумана, но и любящими близнецами. Ну, разве не трогательно?  Я впервые видел, чтобы Бельфегор плакал. Потом, кстати, я тоже видел, потому что он окончательно поехал крышей и всё же стал офицером Варии. Примерно таким же, как и в Червоточине.  Так что я особо не удивился, что у такого, как Фран, есть свои скелеты в шкафу. Ха-ха, вот это каламбур. Мне кажется, что сама судьба у любого из Туманов должна быть обязательно с горчинкой, от которой ноет моё сердобольное сердечко.  Вечно меня тянет спасать всяких барышень из тяжёлых ситуаций. Или детей.  Я сквозь синий свет ночника наблюдал за приоткрытой дверью, чувствуя жопой Интуицией, что что-то наблюдает за мной.  – Выходи.  Сначала ничего не происходило, но потом дверь противно скрипнула, и из неё вылезла Тень. Тень заскользила по стене и предметам, стараясь спрятаться от моих глаз. Моего взгляда после месячного пребывания в лазарете, начали опасаться все, не могу сказать наверняка, с чем это связано (наверное, становлюсь похожим на Шахматноголового), но я начал носить очки – это смягчило моё положение.  Послышался запах разложения и свежеиспеченных булочек или круассанов. Интересно, кто-то из семьи Франа был пекарем? И этот кто-то, похоже, очень любил яблоки.  Я посмотрел в два тёмно-синих кружочка, которые, вроде как, были глазами Тени. Она потянулась к кочке между мной и стеной.  – Не трогай его, ты его пугаешь.  Тень отпрянула, будто мои слова напугали её даже больше, чем мой взгляд.  – Тебе больше не нужно его преследовать. Фран уже вырос.  Я взял её за руку или то, что было её рукой. Пустышка под одеялом слабо засветилась, и вместо Тени я увидел милую маленькую старушку. Небо на мгновение восстановило её прежнюю внешность, и я смог узнать, на кого был похож Фран.  – Покойся с миром, nonna.  Под одеялом послышался скулёж. Малёк подслушивал, притворяясь спящим, хотя я и его бабка знали, что он лишь притворяется. Он впился пальцами в мою майку и начал её теребить.  – Не на~до. Не прогоняй её. Это я её создал.  – Я тоже люблю тебя, яблочко.  Она ласково погладила голову внука сквозь одеяло, потом засветилась оранжевым светом и растворилась в воздухе сотней светляков. Я впервые видел что-то настолько прекрасное, что не сразу заметил, что малой мой плакал в мою подмышку.  Ох уж эти дети. То они боятся родителей, то просят их не уходить. Никогда не поймёшь, о чём они думают. Две мои дочери вообще постоянно меняли своё мнение по несколько раз. Мои ногти постоянно перекрашивались из одного розового в другой розовый, как будто между ними была какая-то разница. Они тщетно пытались заплести мои короткие волосы в косички, ежедневно делали мне браслеты из резиночек, бисера и другой девчачьей ерунды. Я должен был быть одновременно папой, мамой и младшей сестрой, за которой они поочерёдно ухаживали. Никогда в жизни я так не хотел, чтобы у меня родился сын. Я любил своих крошек, они у меня были одними единственными за всю жизнь. И больше таких уже не будет. Хотя если верить в теорию перерождения душ, то, возможно, они бы смогли переродится. Если бы я спас тот мир.  Я погладил волосы Франа, чувствуя к нему какую-то отеческую любовь. Не то чтобы я хотел стать для него отцом, но ведь детей не выбирают, верно?  – Не плачь, – шепнул ему я. – Шаманы не плачут.  – Ты плакал, – шмыгнул комок одеяла.  – Это было во сне, так что не считается.  Он замолчал, стихли и его всхлипы, он только шмыгал соплями, половина которых уже была на мне и подушке. Вылезать и показывать своё заплаканное лицо Фран не собирался. А я не собирался его заставлять, просто лежал и перебирал его пряди, гадая, почему я так быстро привязываюсь к детям. Может, в прошлой жизни, до того как стать Савадой Тсунаёши, я был Хару Миурой? Она ведь обожала всех детей, даже Реборна.  Но к Реборну я бы не стал привязываться, будь он даже настоящим ребёнком. Уверен, в детстве он был ещё хуже, чем шкодливый Фран. Не завидую я его родителям. Или тем, кто был вместо его родителей.  – Она светится, – гнусаво сказал соплежуй.  – Ага, светится.  Я тоже посмотрел на одеяло, под которым мягким светом горела Пустышка Неба. Я не стал к ней прислушиваться, но кажется, она что-то пела. Раз у неё хорошее настроение, то это должно быть хорошим знаком. Верно? Интуиция, что скажешь? Ипотека одобрена.  – Можно мне её подержать в руках? Немно~жечко.  Я не любил Пустышки. Они были воплощением Проклятья, от которого пострадало немало человек. Из-за них появились Вендиче, от которых тоже пострадало прилично народу. Они только отнимали: время, пламя и чужие жизни. Мне было сложно думать о них, как о чём-то прекрасном – так их видели все остальные. Все, кто о них не знал, кого они заманивали к себе своими ласковым голосами, чтобы потом свести с ума. Что видел обычный Бесцветный, когда касался их? Что мог чувствовать Цветной? Я не знал и не хотел знать.  Соски таили в себе опасность.  Но сегодня, почему-то, я почувствовал лишь умиротворение. Она даже не стала поглощать моё пламя, просто что-то тихо себе напевала, будто нас с Франом тут не было.  И я разрешил, сам себе удивившись.  Малой осторожно коснулся Пустышки ладошками и, кажется, поднёс её к лицу. Или уху.  – Послушай.  Я тоже нырнул под одеяло, прислушиваясь. Слов было не понять, потому что пела она на каком-то своём древнем языке Пустышек, но мелодия у неё была мягкая, словно колыбельная. На меня почти сразу напал сон, который не шёл ко мне с самого вечера. Я широко зевнул. Фран подхватил.  И мы оба, убаюканные её песенкой, уснули под тёплым одеялом.   Напротив суши-бара остановилась чёрная машина. Из неё вышел человек с бритой головой, на которой была выбита татуировка птицы, с одной стороны напоминающей ласточку, а с другой – ястреба. Он открыл заднюю дверь машины и распахнул бумажный зонт над мужчиной в кимоно.  Ямамото Тсуёши, четвёртый оябун Ямамото-дан, взмахнул рукавом, распуская своих телохранителей. Стоило ему сделать несколько шагов, как чёрная машина скрылась за поворотом. Под его деревянными гета хлюпала вода, повсюду царила влажность, которая приносила покой в его сердце. Ямамото любил дождь – он освежал мысли и успокаивал суетный разум. Под него легче всего было медитировать.  – Ты вытащил меня сюда в такой прекрасный день. У тебя должна быть веская причина, Иемитсу.  Он приподнял штору, на которой был изображён голубой круг, и зашёл внутрь, складывая зонтик. В пустом суши-баре сидел Савада Иемитсу с чаркой рисового саке и полупустым кувшином. Кажется, он совсем не скучал в ожидании. Каждый раз, когда Молодой Лев Вонголы возвращался к своей семье, он превращался в голодного и бездонного пьяницу. Дома он расслаблялся, постоянно напряженные до предела нервы требовали лекарства, которое мужчина принимал на протяжении двадцати четырёх часов в сутки. Он ходил по дому в одних трусах, небритый и немытый, невнятно нёс чушь домашним и доставлял своей жене лишние хлопоты: на время приезда Иемитсу в доме становилось на одного ребёнка больше.  В Намимори Внешний Советник Вонголы становился человеком. Таким же жалким и обычным, как все другие люди.  – Тебе нравится это место. К тому же, это твой клан придумал глупое правило, запрещающее принимать на своей территории чужаков.  – И он был прав.  Иемитсу не стал спорить со старым другом, он лишь налил себе ещё саке, поднял чарку в честь Тсуёши и выпил. Ямамото сел напротив, его спокойные карие глаза остановились на чужом лице, которое он читал с детства, как раскрытую книгу. Что-то тревожило его. Кто-то.  – Выпей со мной, друг мой.  Савада налил ему чарку до краёв. Они выпили.  Хороший разговор всегда начинается с хорошей выпивки. Плохой разговор – тем более.  – День рождения твоих сыновей в октябре, твоей жены – в марте, годовщина вашей свадьбы уже прошла, а до Рождества ещё три месяца. Что же привело тебя в Намимори сейчас?  Иемитсу разглядывал стенки своей маленькой чарки, раздумывая над ответом, а может быть над тем, что саке стоит пить из бокалов, как виски. Так, конечно, терялась атмосфера, но удовольствия было бы много больше, чем от пары глотков.  – В моём доме живёт больше людей, чем в единственном отеле Намимори.  Тсуёши снова промолчал и налил собеседнику алкоголь, придерживая рукав другой рукой. Он всегда знал, чего хочет и чего ждёт от него Савада, и всегда молча выполнял его желания, испытывая внутреннее удовлетворение от того, что смог послужить Небу. Пусть он и не был Хранителем Иемитсу, но они оба знали – их кровь связана клятвой предков. Они были семьей и не были ей одновременно. Савада называл это дружбой. Ямамото не возражал.  – Ты чувствуешь это, Тсуёши? В мире неспокойно. Что-то будет, я это чувствую, но не могу понять, что именно. Это меня и беспокоит. – Кто мы такие, чтобы предсказывать судьбу? – начал философствовать мужчина. – «Нет конца земле и небу, нет границы и предела. Лишь одно подвластно тлену – человеческое тело».  – Цао Чжи, – фыркнул гайдзин. – Никогда не понимал твоей пристрастии к поэзии. Ты глава якудза или юный господин из богатой семьи?  – Самурай неразрывно связан с искусством. Поэзия, каллиграфия, кулинария, Шигуре Соен Рю – всё это формы самосовершенствования, друг мой. Может быть, когда ты сможешь отвлечься от постоянной канители стремлений и страхов, тебе посчастливиться увидеть себя самого. Тогда ты познакомишься с совершенно удивительным человеком, Иемитсу.  – Поверю тебе на слово, – сказал он и выпил ещё.  Понимая, что сам Савада не поднимет нужную тему ещё очень долго (он хронически не любил дома разговаривать о серьёзных вещах, связанный с его работой), пока окончательно не напьётся, Тсуёши задал вопрос сам.  – Конфликт Колец, ты здесь из-за него? Ему даже не требовалось кивать, чтобы Ямамото понял ответ.  – Вы с Девятым разошлись во мнениях? Или кто-то из вас всё же понял, что Иэясу подходит на пост Десятого больше? – Иэясу? – несколько секунд мужчине потребовалось, чтобы вспомнить, что у него было два сына. – Ты же знаешь, что у него нет пламени.  – Ты в этом уверен, друг мой? Иемитсу ни в чём не был уверен, особенно в том, что касалось его старшего сына. Он вообще сомневался, что Ясу – его сын, даже несмотря на общее сходство и смутные воспоминания. Интуиция относилась к нему с подозрением, Реборн эти подозрение только поддерживал. Но возможностей и желания разбираться с мальчишкой у мужчины не было. Нужно было решать более важные вопросы.  Как и всегда, на собственную семью у него не хватало времени.  – Он – одна из причин, почему я в Намимори. Но главная причина, почему я здесь – это твой сын. Ты согласен на его участие в делах Вонголы?  – Моё согласие ему не требуется, – со скорбным смирением ответил якудза. – Наши дети быстро выросли, Иемитсу, теперь они решают свою судьбу сами. Такеши считает твоего младшего сына своим Небом.  – В отличие от тебя он более решительный, – хмыкнул мафиози.  Когда-то давно он предлагал юному Тсуёши место в CEDEF, рядом с собой в качестве своего Хранителя, но Тсуёши отказался. Как и его отец, он хотел держаться подальше от Вонголы – все, кто попадают в раковину моллюска, больше оттуда не выходят. Более того, их предки поклялись вернуться в Вонголу только при одном условии. Которое не выполнилось даже спустя десятки лет.  – Это заставило меня задуматься о том, что время пришло.  Взгляд Савады стал серьёзнее, он сжал губы и поставил свою чарку на стол. Молодой Лев постарел, однако в нём до сих пор чувствовалась сила, власть и грация хищника, который способен объединить под своим началом кого угодно. Это завораживало. Это пугало. Носители Неба всегда отличались от остальных людей.  – Как и завещал Асари Угетсу, его роду суждено вернуться в Вонголу.  – Сейчас? В такое время?  – Когда, если не сейчас, Иемитсу? Ты и сам чувствуешь это, Вонгола нуждается в своих покинутых детях.  Мужчина тяжело вздохнул, прежде чем сказать: – Мы ещё не нашли тело Джотто.  Джотто Вонгола пропал при загадочных обстоятельствах. Его Хранители смогли отыскать следы его пребывания в Японии после ухода из Вонголы, но там он не оставил после себя ничего, кроме ребёнка. Они продолжали искать, но с каждым годом надежда таяла, словно мороженое, даже горячий Джи в конце концов сдался. Примо умер, а они даже не знали, где лежит его тело.  В это отказался верить только чокнутый Спейд. Он был против ухода Джотто, против смены поколения, против запечатывания колец, против каждого их неверного решения. Но Деймона никто не слушал, особенно после смерти Елены, которая сделала его помешанным на семье. Он не смирился и со смертью Примо, поклявшись на крови, что отыщет его живым или мёртвым. Клятва его была так сильна, что после собственной смерти Спейд продолжил поиски из поколения в поколение.  Тело Джотто должно было стать для всех остальных Хранителей призывом вернуться домой. Он верил, что только так сможет исполнить желание Елены и защитить Вонголу. Кнакл, переживший своих внуков, только смеялся над его бесполезными стараниями.  Савада Иетсуна, отец Иемитсу, провел всю свою жизнь рядом с ним в поисках того, чего, наверное, в этом мире уже не существовало. Он верил, что его общество Деймону гораздо нужнее, чем его собственной семье или друзьями. После того, как Иетсуна женился на сестре Тимотео и отдал сына ему на воспитание, в Италии он почти не бывал. Иемитсу его даже не помнил, но Деймон рассказывал, что они с Джотто были похожи.  Возможно, Иетсуна мог бы заменить Вонголе Джотто, если бы не был занят поисками его тела. – Где сейчас Спейд?  – Ищет нового медиума. Я предлагал ему варианты, но все иллюзионисты такие привередливые. Когда он впервые услышал о Деймоне от отца, Тсуёши подумал, что Первое поколение – настоящие чудовища. К примеру, в его семье считали, что игра Асари Угетсу на флейте вводила слушателей в транс, полусонное состояние, в котором ими было легко манипулировать. Это казалось за гранью человеческих возможностей, но со временем, когда Ямамото в своей жизни начал встречать всё больше удивительных вещей, он перестал быть неверующим. Когда рамки обычного мира и обыкновенных людей остались позади, Тсуёши научился быть философом и относиться ко всему по-философски.  – Ему пора остановиться. Разве сейчас он не нужен Вонголе?  – Деймон считает, что Вонголе нужен Джотто. Он уже убедил Ноно, что на этот раз точно найдёт его.  – Где? – спросил Тсуёши без особого интереса.  – В Вендикаре.    Двадцать два старших аркана Таро. Архетипы коллективного бессознательного, что существовали задолго до них, одна из вечных вещей, которые являются редкостью в этом мире. Карты не врут, лишь описывают текущее положение дел. Карты не предсказывают будущее, лишь туманно указывают направления. Выбирает только сам человек.  Вместо картинок на картах был шрифт Брайля. Юный таролог не видел людей, которым делал расклады, но видел их ауры (так он называл Посмертную Волю) и ответы на их вопросы.  Это был подросток, очень утонченный мальчик с длинной чёлкой, закрывающий его правый глаз. На вид ему было около двенадцати лет, и его единственными друзьями были карты Таро. Старшие арканы, заменившие ему семью.  Император и Императрица – строгий отец и заботливая мать.  Шут – лучший друг.  Маг вместо наставника. Возлюбленные вместо первой любви.  Звезда – его личная карта, которая обозначала его самого.  Он сидел на лестнице собственного дома. Лил дождь, и мальчик прятался под козырьком и изредка протягивал руку, чтобы почувствовать, как дождь касается его кожи. Перед ним лежал свежий расклад. Мокрыми пальцами он касался точек на картах, аккуратно выводя их пальцами и беззвучно называя имена старых знакомых.  – Смерть, – прошептал он и почувствовал, как мурашки пробежали по его спине. – Кто вы? Незнакомец за его спиной противно засмеялся и склонился над ребёнком. Его длинные волосы коснулись голой руки мальчика. От мужчины веяло чем-то холодным, даже аура у него была необычного цвета – слишком тёмная, не похожая ни на один из тех семи цветов, к которым он успел привыкнуть.  – Я Смерть. Приятно познакомиться, мой юный друг.  – Присаживайтесь, господин Смерть.  Мальчик махнул рукой, и мужчина заинтересованно сел рядом с ним, скрестив ноги. Он внимательно рассматривал красивое личико маленького гения, оценивал его телосложение и способности. Его бледных губ коснулось подобие улыбки.  – Ты напоминаешь мне меня в молодости.  – Благодарю за комплимент.  – Это не комплимент.  Зрячие пальцы двинулись дальше по раскладу. Он прочитал следующую карту и задумался.  – Луна? Луна, ты здесь? Неко-неко-чан! По ступенькам запрыгала промокшая чёрная кошка. Она встрепенулась, разбрызгав воду, а потом ткнулась мордой в ладонь мальчика. Послышалась довольное урчание. Старик с патлами присмотрелся и заметил, что в правом глазе у кошки отображался японский кандзи.  Шестой Путь.  – Как интересно.  – Луна – моя любимица, – уточнил маленький таролог.  – Больше похоже на защитника, – усмехнулся незнакомец, глядя, как грозно сияют кошачьи глаза.  – Защитники у меня тоже есть. Сила и Справедливость.  – Ты же не думаешь, что какие-то дети мне ровня? Эти двое уснули сразу же, как я пришёл за тобой.  – Наги принадлежит мне, – прошипела кошка.  – Тебе стоило занять это тело раньше, юная леди.  Иллюзионист сморщенной рукой прикоснулся к нежной молодой коже его нового сосуда. Среди сильных молодых носителей Тумана он был самым подходящим, и мужчина не собирался отдавать его какой-то девчонке. В теле кошки у неё было гораздо меньше сил, поэтому она была не помехой.  Просочившись в чужое сознание, он увидел перед собой молодого человека, чем-то напоминающего его самого в молодости. В правом глазе у него алел кандзи, в руках у него был трезубец, а сзади него стояла девочка, как две капли воды похожая на маленького таролога. Что ж, он не удивился, лишь заинтересованно хохотнул.  – Кто сказал, что я леди, ку-фу-фу?