Ритм

– …И напоследок ещё один вопрос. Как вы думаете, ваша героиня действительно верила в деградацию человечества? В фильме неоднократно повторяются её высказывания о ненависти к людям и их глупости. – О, ну что ж. О’кей… Знаете, я думаю, что вы так и не поняли мою героиню. Она не хотела ненавидеть общество, она всего лишь не умела его любить. Понимаете? Оно не дало ей возможности ощутить радость ни в детстве, ни в юности, ни в более зрелые годы. – Но разве это не доказывает то, что каждый человек сам строит свою судьбу? – Безусловно! Однако моей героине этого не объяснили, ей придётся разбираться со всем самой. Она поймёт это, но чуть позже. Уверяю вас. – Видимо, остаётся поверить вам на слово. – Очень мудрое решение. В конце концов, я ведь побывала в её шкуре! – Следует отметить, что ваша, простите, шкура идёт вам гораздо больше. Зал, подыгрывая ведущему, взрывается от смеха и рукоплесканий. Ко мне тянется широкая ладонь телеведущего для рукопожатия. – Что ж, спасибо, что заскочили к нам на огонёк. – Благодарю за приглашение. – Знайте, что мы любим наших русских коллег! После длительных и слегка сентиментальных аплодисментов, зрители поднимаются со своих мест. Свет софитов пугливо тускнеет. Продолжая сжимать мою ладонь, телеведущий с лицом заросшего щетиной младенца склоняется ко мне. – Вы точно не хотите остаться на пресс-конференцию? Успех потрясающий! – Нет, благодарю. Я очень занята. – Жаль… – кислая улыбка. – В таком случае, всего доброго. Не пропадайте с наших глаз. Ещё раз поблагодарив продюсеров и попрощавшись с каждым из них, я, в полном бессилии опёршись о руку своего агента, стремительно скрылась в коридоре гримёрных. Надев тёмные очки, я почти вприпрыжку выскочила из запасных дверей телестудии и только плюхнувшись на заднее сиденье припаркованного у входа автомобиля, смогла перевести дыхание. Мой агент, вдавив педаль газа, круто вывернул руль и рванул с места. Поджидавшие нас у парадного выхода репортёры, осознав, что я сбежала, пустились следом за машиной. Однако куда этой вопящей, пыхтящей, утяжелённой камерами массе было угнаться за нами? – Вау! Вот это ты их сделала, детка! – радуясь непонятно чему, прогорланил Матвей – или Мэтью, как он сам себя любил называть. – Ничего подобного. Я струсила. Они поняли, что я боюсь остаться с ними на пресс-конференции. – Ерунда! Ты набила себе цену. – Я надеюсь, они догадались, что меня не купить. – Насчёт этого не сомневайся, – Мэтью игриво подмигнул мне через отражение в зеркальце. – Ты выставила себя пантерой. Либо уважай, либо прочь с дороги. Хмыкнув, я стянула с лица очки и глубоко вздохнула. Прислонившись лбом к прохладному запотевшему стеклу автомобиля, я безвольно наблюдала за тем, как там, снаружи, мелькают расплывчатые огни Лондона. Красивые, но пустые. Мишура американской жизни. – Эй, Мэт. – Да, дорогая? – Я скучаю по дому. – Знаю, милая, – он нахмурил брови. – Потерпи. Когда, спустя полчаса пробок и призрачных гонок по мокрым дорогам, наш автомобиль затормозил у входа в отель, к нему мгновенно подбежал консьерж. Подав руку, он помог мне выбраться из кожаного салона и тут же рассыпался в поздравлениях на своём бразильском наречии. Мило улыбаясь и кивая в такт его словам, я покосилась на Мэта – тот скалился от удовольствия. Моё заблуждение его очень веселило. – Он говорит, что хочет сорвать с тебя платье и… поцеловать тебя в причинное место. – Что?! – Шучу. Он радуется твоему знакомству с Лондонским телевиденьем. Говорит, что ты уже звезда. Несколько раз повторив слово «thank you» и махнув на прощанье рукой, я направилась к золотым воротам отеля. Мэт отстал, чтобы перекинуться парой слов с консьержем. Их шушуканье на бразильском языке молоточками порхало по моим спинным нервам. Когда Мэт, наконец, догнал меня, в руках его трепетала белая салфетка. – В чём дело? О чём ты с ним говорил? – Он дал мне свой номер. – Серьёзно? – А что? – Ты слишком легкомысленный. – Клянусь, всё дело в природе, – Мэт дерзко ухмыльнулся. – Обещаю, что сегодня же после бара я уложу его в постель. – Он же лысый. – Поверь, вовсе не его голова подарит мне незабываемую ночь, – он игриво повёл бровями. Я закатила глаза и, плотнее запахнув воротник серого драпированного пальто, ускорила шаг. – Эй, ты чего насупилась? – Это не так. Мгновенно стерев с лица улыбку, Мэт со вздохом сложил бумажку и спрятал её в нагрудном кармане пиджака. – Ты же знаешь, что это выше моих сил. – Знаю. – Я не могу… – Ничего. Я понимаю. Звонкая дробь моих каблуков чуть притупилась, стоило нам ступить на блестящий чёрный ковёр из грубой ткани, что украшал мраморные ступени отеля. Нестерпимое золотое царство холла, поджидающее нас за стеклянными дверьми, мягко приближалось – плыло на нас, двигалось навстречу, как осколок солнца посреди тёмной февральской ночи. Звякнул колокольчик, когда двери распахнулись. Секунда, и вместо сумрака, прохладного ветра и уныния – рай на земле, оформленный в чрезмерности ненасытного барокко. Ощущение нахождения внутри золотого слитка словно специально подчёркивалось многочисленными янтарными светильниками. Остановившись посреди зала, я на миг прищурилась, переводя дыхание. – Всё в порядке? – положив ладонь мне на плечо, Мэт ласково заглянул мне в глаза. – Я просто устала. – Тебя проводить до номера? – Не стоит. – В таком случае отдыхай, дорогая, – ладонь Мэта невесомо коснулась моей щеки. – Увидимся завтра. – Постарайся поспать хотя бы пару часов. – Не обещаю, – он рассмеялся. – Бразильцы, говорят, страстные ребята. В какой-то глупой беспомощности я наблюдала за тем, как он, повернув налево, поднимается по винтовой лестнице в противоположную часть отеля. На ходу расстегнув пуговицы пиджака, он стянул его с плеч, позволяя всей женской половине оценить его точёную фигуру с выступающим из-под атласной рубашки рельефом. Одной из уборщиц он даже подмигнул, и та от смущения чуть не запнулась о складку ковра. Мэт любит подтрунивать над женщинами. Над всеми, кроме меня. Меня он действительно любит. Жаль только, что вовсе не так, как мне бы того хотелось. Ворвавшись в свой номер и со стоном сбросив туфли, я упала на бархатное кресло и в умиротворении прикрыла глаза. Мне было всё равно, что юбка моего бирюзового коктейльного платья задралась выше пупка – кроме меня в номере никого не было, а подглядеть за мной мог только Бог, единственный имевший возможность достать до панорамных окон моего восемьдесят первого этажа. Болтая в воздухе ногами, я лениво потягивалась. Следовало признать, я была чертовски вымотана. Не думаю, что ведущий сегодняшнего интервью являлся энергетическим вампиром, однако его сальные взгляды, шарившие то и дело по моим ногам, будто крючочками вытянули из меня все силы – всю мою стальную леску самообладания, прошивавшую мой позвоночник. Я успела привыкнуть к вниманию мужчин и в будущем, я уверена, даже смогла бы примириться со своей красотой. Но вот с чувством гадливости – никогда. Не сказать, чтобы я не любила восхищения – я им пользовалась. Однако когда дело касалось откровенной похоти и интимности, я совершенно торопела. Словно в меня швыряли грязью или непотребной бранью. Провалявшись на кресле без дела около получаса, я всё-таки смогла найти в себе мужество подняться и стянуть с себя платье. Налив в бокал шипящего шампанского, я подошла к окну, наслаждаясь ощущением свободы – воздух буквально поцелуями ластился к обнажённой коже моей груди и спины. Лениво потянувшись, я улыбнулась. И даже не успела сделать глоток шампанского, когда дверь номера распахнулась. Мне не надо было оглядываться, чтобы понять, кто там. Так бесцеремонно вторгаться в мои покои мог только один человек. Позади послышался смешок. – Оу, извини. Я пока отвернусь. С пылающими от стыда щеками, я на цыпочках подобралась к стулу, на спинке которого висел шелковый китайский халат. Накинув его на себя, я туго затянула пояс, так туго, что мой нежный пресс затрещал, и сделала я это, видимо, чтобы не рассыпаться от смущения на части. – Можешь поворачиваться. – Что ж… – исполнив мою просьбу, Мэт пробежался по мне взглядом. – Такой фасон тебе не идёт. – Я в своём номере. Могу ходить в том, в чём хочу. – Или вообще разгуливать нагишом, – Мэт ухмыльнулся и нагло поиграл бровями. Я лишь крепче сжала пальцами бокал, успев подумать, что тонкая полоска трусиков всё-таки не давала ему права так дерзко шутить. Всячески стараясь сохранить достоинство, я изящно облокотилась о старинный комод из красного дерева и невинно поинтересовалась: – Что-то случилось? – С чего ты взяла? – Я думала, что ты уже вовсю занят бразильцем. – А, ерунда. Ещё успею. Пройдя вглубь моей гостиной с огромными зеркалами, Мэт уселся на софу из белой кожи, что еле слышно затрещала от его веса, и чуть ослабил галстук. – Даже переодеться не успел… нальёшь мне чего-нибудь? – Разумеется. Виски? – Пожалуй. Пока я искала специальный стакан для крепкого и чрезвычайно дорогого алкоголя, Мэт осушил мой бокал с шампанским, оставленный мной на столике, скривился и ловко бросил хрустальное изделие на стоящее рядом кресло. В этот раз бокал угодил прямо в мягкую сердцевину мебели, что его и спасло от участи предшественников. Мэт любил швырять мой хрусталь из угла в угол, проверяя таким образом свою меткость и вгоняя меня в ярость. Ухмыльнувшись своим мыслям, видимо, отдав дань своей координации, он повернулся к пальме, что склоняла свои лаковые ветви над софой. Играя пальцами с её листьями, он не заметил меня, бесшумно подкравшуюся к дверному проёму гостиной с бокалом в руках. Орудующий под потолком кондиционер шевелил его густые тёмно-ореховые кудри, заставлял трепетать открытый на первые три пуговицы воротничок атласной блестящей рубашки цвета дорогого аквамарина. Столь красивый, что во рту запершила горечь. Я знала его с детства. Вместе мы играли на старом чердаке заброшенного дома, вместе лазали по деревьям, зарабатывали царапины и ели семена акации, принимая их за маленький дикий горох. Мы взрослели вместе, и если раньше знали друг о друге всё и не стеснялись голышом купаться в речке, выставляя напоказ все самые явственные отличия между девочками и мальчиками, то в подростковом возрасте под «кайфом» от гормонов всё стало меняться. Почему-то сейчас мне кажется, что мама была права, говоря, что такая дружба обречена на боль. Лучше нам было бы разлучиться, пожалуй, прежде чем я начала замечать, какие потрясающие у Мэта глаза – светло-зелёные, с мистическими жёлтыми тиснениями по краям переливающихся на солнце радужек. У него всё было по-другому – и голос, мягкий баритон которого доводил меня до мурашек, и улыбка, обаятельная и всегда игривая, и фигура, и руки. Мне до одури нравились его волосы – жёсткие и всегда необычайно объёмные, завивающиеся от любого прикосновения в крупные кудри, будто живые существа, желающие спрятаться от посторонних глаз. Я мечтала запустить в них пальцы, потянуть, рвануть его локоны, пропустить их запах мяты и табака сквозь кожу, зарыться в них носом и глубоко дышать от холода в голове и пожара в низу живота… – Что стоишь, качаясь? – наконец заметив меня, расплылся в улыбке Мэт. – Проходи, садись. Ложиться не предлагаю, уж прости. – Ты всегда так ведёшь себя в чужих номерах? – Обычно в чужих номерах я уже валяюсь на кровати и не говорю, а… ну, мне обычно рот затыкают. Протянув Мэту виски, я села напротив и, закинув ногу на ногу, принялась ждать. Мэт смаковал алкоголь, я наблюдала. Наверно, это даже к лучшему, что я узнала его тайну только в восемнадцать. Возможно, будь мне на тот момент четырнадцать лет, я бы его не поняла. А может быть, даже ощутила бы брезгливость. В тот вечер после выпускного мы остались одни. Сбежав от орущих одноклассников, мы скрылись в школьном спортзале. У нас была на двоих бутылка рома, и уже через пару глотков я ощутила лёгкое головокружение. Мэт, заметив перемену в моём взгляде, рассмеялся и, подложив руки под голову, улёгся на спортивный мат. Он глядел в высокий и местами потрескавшийся потолок спортзала, я смотрела на него и думать ни о чём не хотела. В какую-то секунду горло сжало от спазма. Дышать стало так тяжело, что сердце сползло вниз живота – болезненно скатилось, как липкий пластилин по гвоздям. Дрожащими пальцами я дотронулась до его бровей. Затем – скул. Добравшись до пуговиц его рубашки, мои пальцы принялись терзать тонкую ткань. Мэт попытался перехватить мои руки, однако я, ошалелая от желания, уже сидела сверху на нём. Бёдрами я ощущала выступ его плоти, и почти рыдала от того, насколько сильно хотела вдавить его в себя. – Нет, постой… Дорогая, стой! – он резко встряхнул меня за плечи. – Не надо! – Но… почему? – мои губы горели, щёки – тоже. Горело всё моё тело, но его жар не передался взгляду Мэта. – Я не могу… – он отвёл глаза, старательно подыскивая слова, и, видя, что они на меня не действуют, выпалил: – Я не такой, как ты думаешь! – Т-то есть? – Я встречаюсь с Ником… – Но вы же… лучшие друзья… Его грустную усмешку я запомнила на всю жизнь. Я и сейчас её частенько вижу, когда он рассказывает об очередной поклоннице, которую ему пришлось деликатно оттолкнуть. Воспоминания о том вечере всегда заставляли меня вздрагивать от стыда и унижения, но сейчас, представляя затхлые стены спортзала и чувственные губы Мэта, которые я вскоре возненавидела за невозможность их коснуться, я ощутила лишь тоску. Сильнее, чем когда-либо до этого захотелось очутиться дома – в родном городе. Прогуляться по знакомым и таким мрачно прекрасным улицам Петербурга, услышать русскую речь, впитать в себя тяжёлый воздух и унылость невзрачного неба. Я порядком устала от этого «запаха» Британии, английской чопорности и льстивых улыбок журналистов, за которыми часто скрывалось что-то тёмное и неприятное. Согревали лишь мысли о том, совсем скоро я смогу вдохнуть свободно. Когда закончится вся шумиха, связанная с новым фильмом одного из режиссёра Британии, в котором я сыграла главную роль. Возьму первый попавшийся рейс самолёта и… – О чём задумалась? – щёлкнув перед моими глазами пальцами, Мэт хохотнул. – Замечталась? – Что-то вроде того. – Ты меня пугаешь, малыш, – он протянул мне свой осушенный стакан из-под виски. – Это не мешает тебе надо мной подтрунивать… Добавки? – Ага, и себе налей порцию. – Зачем? – Тебя ждёт важная новость. – Что за новость? – Сначала виски. Насладившись моим негодованием, Мэт демонстративно отвернулся и опять принялся мучать ветвь пальмы. Я, закатив глаза, направилась в кухню. К счастью или к сожалению, я слишком хорошо его знала, чтобы продолжать допытываться. У Мэта железные принципы – сначала его капризы, а затем всё остальное. – Ну, так что же ты хотел мне сказать? – вернувшись с кухни и резко протянув стакан с виски Мэту, я выжидающе буравила его взглядом, втайне надеясь, что он заметит, как кокетливо вырез халата приоткрыл клочок моей груди. Однако он был слишком сконцентрирован на своих мыслях. Ему и дела не было до груди подруги детства. – Знаешь, милая… – подождав, пока я сяду на стоящее близ кресло и послушно замру, Мэт подался вперёд и нахмурился. – Я знаю, что ты очень ждёшь возвращения домой. Ведь так? – Верно. Слегка встревоженная его тоном, я нервно повела плечами. Халат от этого распахнулся ещё сильнее, однако теперь я лишь раздражённо одёрнула его. Неприятных мурашек мне и так с лихвой хваталось – не до обольщения. – Так вот, видишь ли, нам придётся, кажется, ещё на некоторое время задержаться. – Почему? Какие-то проблемы? – Нет, напротив… – поставив стакан с виски на колено, Мэт принялся ласково обводить пальцем его гранённое горлышко. – Мне только что позвонил агент из Парамаунд. – И? – Они предложили тебе роль. Мои брови стремительно поползли вверх. Заметив это, уловив все переливы моего сто-цветного изумления своим хищным взглядом, Мэт расплылся в притягательной нахальной улыбке. Наживу он уже закинул и знал, что она вызовет определённый эффект. – Ты серьёзно? – Да, детка, абсолютно. Знаешь, кто режиссёр? Говард Хайнд! – Не может быть! Ты шутишь! – Ты сама говорила, что мои шутки делятся либо на пошлые, либо на отвратительные. Думаю, известие о фильме не подходит ни под одну категорию, так что… – Мэт поднял стакан вверх. Виски от его движения всколыхнулось. – За тебя! – Стоп, угомонись. Я же не сказала, что… – Да брось! Крупная историческая драма про некую аристократку из Австрии. Тебе ведь нравится такое! – Да, но… – Ты станешь ещё знаменитее! – Но изначально знаменитой меня сделала Россия… Я не знаю, стоит ли это того… Отставив стакан, подобравшись и сцепив руки в замок, Мэт впился в меня проницательным долгим взглядом, означающим, что пытать и соблазнять меня он будет долго – очень долго, до тех пор, пока я не уступлю. Глаза его налились ядовитой сочной зеленью, придавая его лицу зловещее выражение. Которое я знала слишком хорошо, чёрт возьми. – Детка, подумай: огромный гонорар, съёмки займут не больше года, зато потом – полная свобода, успех, богатство! – Я не хочу продаваться, как товар! Я давно уже знаменита и богата, и я… – Сам Говард Хайнд! И ты – главная героиня в его фильме! Он сам изъявил желание связаться с тобой, – Мэт понизил голос до мурлыкающего шёпота. – Тебе даже пробы не пришлось проходить. – Мэт, ты хоть осознаёшь, что сейчас пытаешься продать меня? – Это моя обязанность. Я ведь твой агент, дорогая. Я глубоко вздохнула, сжав пальцами переносицу и зажмурившись так сильно, что под веками запылали зелёные пятна – глаза Мэтью. Видя мою нерешительность или просто явное нежелание так быстро поддаться на его уговоры, он в выжидающем молчании откинулся на спинку дивана. Глоток за глотком осушая стакан, перекатывая виски во рту, языком впитывая его горечь и наслаждаясь дерущим жгучим послевкусием, он не сводил с меня взгляда ни на секунду. Сверлил им глубины моей черепной коробки и, наконец, спокойно, почти ласково спросил: – Чего ты боишься? Думаешь, что тебя назовут неблагодарной, если ты начнёшь искать славу за рубежом? – Да причём тут это? – я раздасованно поморщилась. – Я просто скучаю по России. Вот и всё. Я здесь чужая, неужели не ясно? – Ах, да… – Мэт усмехнулся. – Патриотка ты наша. – Зато ты никогда не любил свой дом. – Что верно, то верно… – он вздохнул и вновь надолго повисла тишина. Затуманенным взглядом я изучала свои руки, вцепившиеся в стакан с алкоголем, блестящие от увлажняющих кремов, с длинными ногтями, выкрашенными в ярко-жёлтый кислотный цвет. Словно ногти попугая, совершенно неприятные и чужие мне – как отростки какой-нибудь банки из-под газировки. И зачем я только позволила использовать этот кричащий оттенок? Только ли в угоду одному лишь супер-модному стилисту или вообще всей британской культуре в целом? Никогда не любила вульгарщины – пусть меня и называли неприхотливой в одежде, но я неизменно следовала своему принципу «чем спокойнее оттенок, тем благороднее его происхождение». А теперь?.. – Милая, давай не будем ссориться, договорились? – Мэт расплылся в невинной улыбке, больше подходящей мальчишке-отличнику, чем человеку, являющемуся живым воплощением греха. – Давай успокоимся и мирно всё обсудим? – Ты же прекрасно знаешь, что такие фразы злят ещё сильнее. – Как мне тебя успокоить? – Да я спокойна, чёрт возьми! – Ладно… ладно, окей, я понял, – Мэт поднял вверх ладони. – Может быть, не станешь запрещать высказать последний довод «за»? – Тут, кажется, свобода слова. – Если ты согласишься, то твоим партнёром в фильме будет сам старина Джим Мэкэрол. Жадно глотая виски, я поперхнулась, когда до меня дошёл смысл сказанного. Кашляя и сжимая свою грудь от нестерпимого жжения в гортани, я почти слышала коварный хохот Мэта внутри его головы. Хотя тот оставался непроницаемо сдержанным. Конечно же, он всё продумал наперёд. Мэт никогда не бросается в болото сломя голову – именно поэтому свой главный козырь оставил на самый конец. Он делал так всегда. А я всё ещё продолжала удивляться. – Ты… не разыгрываешь меня? – проскрипела я сдавленным от нехватки воздуха голосом. – Разве я бы посмел? – Мэт состроил милую гримасу. – Что ты на это скажешь? Угрожающий кисловатый блеск в его глазах медленно потух – он понял, что убеждений больше не потребуется. Слишком быстрая и бездарная капитуляция. – Ну… Так как тебе идея? Как мне идея? Смотря на него во все глаза, я не вполне понимала, что я должна ответить. Когда самодовольное лицо Мэта чуть не затрещало по швам от торжества, я, всё ещё с трудом заглатывая воздух, резко поднялась. Подойдя к окну, я прислонилась к стеклу с обессиленным вздохом и прикрыла глаза. Я слышала шипение ветра там, снаружи, что носился меж озарённых светом, но тем не менее утопающих во тьме высоток. Стеклянная стена моих окон еле ощутимо подрагивала от его порывов. Вначале я боялась подходить к окнам так близко – казалось, что приближаюсь к бездне, где восемьдесят первый этаж обрывается водопадом литого стекла. Однако позже привыкла. Как странно всё-таки непрерывный полёт вверх к успеху может отключить страх падения вниз… Глубоко дыша, я с тоской глядела на Лондон – на его крыши, тянущие ко мне свои бетонные ладони то ли в приступе нежности, то ли от желания разорвать меня на части; на его дешёвые огни, дороги, что полнились лавой из света фонарей и реклам, на его небосвод, тёмный, словно перевёрнутый вверх дном колодец. Всю жизнь города сейчас прошивал промозглый ветер – и будет делать это всю ночь. От прохлады будут мёрзнуть богачи, что выйдут на балкон с сигарой в зубах, и бездомные, скрючившиеся в обломках каких-либо трущоб, проститутки и официантки ночных кафе. Редкие пешеходы будут вздрагивать от мурашек, а подростки устраивать бега наперегонки, чтобы согреться. Тепло будет одним лишь влюблённым парочкам, что будут смотреть на несуществующие звёзды, и согревать которых будет до сих пор не изученное никем волшебство. – Эй, детка, ты меня слышишь? – Я думаю… – даже не взглянув на Мэта, я отпила виски, водя пальцем по стеклу. Не хотелось признаваться, но моя решимость настоять на своём таяла. Я ненавидела соглашаться с Мэтом, однако опять готова была склонить перед ним голову. И из-за кого? Из-за призрачного образа. Кумира всей, как мне казалось, жизни – Джима Мэкэрола. Мне было четырнадцать, когда я впервые увидела его на экране телевизора. Чувствуя подсознательную потребность излить хоть на кого-нибудь своё неосознанное влечение к Мэту, я выбрала недосягаемый идеал, иллюзию, которую я с таким упорством взращивала. Я развешивала над кроватью его портреты, не уставала смотреть на то, как он улыбается сквозь пиксели экрана. Я представляла его обнажённое тело и аромат его духов, пересматривала фильмы с его участием, а затем взахлёб пересказывала их – делала всё, чтобы казаться ещё более фанатичной. Уже после того, как я узнала правду о Мэтью, я много раз представляла, как занимаюсь любовью с Джимом и оставляю красные от помады следы на его плечах, а потом смеюсь в лицо взбешённому от ревности Мэту. Мои фантазии меня спасали. Они были мне необходимы. Закомплексованная, скрытная, не умеющая общаться с ультра-современными сверстниками, я бы так и не взлетела, не будь у меня моих иллюзий. Как лото из разноцветных блестящих камешков, они хранились в серебряной шкатулке моей памяти. Раз за разом, оставаясь в одиночестве, я открывала её крышечку и тут же мысленно переносилась в другой мир. Туда, где моя семья была самой обеспеченной семьёй на планете и могла позволить себе не одну поезду на лучшие курорты Карибского моря. Туда, где я являлась душой компании, где восторгались моим талантом вживаться в роль, а не просто запихивали меня на сцену в качестве декораций. Где-то там я была одной из самых красивых девушек школы, а не тем гадким утёнком, которым я являлась всю свою юность. Где-то там я открыто и без стеснения смеялась, не прятала проблемную кожу лица под капюшонами и волосами, уставала от долгих ночных прогулок под луной, любила, была любима, жила и вальсировала в ритме своей молодости… Где-то там, в своих подростковых мечтах, я создала идеальную себя. И часть этой идеальности перенесла в своё двадцати трёхлетие. Отпив из стакана, я взглянула на своё отражение в зеркале. Конечно, с тех пор многое поменялось. Как удивительно было осознать, что внешность может меняться по мановению волшебных стрелок природных часов. К семнадцати годам из пухленькой и неуклюжей девчушки с угревой сыпью на лице я перевоплотилась в высокую стройную женщину. Если в тринадцать я не знала, куда деть свою не по годам развитую грудь, то ближе к совершеннолетию я превратила её в объект своей гордости. Ранее тусклые и чрезмерно жирные волосы вдруг преобразились в густые объёмные локоны цвета тёмного засахаренного мёда, естественный блеск которых так хотелось попробовать на вкус. Вечно обгрызенные ногти стремительно отросли, приобретя сходство с коготками кошки. Внешнее перевоплощение было столь неожиданным, что я не успевала к нему привыкнуть. И каждый раз вздрагивала, стоило мне уловить долгий изучающий взгляд какого-нибудь мужчины. Однако то, что расцвело снаружи, всё ещё покрывалось паутиной внутри. Наблюдая за целующимися парочками своей школы, я испытывала странную брезгливость. Когда все мои симпатичные и невзрачные одноклассницы обсуждали их любовные приключения, я всегда оставалась в стороне. На вопросы о том, с кем я делю свою постель, я предпочитала отвечать сдержанным молчанием и вымученной улыбкой. Вскоре все решили, что мой герой один из холостых «папочек» Петербурга или же опасный крутой байкер со шрамами на лице и с царапинами на спине от моих ногтей. Зная, какие про меня ходят слухи, я сгорала от стыда и унижения. Тем не менее признаться в том, что единственный, с кем я хотела бы переспать – это Мэт, я не могла. И, наверно, именно поэтому в свои двадцать три, будучи знаменитой и тщательно охраняемой паппарациями, я так и не узнала, каково это – чувствовать на себе тяжесть мужского обнажённого тела… Я так и не успела никого полюбить, и от отчаяния принимала своё фанатичное обожание к Джиму за светлое чувство. Именно поэтому сейчас соблазн поверить в «Судьбу» с большой буквы был так велик. Вдруг превратившись из взрослой и самостоятельной женщины в легкомысленную девочку, я сразу же придумала себе сказку столь сладкую, что от приторности запылали щёки. Моя широкая глупая улыбка заставила глаза Мэта хитро блеснуть. – Чему ты улыбаешься, дорогая? – Да так… – сделав эффектную паузу, я тихо закончила. – Я подумала и… Знаешь, я, кажется, согласна. – Чёрт с тобой! – Мэт облегчённо расхохотался, приложив руку к груди, как всегда делал после лёгкого волнения. – Я верил в тебя! Спасибо, детка, ты не пожалеешь. Я ответила ему неуверенной полуулыбкой. – Пьём за тебя! – Мэт поднял вверх бокал. Его хрустальная стенка, поймав лучик лампы, сверкнула. Будто подмигнувший мне глаз будущего.