Одиночество в Толпе

      — Знакомься!.. — торжественно протянула я. — Это Аня! — возводя руку к белобрысой девочке, которую я совсем недавно застала плачущей в туалете, продолжила я.       Смотря на бледную девушку со свежим макияжем, радостно улыбающейся предмету своего обожания, я поражалась её нежданной приятной двуличности, которая на самом деле лишь даёт под дых своему владельцу — мастеру скрывания своих собственных настоящих чувств, и вообще, штука до ужасов беспощадная и лицемерная. Эта девушка превзошла все мои счастливые и огорчающие ожидания, поставила в тупик своего разума и никак не хотела выпускать меня оттуда, заставляла решать на этом самом месте, на грязном кафельном полу школы, сложнейшие психологические задачи, которые и математических в сто раз сложнее.       Это ж не надоедает — улыбаться на людях, а потом прогуливать минимум один урок, вжимаясь в холодную стенку туалета, в котором даже одну минуту провести — мировое женское достижение? Плакать и надрывать собственный голос, задыхаться в солоноватых на вкус слезах и постепенно ослепляться от них; чувствовать неприятное жжение в глазах, как будто слишком мстительный враг провёл тебе по ним утюгом, беспощадно мучая, просто-напросто убивать самого себя ради удовольствия и лекарства для мёртвых нервов: это ли не глупо? Это ли не вызывает истеричный смех у человека, который, застав убитого горем существа, трясёт его за плечи, идеально актёрствуя, подбирая отличнейшую маску волнения, но несмотря на старания, не может привести в чувство?       А ведь все мы такие сумасшедшие лицемеры: смеёмся над страданиями других людей и сумасшедшим желанием искалечиться внутренне, а в тот же вечер плачем как самые последние тряпки, ещё больше задыхаясь и ещё больше сжимаясь от этого медленно протекающего наслаждения чувством пустоты и угнетения.       Не уверена, что девушка, встреченная мной, только лишь получает удовольствие от этого. Иногда, рыдания настолько заходят в привычку, что просто не можешь без этого: нужно лишь поплакаться в чьё-то плечо, почувствовать себя полным ничтожеством, показать свою душу чёртовому безлюдному туалету, сидя на корточках и всё больше вжимаясь в угол, и всё. Ты свободен, и ты счастлив, ты можешь жить дальше до следующего плачевного дня.       В глазах Ани, убедительно радостной Ани застыли последние ручейки слёз, которые так и не успели снизойти на свободу. Макс долго и пристально разглядывал те самые невидимые обычным человеческим глазом слёзы, и по его встревоженному лицу я начала догадываться и докапываться до истины: этот человек действительно чувствовал то же самое, что и девушка, улыбающаяся настолько идеально, что хочется прочистить желудок, хлопающая глазками так невинно, что хочется оттолкнуть её от себя, лишь бы не подлизывалась. Его понимающий взгляд, медленно умирающая улыбка и трясущиеся коленки всё хорошо показывали: он боится самого себя, нашедшегося в совершенно другом человеке.       Аня, непонимающе, строя из себя полнейшую дурочку, наклоняла голову и озиралась с небольшим упреком. В то же время, сзади руки сцепились в крепчайший замок, а грудь начала всё чаще вздыматься, что аж мне, стоящей рядом с ней, послышались отголоски её прерывистого дыхания. Кажется, что она вот-вот сорвётся и убежит обратно в своё излюбленное всей душой место, и начнет всё так же истерически рыдать, биться в агониях лишь из-за своей простой беспомощности и трусости.       Просто испугавшись того, что это вполне могло случиться, ведь я совершенно не знала темперамент и дальнейшие планы Ани, я крепко схватила её за одну из рук, резко вытащила из единого замка и начала удерживать крепко, чувствуя, как кости хрустят под сильным напряжением моих рук. Маленьких рук, которые даже поднять какую-то элементарную тяжесть не могут поднять, не то, чтобы чуть не ломать чужое запястье. Волнуясь о состоянии Ани, я даже не понимала, что сама чувствовала, что было у меня на душе в тот момент. Живот тогда скрутило, хотелось скорчиться и сесть, но приходилось терпеть, голова кружилась, а мысли огромной армией, беспощадно и кровавой бойней с извилинами мозга, врывалась всё больше в их владения и захватывала все части головного мозга.       Я находилась в полнейшей прострации и просто наблюдала за чувствами других, что позабыла о своей физической и намеками на душевную боль. Невероятно, что делает с людьми волнение — оно заставляет забыть о себе и просто озираться по сторонам, вторгаться во внутренний мир со своими чудачествами, чужой потусторонний мир, и путешествовать в нём, вбирать и забивать эти же воспоминания и идеи к себе. Не прекрасно ли, исчезнуть не только среди других, но и среди себя? Больше не знать надоедливого себя и начинать вбирать в себя всё новые образы и новые привычки? Интересоваться, вникать и изучать. По ступеням.       Как бы замечательно это не звучало, насколько это бы не было поводом для заветной мечты многих подростков, но нет, это ужасно. Убивать самого себя, закапывать свою личность глубоко под землю, метров на 10, и ставить для незаменимой души совсем незаметный крест, который даже не заметит работник кладбища, что уж тут до посетителя дома мёртвых, в котором поселилась закопанная заживо душа, готовившаяся процветать каждую секунду. Губить свои собственные мысли чужими, волноваться за состояние других намного больше, чем за состояние других — это не повод для мечты, это повод для страха до тряски.       Вот что я и чувствовала в тот момент. Беспамятство, волнение и холодный страх. Улыбка белобрысой не грела, а холодила, а пристальный взгляд шатена готов был прожечь этот лёд обжигающим огнём и убрать меня восвояси с этого мира.       Я всё больше сжимала её руку, царапала, глядела упрекающим взглядом, но улыбка не сходила с её лица, будто она довела её до автоматизма, или вовсе улыбалась всегда, даже в свои самые печальные моменты в недолгой жизни. Фальшь холодила под пятидесятью градусами мороза, а жара дала духоту в два раза по температуре большую. Я поглядела на совсем не понимающего ничего Марка, у которого я надеялась найти хоть какую-то поддержку, хоть какую-то зацепку или намек, на который я ухвачусь как за веточку на берегу во время утопления. Хотя бы он в такой трудной ситуации мог помочь мне победить мою неловкость и забыть про все страхи, которые преследуют и потом не дают спать по ночам, рисовать несуразные рисунки, которые даже родным людям я показать не смогу из-за позора.       Но он также не мог найти выход из ситуации. Да что уж там: заметив мой жест с рукой, он тревожно прикусил нижнюю губу, быстренько побегал глазами по пустому коридору, будто его могли застать неведомые школьные легендарные призраки, и схватил лучшего друга за рубашку, сильно сжимая его собственное плечо, явно оставляя на них царапины от шаливших нервов.       Я пересеклась с ним взглядом, а он посмотрел на меня так, как ребёнок, потерявшийся в толпе и нашедший незнакомого взрослого. Он качался, и это было уже перебором, ведь он ни разу этого не делал, даже когда нервничал по поводу итоговых оценок за полугодие. Надо было срочно что-то делать, и мы оба это понимали: два взрослых человека на вид и два маленьких ребёночка, даже не проговаривавших нормально буквы из алфавита и только-только познававших жизнь.       И тут-то нам и пришлось познать одновременную фальшивость, показуху, мастерски смешанную с искренностью и честностью, которые были видны даже не по лицам — она ощущалась в каждой пылинке вокруг нас и окружала, не давая выйти, заставала врасплох и не пускавшая никуда, пока сами не пробьёмся.       Я кивнула Марку первой, и я поразилась его нерешительности, ведь он так качнулся, что даже Макс заметил и лишний раз поозирался по сторонам.       — Ребят… вы… познакомьтесь пока что, — выдавила, что могла, я. — А мы, пока что… пойдём, что ли… — смущенно улыбаясь, смешно показывая зубы я выбежала на лестничную площадку, неуклюже семеня и плетя в ногах морские узлы. Марк не отставал, и узлы получались у него даже более мастерские, чем у меня.       Как у этих двух развивались дальше отношения, я не знаю. Одно знаю — предстоит большая история с ними, ведь не зря же я успокаивала бедную девчушку и заставила натянуть на себя улыбку перед интересующим её человеком, а самой страдать из-за этого. Ах, в этом-то и состояла моя великая вина…       Мы с Марком уже бежали по лестнице, которая показалась удивительно низкой для нас, потому что мы буквально летели по ней и не могли остановиться, пока не выбежали с неё и, не останавливаясь, бежали к финишу — выходу из школы.       Было всё равно на то, что мы нагло прогуливаем урок, что нас в любой момент заметит директор или завуч: мы бежали и создавали неимоверный отвлекающий шум вокруг. Будь я в классе, убила бы саму себя и потратила драгоценные силы на Марка, который уж от усталости сопротивляться не сможет. Завяжу узлы вокруг шей и повешу прямо на лестничной площадке, чтобы школьники узрели главных позорников их заведения и больше не связывались с мёртвыми и не вызывали их по игральным картам, как вызывают пиковую даму, которая уже и устала насылать проклятия на вызвавших её.       Разве что, сейчас я предавала саму себя и громко топала ногами, не в силах деть себя в какое-то место и ища его с невероятной спешкой, будто я опоздаю, и то самое место бесследно исчезнет. В этом Марк не отставал. Будучи крупнее меня в два раза, он ещё умудрялся и тошно кричать, когда он стукнется об неведомую перилу или столб, большинство из которых он просто брал из шалившей вовсю фантазии и придавал своей свободе всё большей раскрепощённости и отличного настроения.       Вот они, настоящие мы. Бежим к неведомой цели, но бежим, не останавливаясь, даже не понимая, что настигнет нас впереди. Собственная реальность и собственное будущее хоть и неведомы нам, хоть и присыпают ко всем отрицательным эмоциям щепотку страха и совершенно сводят с ума от собственной неизвестности. Но всё же, они лучше такой красочной чужой реальности, такой, по идее, очевидной, до которой вот дотянешься рукой — и всё, ты поймал её и отнял. Но она убьёт вскоре и бросит, уйдя к своему владельцу, оставив без ничего, взяв долг с огромными процентами, превышавшим в два раза: ещё одна душа вдогонку. Собственная.       Улыбка Марка всё больше расцветала. Мы снова думаем об одном и том же. Мы устали считать. Мы живём сами. Мы живём в неведомой реальности. Ну и хорошо. Ведь естественность Макса всегда будет давать мне надежду на светлое будущее.»