Ритм

Как странно музыка может волновать душу… До сих пор не понимаю, почему её не признают столь же «живой» как ту же инфузорию туфельку. Разумеется, у неё нет ни вакуолей, ни желания ими обладать, тем не менее то, что не может коснуться кожи, однако может затронуть душу – самое что ни на есть живое существо. Сейчас этот колючий комочек эфирной плоти, сотканный из нот, коготками скрёбся по моему сердцу, словно выцарапывая на нём углубление для укрытия. Во все стороны летели красные лоскуты. Больно не было, нет – люблю шутить, что уже давно иссохла для чувств, и сама смеюсь, зная, что совсем не обманываю своих коллег, которые воспринимают это как иронию над самой собой. Чувства? Нет. Воспоминания – вот что действительно важно.

* * *

…Венский вальс – увлекательнейшее приключение. Сколько бы не было представительнице женского пола лет, неизменно при звуках вальса она глупеет и превращается в первую красавицу бала в роскошном особняке знатного господина. Мгновенно в своих фантазиях она перевоплощается в Наташу Ростову – буквально влезает в её кожу и, улыбаясь, вальсирует, вальсирует, кружится плавно и грациозно, порхает, почти не касается атласными туфельками пола… А дальше – обаятельный принц. Шелест пышной юбки, сильные руки партнёра, мерцание канделябров и расплывчатое пятно восхищённых лиц за плечами нашего героя. У кого-то он – голубоглазый и галантный брюнет с ямочками на щеках, у кого-то блондин с квадратной челюстью, это не столь важно. Главное – бесконечный вальс, нежность его ритма, лёгкость сердцебиений, женственность наших движений… Вальс влюбляет женщин в самих себя. И они отвечают ему бесконечным обожанием… – Вы так очаровательны, моя дорогая. – Маменька смотрит… Прошу вас, не обнимайте меня столь крепко. …Машинально поднеся к губам зажжённую сигарету, я смакую её густой, горький и до слёз пронзительный дым, позволяю горлу запершить от едкости и лишь после этого выпускаю его изо рта тонкой струйкой. Прямо в спину оператора. Тот не оглянулся, однако клянусь, что умей его задница говорить, она бы завопила от негодования. На съёмочной площадке царил хаос. Звукооператоры, столпившись в углу, колдовали над огромными колонками, гримёрши жестами спорили о выборе платья для следующей сцены, массовка, оттаптывая друг другу ноги, кучковалась у дверей зала, туда-сюда носились сценаристы, и красный от натуги помощник оператора делал что-то непристойное со штативом – кажется, намеревался его починить. Все эти действия проходили бесшумно, но крайне динамично – не была бы я режиссёром, обязательно понаблюдала бы за ними. Однако пока работали камеры и софтбоксы освещали центр огромного янтарного зала, мирская жизнь меня не интересовала. Сидя на жёстком кресле и терзая губами сигарету, я смотрела туда, где мои прекрасные пташки пытались отыграть сцену. Хрупкая актриса, облачённая в летящее жемчужное платье, дополненное белоснежными кружевами, и брутального вида актёр, искренне стараясь изобразить любовь, вальсировали по кругу. От их движений чуть шевелились тяжёлые парчовые шторы цвета ароматной вишни, лучи хрустальных и чрезвычайно низко опущенных венецианских люстр переливались над их головами, как алмазные сталагмиты, паркет лоснился золотом – картинка выглядела роскошно с точки зрения дизайна. Всё, чего мне не хватало – качественного подражания. Актёры неотрывно глядели друг другу в глаза, трепетно и чувственно склонялись ближе, безупречно вальсировали. Тем не менее после очередной затяжки я не вытерпела и скривилась. – Стоп! Фальшиво, безобразно фальшиво! Мгновенно музыка стихла, гримёрши перестали фанатично ощупывать ткани платьев, операторы в раздражении отвели назад камеры, а актёры, смутившись, отскочили друг от друга. – И это любовный экстаз? – с силой размазав остаток сигареты по пепельнице, я стремительно поднялась. – Репетируйте, чёрт возьми! Мне нужна любовь, а не симуляция недо-оргазма! Хлопнув дверьми, я стремительно вышла из зала – уже не в первый раз. Золотое правило – сначала дать пощёчину, чтобы затем получить победоносную затрещину самой. Оно действует безотказно. Только после крайне импульсивной взбучки неопытные «театралы» в кадре выглядят великолепными и неподражаемыми. В этом весь секрет знаменитых на весь мир актрис. Если бы от воплей режиссёров на теле оставались синяки, то такие особы давно бы уже приобрели нехарактерный для человеческой расы цвет кожи… В гримёрной было «тесно» – то ли от навязчивого аромата роз, то ли от духоты. А может быть, в этом было виновато тусклое, почти интимное освещение. В любом случае, усевшись на пуф перед большим зеркалом, подсвеченным по периметру светодиодной лентой, я испытала лёгкое головокружение. Жаль, что окон в гримёрной не наблюдалось – видимо, дизайнер решил, что солнечный свет такой сварливой даме как я ни к чему. Помассировав виски, я тяжело вздохнула. Перстни на моих сцепленных в замок пальцах вульгарно сверкали – с первого взгляда и не скажешь, что это благородные камни. Хотя, возможно, тут в свою роль вступило моё былое недоброжелательное отношение к драгоценностям. По правде сказать, никогда – даже будучи прелестной и молодой – не любила украшения. Женщины, увешивающие себя безделушками в несколько тысяч долларов, казались мне воронами. Однако сейчас я сама почему-то вступила на этот извилистый путь. Очевидно, всё дело в причудах возраста… Отпив из стакана минеральной воды, я прикрыла глаза. Что ж, следовало признать, я чувствовала себя слегка виноватой. Пожалуй, не стоило столь резко обрывать игру актёров – в конце концов, им было не больше двадцати пяти, только-только окончили училище, ещё не знакомы с жизнью кино. Однако я намеревалась сделать из них звёзд. В этом деле я всегда преуспевала – и пусть фильмы мои не производили фурора, но именно они возносили моих «младенцев» до ступеней Олимпа. В каком-то смысле, моя ругань – это плата за известность, и я уверена, что они мне её простят. Конечно, играли они не так уж и плохо. Тем не менее этот уровень меня редко когда устраивал. И дело было в моём прошлом. Точнее – в блестящем актёрском прошлом. Осушив стакан с водой, я со звоном поставила его и резко поднялась на ноги. Розы, что роскошным пурпурным букетом свешивались из хрустальной вазы, полетели в мусорную корзину. Бесспорно, трогательные создания, но слишком уж ароматные. Когда с ними было покончено, я вновь пустила в ход свои сигареты. Выпуская дым, я глупо пялилась в стену с наградами. Сколько раз я срывалась на своих актёрах? Вероятно, сотни. Тогда почему же сейчас я чувствовала себя столь паршиво – паршиво на миллион долларов? Ужасная игра? Нет. Настроение? Нет. Воспоминания? Именно! Конечно же. И причина всему – вальс. Волнующий, не страстный, но чувственный – целый ворох воспоминаний, целый сундук перламутрового побитого жемчуга. Что он мне навеял? Образы – два восхитительно вальсирующих силуэта. Бесформенные тени, кружащиеся по паркету, в которых, казалось, отражалось твоё собственное учащённое сердцебиение. Целый спектр ароматов ударил в голову – и явственнее всех выделялся лишь один. Самый яркий и столь сочный, что во рту запершило от горечи, ведь я до сих пор помнила его послевкусие. Ведь я до сих пор помнила очень, очень многое. Хранила в голове отпечаток своей молодости. Он был соткан из золота. Однако являлся, увы, чрезвычайно тяжёлым. Я не сентиментальна, но всё же очень люблю воспоминания о моих юных годах. Моя молодость была торжественна и ранима, как иней на лепестке ландыша. Не верьте, если вам будут говорить, что все ошибки молодости в будущем станут для вас бриллиантами. Отнюдь. Скорее, мраморными глыбами – вдохнуть не дадут. И проломить их не так-то просто.