Одиночество в Толпе

      Мира закрыла дневник на самой его половине от того, что по щекам полились горячие слёзы. Подхватив коленки, она качалась взад-вперёд, никудышно успокаивая себя, вытирая пальцами слёзы и тихо всхлипывая, не в силах показывать свою слабость.       Папа Черныша подскочил, быстро прикатил стул вплотную к ней, сел и обнял так крепко и с любовью, что мальчик открыл рот от изумления. Такой сильнейшей любви к ближнему малец не видел ещё никогда: те поцелуи любви прекрасных принцев, оживляющих спящих красавиц и белоснежек, стали сухим и чёрствым явлением.       Отец держал всё её тело у себя в огромных руках, сжимал с огромной силой, что Мира начала действительно сужаться подобно пластилину. Несмотря на тупую боль от сжатия сильных рук, она даже не вскрикнула и не воспротивилась, ведь понимала: именно такая помощь ей сейчас нужна.       Мужчина брал в плен каждую частицу её тела и окутал его своим, словно старый тёплый плед, мягкий и уютный. Мира продолжала плакать, но, вытирая слёзы, она улыбалась, что было видно одному Чернышу. Высвободив руки от коленок, она интуитивно нашла талию своего мужа и обвила её в ответ. Не дотягивалась до позвоночника своими тонкими маленькими ручками, худыми, слабыми и бледными, но пыталась и скребла пальцами по мужской спине, рвала белую рубашку ногтями.       Это так она выражала свою любовь и благодарность за все месяцы, которые она провела с Максом и Марком, а затем и со своим будущим мужем, о котором она даже подозревать не подозревала до последнего момента.       Отец сам не понял, что прослезился, и его слёзы медленно смешивались на обоих щеках, прижатых друг к другу. Образовывался маленький водопад, содержащий в себе столько воспоминаний, сколько не имеет водопад Ниагара за всю свою историю. Мира медленно прикоснулась пальцами правой руки к пальцам левой, и мужчину от этого пробрало невидимым током. Он начал судорожно дрожать.       Сильным людям тоже дозволено плакать, но этот плач — самое прекрасное, что доводилось видеть человеку. Они не всхлипывают громко, не кричат и не бьются об пол ногами. Прячутся в самом себе, выпускают слёзы на волю, никак им не противостоя, смотрят вверх и томно дышат. Освобождаются от мыслей, занимающихся в голове мародерством, много времени на это не тратят, а через секунду про таковое забывают. Таковые ли они на самом деле: два сильных человека, свернувшиеся в клубочек и молчащие, когда слёзы непрерывно текут и освобождают от мыслей?       — Мама… папа… почему вы плачете? — Черныш постарался подойти поближе. — Такая же была интересная история.       — Интересная… — повторяла мама за сыном и потянулась рукой к его черной шевелюре. Начала гладить его по голове и укладывать непослушные волосы. — Как было интересно через неё проходить, сынок, не представляешь.       Черныш улыбнулся сквозь маленькие слёзки в глазах и поспешно вытер их указательными пальцами. Он не хотел казаться слабым, когда даже плачем его родители показывали свою силу. Мальчик представлял, как его мама танцует медленный танец со своим другом и успокаивает незнакомку. Бегает по школе со вторым другом и в самом начале их встречи смущенно смотрит в его голубые глаза, не зная, что сказать…       — Не время для слез… — разорвала объятия и слезла со стула Мира. — У меня тут ещё половина где-то, — она потупила взгляд на своём мелком почерке и огромном количестве исписанных страниц. — О Боже правый, и я так любила писать? Уже не помню, сколько времени на это тратила. Возможно, и целую юность на этом скоротала…       — Не критикуй себя, — встал за ней отец.       Пирог стоял остывший и нетронутый, и вся троица, одновременно завидев его, почувствовала себя ужасно голодной. Одновременно и в миг, они были за столом и уплетали холодный пирог, который не утратил своего вкуса из-за такой мелочи.       Пироги Мира пекла лучше всех, и даже остывшие, они приманивали к себе и имели сладкий запах, распространяющийся на всю кухоньку — маленький храм в доме её семьи, где каждый день их ждал очередной кулинарный шедевр, приготовленный с огромной любовью.        Это было одной из немногих причин, почему её муж возвращался домой с любимой работы с отчаянным энтузиазмом и огромным желанием съесть какое-то вкуснейшее блюдо, поцеловать и обнять собственную жену и покрутить на руках своего сына. Потом, устроиться всей троицей на диване с одним одеялом на двоих, и начать смотреть фильмы про Рождество, даже летом.       Никто никогда не возражал, это давно стало семейной традицией. Только тогда муж-писатель, мама-художник и сын-фантазер собирались вместе по-настоящему надолго, чтобы доверить друг другу свои тайны и пообщаться на обычные бытовые темы. Они так любили эти деньки, так привыкли, что даже не знают, как проживут без них.       «Что же случится потом, когда кого-то из нас не станет?» — спрашивала когда-то своего любимого Мира.       Зимней ночью, когда их сын давно посапывал в кроватке, они стояли у балкона с согревающими чашками чая и смотрели в непроглядную тьму, как будто они что-то могут в ней найти. Они жили за городом, что обеспечивало звукоизоляцию от внешнего мира и спокойный душевный разговор в тишине, шёпотом, без посторонних тревог. Оголённые ноги в пижамных шортиках покрылись мурашками, задрожали, зато ступни грели шерстяные домашние сапожки, а верхнюю часть тела — свитер. Она посмотрела на своего мужа, который из года в год смотрел на один и тот же фонарь, светящий за окном и дающий хотя бы намёк на то, что в этой темноте что-то есть и существует.       Она очень любила смотреть на него, когда он отключался от реальности и думал о своём, неизвестном никому на свете, и постепенно раскрывать секреты в его взглядах. Сегодняшний никогда не будет похож на вчерашний и на завтрашний, а человек будет всё тот же.       Спустя пять минут игры в гляделки, он ответил на её взгляд и разглядывал любимое лицо. Бледная кожа, острые скулы и каштановые волосы, плавно ложащиеся на плечи и рисующие узоры на ключицах и груди. Ярко-голубые глаза, похожие на два ценнейших лазурита и добрая улыбка, которую она показывала далеко не каждому.       «Сейчас нам важно не то, когда фонарь за окном погаснет. Нам важно то, насколько сильно он светит сейчас».       Он знал, что такие слова поймёт только его любимая Мира. Его бред, его глупости, его тупые мысли, она поймёт это и похвалит за это. Где-то подправит, а где-то удалит, но не всю мораль и основание. Улыбнётся мне и скажет работать усерднее.       «Я верю в нас, Эрик», — всё, что сказала она в ту беззвёздную ночь и удалилась в комнату с пустой кружкой.       Черныш, довершив свой ужин, смотрел на родителей с сияющими глазами, но, очевидно, боролся с чем-то внутри, боялся что-то сказать или сделать. Он закрылся в себе и глядел на этих двух будто их гипнотизирует и отдаёт все свои мысли им телепатически в головы. Пару раз глубоко вздохнул, но не шумно, чтобы не заметили родители, и почесал за затылком, смущаясь и стесняясь.       Боялся, что они снова расстроятся, и он сам начнёт плакать. Он не хотел портить уютный вечер, который последует потом. Хотел видеть лишь улыбки своих родителей, а не расстройства от прошлого. Ему очень хотелось, чтобы они были всегда счастливы…       Но ему было так по-ребячески интересно… Всего разрывало от любопытства, и он не знал, куда это девать. Невероятно путаясь в себе в одну минуту, он пережил почти все эмоции вплоть до ужаса. Мира это заметила сразу же, но наблюдала за мыслями сына, которые он выставляет напоказ, так наивно и даже не замечая этого…       -Ты что-то хотел спросить? — спросила она и наклонилась прямо к его лицу.       — А… а… — она выбила его от мыслей. Но деваться было некуда, время для раздумий у него прошло. — У неё есть конец? — наконец, спросил мальчик то, что мучило его на протяжении всего чтения дневника. — И как это связано с легендой, о которой я тебя спросил?       — Всё так сразу тебе скажи.       Папа обернулся и встревоженно поднял на жену глаза.       «Стоит ли?» — телепатически передавал он. Мира хитро улыбнулась и давала понять, что он еще не готов к концу истории о трёх самых неразлучных детях на свете.       — Иди спать, Черныш, — попросила Мира. — Тебе в школу завтра.       Чернышу не оставалось ничего делать, кроме того, чтоб угрюмо задвинуть за собой стул, громкими шагами пойти в свою комнату и, не закрыв за собой дверь, уткнуться лицом в подушку, лёжа в позе мертвеца.       На кухне послышался легкий смех Миры.