Миг Надежды. Глава 1.
30 апреля 2018 г., 14:47
……и мои оледеневшие руки под фотоплёнкой.
На улице было холодно, да не просто, а холоднее обычного, городского, зимнего дубняка. Это было в сто крат неприятнее и мучительнее, что при такой погоде даже такие необычные и разные снежинки ты перестаёшь замечать вовсе. Идёшь, проклинаешь мир, всё больше тонешь в мехе пуховика и все медленнее и меньше становятся твои шаги, пока ты окончательно не засеменишь на одном месте, не имея сил двигаться вперёд. Тело и мозг желали одного: поскорее прислонить себя к горячей батарее, обнять и не отпускать целую жизнь, наслаждаться этим невероятным теплом и не иметь даже знания о том, что такое холод, и наконец, совсем сгореть, так и не поняв этого. Остальные реакции, инстинкты и чувства отключались насовсем, будто с приходом холода мышление громко захлопнуло дверь. Я обычно не любил, когда в мои мысли врываются и нагло их закрывают на замок, но сейчас мне это начало нравиться. На улице минус тридцать, а мне нипочем: стою на одном месте и замерзаю, уже начинаю волноваться о своей жизни и переносимости низких температур, но на самом деле, не хочу даже думать об этом. Мечты о волшебной батарее звонко разбились об кафель и прозвенели колокольчиками в моих ушах, протяжно и противно, отчего хотелось высунуть руки из карманов и заткнуть их, убегая непонятно от чего. Руки в колючих перчатках чесались, но хоть как-то утеплялись, а шарф постоянно слезал с шеи, замораживая её в первую очередь. Мне были чётко известны планы на завтрашний день: лежать под сотней одеял и раскидать по всей их площади таблеточки от гриппа, простуды, кашля и боли в горле. Мучиться и бросаться постоянно в жар, мечтая лишь о какой-либо прохладе. Какая же ирония. Приятное тут только неизменное горячее какао с зефирками, никогда меня не подводило в дни неустанной слабости. Представляя в уме себя в тёплом пледе с какао, я затопал ногами от наслаждения, прикусил губу и освободился от оков холода, взявших в плен мои мысли. Оказывается, и этой чертовщине можно спокойно противостоять с добрым другом, преследующим тебя постоянно и неустанно, дарящим своё тепло и… который на самом деле простая жидкость. Хочу такого человека, который будет пахнуть как мой потеплевший зефир в нежно-коричневом какао. Мне самому было интересно, почему я оказался на зимнем морозе и столбом стоял посреди тротуара, думая о какао и лекарствах. Может, и была бы какая-то другая причина этого, более нормальная, чем действительная, но с моим неясным умом уже давно ничего нельзя поделать. Я ждал хорошую подругу. И какой же я проникся к ней нежностью, что жду полчаса, пока она приедет ко мне, и всё это время приростал к земле, даже не думая вытаскивать бурно вибрирующий телефон из кармана. Маленькая, но с огромной фотокамерой на тонкой бледной шее, кажется, всё время была на грани падения от её тяжести. Хотелось поймать девчушку в любой момент, услышать светлое спасибо и увидеть улыбку, озаряющую сердце самым ярким светом. На минутку задумался, когда увидел вдалеке белокурую голову, быстро передвигающуюся вперёд, прямо к нашему месту встречи. Шелковистые и мягкие, волосы летели размеренно и ни одна прядка не выбивалась из этой общей гармонии. Я захотел провести по ним пальцами, расчесать итак прямые, аккуратно уложенные волосы. Улыбнуться и получить в ответ дорогую улыбку. И так за неделю?.. Никогда не понимал, что значит любовь. Но, по-моему, это прекрасное чувство посещает меня не раз. И это означает, что в конце будет совсем не прекрасно. Слеза запеклась под глазом, а её силуэт полностью сформировался перед моими глазами и быстро приближался к мне. Откинув всякие плохие мысли, я побежал ей навстречу, пытался добраться до неё как можно быстрее, развил скорость гепарда перед тем, как оказаться в её объятиях, почувствовать неизменный объектив камеры, больно упирающийся в живот и худые пальчики, проникнувшие под шарф и щекотавшие шею. Я засмеялся. Оттолкнув её и встретив недоуменный взгляд, я, поникая, урылся в шарф, прикрывая лицо до носа и снова спрятал руки в карманы, чтобы она не видела моих детских шерстяных перчаток, которые связала мне бабушка. Стало стыдно перед такой, как она, забояться щекотки и прийти на свидание в ребячьих вещицах от семьи. — Э-это не то, о чём т-ты подумала! — спотыкался на словах я и виновато махал перед ней поднятыми ладонями. И не в силах сказать что-либо ещё, я сделал большую ошибку: закрыл лицо руками от смущения, что привык делать только при Марке и Мире. Внезапно осознал, что я не могу открыться перед ней, показать настоящего себя и смеяться так, как смеялся от шуток двух своих лучших друзей. Означало ли это, что она не так дорога мне, и я просто очарован ей? Возможно. Но мне оставалось только наслаждаться этим моментом и страдать втихаря в уголке, не в силах показаться во всей своей ужасности. К сожалению. Но красота — страшная сила, и за неё я привык отдавать дорогое, и побольше. Из бурного потока мыслей, не отпускающего меня ни на минуту, вывел её звонкий высокий смех, отчего я преодолел страх и открыл собственные глаза, убрав с них собственные замерзшие ладони. — Ты смешнее, чем я думала, Макс, — сияла Аня. — Ты очень милый, когда смущаешься. — С-спасибо, — не совсем понимая истинный смысл её слов, выдал я и начал натягивать шарфик на глаза, дабы потакать её необычным желаниям. Она вскрикнула и схватила его. — Глаза не смей закрывать, — подмигнула она и поманила пальцем. — Сейчас окончательно прирастешь к земле и замерзнешь, если не будешь двигаться. — Д-да… — бросил я, снова задумавшись и снова ничего не понимая в её намеках. — И… извини, что не приехала вовремя… — перевела тему она. Я как-то позабыл об этом, и облегченно вздохнув, заключил: — Всё хорошо. — Я тебе писала очень много об этом, но ты не прочитал мои сообщения… Электричку просто перенесли, понимаешь, ничего не могла с этим сделать, трезвонила и трезвонила тебе, не знала, куда себя деть, — тут-то она действительно разошлась и начала нервничать сильнее. Мне стало тревожно за её состояние, ведь мне самому вибрирующий телефон в кармане лишь надоедал и мешал мыслям проникать в мозг. Снова стало стыдно, но ничего больше нельзя было поделать. — Ты успокойся… У меня был отключен звук, вот и не прочитал, это ты меня извини… — приостановился я и посмотрел на её реакцию. Она внимательно меня слушала, прожигая взглядом, и нервно теребила края своего длинного светлого пальто, кусала губу до выступающей и сразу засыхающей крови, нервничала и не знала саму себя в такие моменты. — Честно, самому сейчас стыдно, — попытался приподнять края губ я, но никак не мог обрести храбрость. Девушка ждала одобрения, успокоения, а я выдавал лишь что-то сухое и неестественное, что самого меня начинало это бесить. Эта девушка скоро сведёт меня с ума своими конфузными поступками, от которых мне потом стыдно, а лицо краснеет как самый зрелый осенний помидор, только сорванный с грядки. Молодник, ещё не знающий, что в скором времени его будут беспощадно есть и убивать. — Буду всегда, наверное, винить себя… — опустила взгляд она и улыбнулась будто бы самой себе. — А ты не вини, — наклонился к ней я и поворошил волосы. — Незачем. Она шумно вздохнула, не ожидая этого, а я усмехнулся и погладил макушку. Как только убрал руку, она прыснула и быстро привела их в порядок, удивительно быстро, мигом уложила и пошла дальше, чему даже ветер и снежинки не помешали, а даже приукрасили картину и прядки еле видными узорами на платиновых волосах. Они блестели, как маленькие звездочки, хоть и было ещё много времени до ночи. — Попытаюсь. Мы прошли по всему городу, разговаривая о самых ярких моментах в жизни: она любила травяной чай, а собирала его сама в горах, считает фотографию собственным антистрессом, но не смыслом жизни, обожает пирожные с заварным кремом и просыпается по утрам с гнездом из светлых веточек на голове. Последнему я совершенно не поверил. Она ни разу не состояла в отношениях, в начальной школе была влюблена в соседа по парте, который вечно ходил в толстовке с капюшоном, и кидала ему туда различные анонимные записочки, где выговаривала ему всё, что тогда чувствовала её ребячья душа, а в средней она предпочитала фотографию самых разных людей вместо их реального прототипа, и совершенно не могла найти путь, по которому будет следовать. Я узнал о ней очень многое за какие-то два часа, и ни разу не усомнился в интересности её рассказов за это время. Она говорила нараспев, растягивая слова и иногда добавляя сноски, совершенно не подходящие теме разговора. Ни на секунду не останавливалась, будто заучила историю своей жизни как школьный учебник, и добавляла в неё столько выражения и эмоций, что любой бы чтец стихов запросто бы ей позавидовал. — Жизнь для меня сейчас — это серия снимков, сделанных с короткой выдержкой, — как-то произнесла она, не удерживая слова в оковах. — Я понимаю, что это совершенно неправильно, но я ничего не могу с этим сделать. Помню, как я протянул букву «м», так же не удержавшись, а она удивленно взглянула на меня, а затем затряслась всем телом в смехе. — А когда ты говоришь не думая, ты ещё милее. Свою историю жизни у меня не получилось рассказать. Было плохо. Дело было не в жутком холоде, нам обоим было совершенно на него всё равно, и не в её рассказах, которые я слушал с отчаянной жаждой. Я постепенно понимал и ужасался тому, что боюсь идеальности этой девушки, что доходило иногда до мелких панических атак и заставляла ноги трястись больше обычного. Она выпытывала меня, грозилась сфотографировать меня в плохом свете и выложить на всеобщее обозрение в интернет, но никакие её просьбы не действовали меня. Хотелось лишь поддержки и вселения уверенности в себе, крепкими руками Марка на плечах, и мягкими объятиями Миры под мелодичную арфу. — Напросился, — надулась она при нашем прощании, когда уже начало темнеть. — Завтра у парка, буду тебя фоткать. Я скривился, но согласился. Придётся платить за свою неуверенность своей большей застенчивостью на снимках.***
Погода была получше вчерашней, причём не просто потеплело, к моему счастью… Ещё и снег упорно не хотел уходить и сугробами ровно лежал на земле, наплевав на всякие законы физики и прочее. Под ботинками громко хрустел снег, отчего на душе начинал сниматься груз от многих дел и забот — постепенно, по одному. Этот звук проникал прямо в мозг, выяснял всё плохое, таящееся глубоко в задворках сознания и ценой непосильных трудов снимал этот тяжёлый багаж и выбрасывал куда подальше, лишь бы дорогой хозяин не увидел его вовсе. Я улыбался благодаря этому звуку и понимал: без него зима совсем не может быть той удивительно тёплой зимой, которую я люблю. Люблю, когда температура на улице опускается до минус двадцати, метель владеет всей землей и закрывает улицу своей белой пеленой, туман помогает ему, и я оказываюсь будто бы в раю. В раю, где холодно и негостеприимно, где давно не убирались, о котором не заботятся его жильцы. Рай разгневан, зол и, на свою радость, обладает силами, способными разрушить всё, и превратить землю во второй ад для жалких, маленьких людей. Рай тоже живой, раю тоже надо остудить пыл. Не стоит судить рай. Я вдыхал воздух, пропитанный морозом, корчусь от острой боли в носу и ещё большего холода по всему телу. Ноги перестают себя контролировать, их несёт туда-сюда коварным быстрым ветром, руки покраснели до неузнаваемости и не могут подать какие-либо признаки жизни, онемели, перестали быть нужными. Шапка натянута до самых век, а шарф — до переносицы, но мороз заставляет сжимать даже уши, несмотря на такое суровое отепление. Это действительно адово, думал я. Нельзя расслабиться, как учили меня родители. Нельзя, нельзя, нельзя. В аду не расслабляются. В аду сопротивляются. А действительно ли это ад?.. Вдруг на самом деле это рай по сравнению с настоящим адом? Поняв, что мои мысли зашли слишком далеко, я громко кашлянул и сплюнул, возвращая себя в реальный мир. Вопросы об аде и рае перестали тревожить меня, и я лишь наслаждался громким хрустом свежего снежка. Холодно не было — ожидание приносило мне всё больше тепла в сердце. Как только я дошёл до нашего места встречи, я начал притоптывать ногами и насвистывать детские песенки, пришедшие в голову. Вокруг орудовали снежинки, упорно лезущие в глаза, но они не мешали мне с наклоненной головой любоваться на безупречно-белые одеяния деревьев. Одно дерево плотно обтянуло себя белой, почти невидимой чистейшей пленкой, а другая была одета в пышное платье с длинным шлейфом. Пир деревьев был в самом разгаре, и, по их лёгкой тряске на ветру, я заключил, что их праздник только начался. Как, собственно, и мой, усмехнулся я. Я прикрыл глаза и стал запечатывать в памяти свои ботинки, резко выделяющиеся на белом снегу, чувство холода и непонятную эмоцию, гуляющую на лице. Настроение было хорошим, даже больше, чем хорошим. Я даже перестал думать о том, что сейчас придут плохие люди и непременно испортят его. Ведь Аня добрая, так? Она идёт, снова с камерой. Вприпрыжку, также наблюдая за деревьями, непринужденно улыбаясь. Уже подбегая ко мне, она запутала в волосах свою зимнюю пастельно-розовую шапочку с помпончиком, стремясь снять её с головы. Иногда я думал: «Что творится в голове у этих чертовых девушек?». Эта мысль и сейчас пробилась в моей голове. Девушка, на улице минус десять, перед вами стоит парень, который пожалуй умереть от холода не против, а вы снимаете шапку при нём? Не грубо ли? — Грубо-грубо… — пришёптывал я, протянул ладонь с перчаткой к её голове и оставил шапку спокойно сидеть на запутавшейся голове. Аня подняла взгляд и, видимо, обиделась на меня ни на шутку. Поставив руки в боки, причём голые руки без перчаток, она смотрела на меня так, как маленький ребёнок смотрит на разозлившегося родителя. Мои чувства совсем перепутались, и лишь хотелось стукнуть самого себя по голове хорошенько. Она надула губы и ничего не говорила, а я не отпускал своей ладони. Вдруг на ум ей придёт что-то ещё более безумное? Нужно остерегаться этого, ни на шутку. Неужто снимет пуховик, и я окончательно слягу от волнения за хрупкое и уязвимое тело? — Ты почему это делаешь? — недоуменно спросил я. — Ты же сильно заболеть можешь. Аня пожала плечами и что-то пробормотала про красоту и инстинкты. — Больше так не делай при мне, — я перешёл на строгий тон, но это сразу надоело мне. — Да и в шапке ты очень милая. Она сразу озарилась улыбкой и смущенно отвела взгляд, панически бегая глазами по снежной земле, не в силах сказать что-либо. Её пальцы сжались на куртке, а щёчки на бледной коже стали напоминать две ярко-красные помидорки-черри. Мы молчали десять секунд, но они настолько глубоко врезались в мою память, что, наверное, не забудутся мною никогда. <i>«Она настолько красива, что и не жалко сдаться ей в рабство навсегда»</i>, — мои мысли крутились лишь вокруг неё в тот момент. Но, рабство у неё, додумывал я, это сплошной рай, где тебя будут кормить вкусными конфетками и гладить по головке за то, что ты просто милый. Не каждый человек заслуживал такой прекрасной жизни, а уж я — тем более. Руки сложились у груди, а глаза понуро опустились — задумчиво разглядывать её ботинки. Она всё ещё улыбалась и была не в силах проронить слова для меня. Мне стало обидно, из-за чего я даже осмелился быстро и внезапно схватить её за плечо, а потом, посмотреть неестественно-злым взглядом прямо в её светло-голубые глаза, которые она ненароком подняла на меня. — Я не люблю, когда люди молчат. На самом-то деле, мне было весело. Аня дрогнула всем телом и, по-видимому, испугалась. — Н-не л-любишь? — начала заикаться она. — П-прям о-очень не л-любишь? Какая же эта девочка наивная. Эта черта стала нравиться мне всё больше и больше. Её полные веры глаза, неосознанно приоткрытый рот, небольшой наклон головки, выдающий всё любопытство, бьющее из неё чистейшим ключом. Оно состояло из правды, было сладковатым на вкус, чрез него я мог видеть свои бледные ладони, покрытые шрамами. Такой беспомощный, прекрасный ключ. Вкуснейший. Невероятнейший. Как и она сама. Я приподнял уголки губ. Мои мысли начинали приносить мне всё большее удовольствие. Она с опаской и неприкрытым удивлением глазела на меня. — Не бери в голову, — потёр я макушку, пребывая в неловкости. — Надо будет научить тебя отличать мою неправду и мою правду, — её глаза всё больше расширились, а мой разум шептал: «Заче-е-е-е-е-е-е-ем…». — Это довольно-таки сложно, но, надеюсь, для тебя это будет простой задачкой. Она пожала плечами, понимая, что смысла из этого всё равно никакого не выйдет. — Да и задачки по математике ты решаешь отменно, по рассказам Миры. Я никогда не оставлю эту девушку в покое и с бледными, бесцветными щеками. Понимая всю её красоту, я пообещал себе, что никогда не сведу этот прекрасный румянец с её лица. Мне он очень нравился, я был близок к влюбленности к этой необычной черте краснеть из-за каждого моего слова. Воспоминания о Мире подкрались в сердце и боролись с краткой влюбленностью в Аню, пока я разглядывал и узнавал вторую. Особенную Миру нельзя сравнить с особенной Аней, ведь… ведь… Я никак не мог закончить свои слова, не находил им ответа. А Аня украдкой брала фотоаппарат в руки, быстро настраивала и фотографировала меня в задумчивости, пока я якобы ничего не вижу. А позировать-то я умел очень хорошо. Она не могла остановиться тыкать на кнопку фотокамеры, а я не уставал позировать для неё, притворяться, будто я ничего не понимаю. Это длилось долго — минут десять — из-за чего на нас озирались мимо проходящие прохожие. Мы стояли прямо на тротуаре, и нас совсем не заботила окружающая обстановка. Фон же был сзади меня хорошим, а Аня, как фотограф, этого в жизни не упустит. Тяжело дыша, она опустила камеру дрожащими руками, и я заметил, что у меня не осталось сил для дыхания. Мы смотрели друг на друга и улыбались. Идиоты идиотами никогда не перестанут быть, как говорила одна мудрая девушка. — Ты не пробовал косплеером быть? — разрушила тишину она. Она точно приняла мои слова о молчании всерьёз. Тем более, косплеером я никогда быть не хотел, да и знал о том, что это вообще такое, лишь отдаленно. — Я понимаю, моделью там, манекенщиком, — поправил шапку я. — Но косплеером… — Ты просто похож на моего любимого персонажа из одного хорошего аниме, — выкатила губу она. Я засмеялся. — А ты умеешь заинтриговать, — похлопал её по плечу я. Она снова опустила взгляд. — Идём дальше, — улыбнулась она, взяла за запястье и повела в сторону леса. Я приподнял бровь и был в шоке. На маньячку она совсем не похожа, но тогда она вела себя прям как она. Светлая улыбка сменилась на злорадную, она не встречалась со мной глазами и что-то бормотала себе под нос, пока мы шли прямо к высоким веткам леса. Ноги неслись сами собой, хоть я и с лёгкостью мог остановиться и вырвать руку — сил у меня на это было больше, чем у Ани. Но что-то, напоминающее гипноз, не могло заставить сделать мне это и совершить впоследствии тяжкий грех. Что ты делаешь со мной? Она привела меня в лес, где было темно хоть глаз оторви. В чувства меня привел стук фотокамеры об её тело и тихие звуки её включения. Я встряхнул головой, пока она проверяла параметры, и снова завёл руку за голову: — Ты меня убивать тут не собираешься? Она подняла глаза и рассмеялась, согнувшись напополам. Я совсем не понимал, чего она нашла в этих словах смешного, но, мне лишь оставалось засмеяться от её смеха. — Ну, как сказать, — подумала она и достала гребешок. — Тебе нравится, когда тебя расчёсывают? Я сплюнул и действительно испугался. — Я сам себя редко расчёсываю. — Тогда терпи, — пожала плечами она и, орудуя гребешком в правой руке, приблизилась к моим волосам. Для неё была преграда — моя шапка, которую я надеваю раз в десять лет, но она была не страшна — она сняла её лёгким движением руки. Мою голову обдало холодом, и я тут же скорчился под его объятиями. Я действительно не представлял себе то, что сейчас буду разгуливать по морозу без шапки. В этом опыт у меня был большой, но в пятнадцатиградусный мороз — это первый раз. Было действительно завидно смотреть на Аню, так и не снявшую свою тёплую шапку. — Ты, надеюсь, меня таким образом в могилу не сведёшь? — недоумевал я, водя глазами туда-сюда, действительно боясь за себя. — Это уже в моей власти, — понуро опустила голову Аня и начала меня расчёсывать. Впервые за свою жизнь я понял, что волосы у меня послушные, когда их касается расчёска. Я-то думал, почему они всё время растопыриваются в разные стороны и не дают себя уложить руками — они даже мечтать не могли о такой божественной вещи как расчёска. Я опустил голову и улыбнулся, пока она приводила в порядок мою чёлку. С этой девушкой я начинаю узнавать очень много нового. Руки сжались в замок за спиной. Она прям как Мира для меня. Такая же невероятная, умная и радостная. Я нашёл нового человека для себя. Счастливее меня и быть не могло в тот момент, когда она чертыхалась от того, что она в очередной раз потеряла пальцами мою чёлку, когда она прыгала от радости смотря на меня, по-прежнему лохматого, но уже более опрятного, когда она сразу же схватила камеру и начала фотографировать меня у коры дерева. — Я… я даже не знаю, — начал смущаться. — Как мне встать, что мне сделать? Она посмотрела на меня как на дурачка. — Просто задумайся и не смотри в камеру, — быстро бросила она и снова схватила маленькими бледными ручками камеру. Я подчинился её некому приказу. Под ботинками был снег, мне по щиколотки, и я медленно начал пробираться через его препятствия, всё так же задумываясь. Многочисленные нажатия и звуки затвора стали для меня не важны, отошли на второй план, когда я снова задумался о своей никчёмной жизни, в которую принесли два таких огромных счастья. Одно было — и это Марк, которого я всегда я буду считать святым, но две девушки — такие похожие и непохожие одновременно — принесли мне то, что не мог принести мне Марк — нежную любовь и заботу не как о члене семьи, а как о Боге. Я действительно ощущал себя Богом тогда. Передо мной краснеют, за каждое моё слово, обнимают так, как будто готовы сломать мне все кости своей нескончаемой любовью и смотрят с нескрываемым интересом. Что же ещё нужно для Бога, чтобы его любили? Признания его уже достаточно. И меня признали, впервые за долгие годы, и сразу две души. Хотелось смущенно закрыть лицо руками и улыбнуться, улыбнуться по-настоящему, как я улыбался только Марку. Ноги тряслись от радости и уже почти не было сил идти по высокому снегу. Только потом я заметил то, что на самом деле закрыл своё лицо двумя ладонями, как будто собираюсь плакать, поднял глаза к небу, и улыбнулся во все тридцать два, почти до ушей. Слёзы счастья стекали по щекам, но было всё равно — небо над головой светло, а рядом стоит мой персональный тёплый лучик света. Что может быть лучше, чем не этот момент? Аня, завороженная моей настоящей эмоцией, принялась фотографировать её с самых разных ракурсов. Чувство счастья, пробирающее её, было невероятно. Это было видно по её широкой улыбке и пальцам, ловко перебирающим камеру. Так вот кто я для неё, подумал я тогда. Личный сорт вдохновения. Даже самому лучшему другу нельзя пожелать найти настолько приятного человека, что он станет для тебя вдохновением на всю жизнь. Снежинки падали на пальцы и охлаждали мой пыл, но я не переставал радоваться каждой секунде в своей жизни. Они атаковывали меня сверху и рисовали самые причудливые узоры, гипнотизировали и, упав на меня, сразу таяли, утратив надежду заворожить меня окончательно. Я ловил их пальцами, присматриваясь к рисункам на них, мастерски быстро, пока они в тот же миг не оставят на моём пальце лишь крошечную капельку воды. Каждая была разная и несла свою особенную историю: хоть она и была поражающе мала, это не мешало ей набраться огромного количества приключений с участием облаков, мороза и крохотных капелек воды. Я даже завидовал этим снежинкам, потому что выучил их образование почти наизусть. Это был урок физики в 9 классе, и мне было ужасно скучно после скандала с матерью и последующего отключения интернета на 5 часов, что было для меня бесконечностью. К сведению, это был единственный параграф по физике, который я открыл у себя дома, а не за пять минут до рокового урока, где всегда спрашивают неудачника-Макса. «Снежные кристаллы образуются в холодных облаках высоко над землей. На очень больших высотах, где температура доходит до минус 40 градусов Цельсия, водяной пар, занесенный туда ветром, может внезапно замерзнуть, формируясь в кристаллики льда». Всё-таки, не зря я открыл тот параграф. Аня совсем отбилась от сил и наконец убрала камеру с рук и оставила её свободно свисать с шеи. Она смотрела на меня, чего-то ожидая, но, наверное, я никогда не понял бы, чего ждет от меня эта маленькая и наивная девочка. Рецепта печеных енотиков? Краткого справочника о том, как собрать самый большой конструктор лего быстро? Или… того, как образуются снежинки. Параграф о конденсации веществ сразу появился перед моими глазами, будто я держу учебник прямо сейчас и вычитываю из него самое важное. И было совершенно всё равно на то, что я тот самый учебник сдал уже около двух лет назад. Память о бессонной ночи, непонятном тексте и красивых траекториях движения снежинок никак не хотела уходить из моего кипящего разума. Я поймал двадцать шестую снежинку на палец, снова заметил одни отличия в узорах и быстро растёр её пальцем, заставляя её закончить своё невероятное путешествие по земле человеческой. Печальна судьба снежинок — физические законы не претерпевают преступлений и сразу их устраняют, будто их и не было. Вздохнул и начал разговор с пучеглазой Аней: — Ты знаешь, как образуются снежинки? — посмотрел я в небо. Она оторопела, резко вскинула голову, будто заметила эти маленькие и замороженные клочки воды впервые за этот день и снова взглянула на меня. Она в сотый раз за день покраснела, сцепила пальцы в замок и медленно замахала головой. — У меня плохо с физикой. Какой-то торжественный клич раздавался в моей голове. Ей точно захочется послушать очередную нудную историю от меня. Всё-таки, двадцать минут без общения давались мне трудно, ведь даже в телефон нельзя было залезть и не попросить Марка помочь ему с правильными и таинственными позами у дерева. Он же как раз и был этим… Косплеером. Он точно проходил через это и знал всю суть дела. Телефон был далеко в сумке, сваленной где-то за деревом, и, чтобы не тревожить взрыв вдохновения Ани, я делал то, что делал каждый день — думал о самых непонятных вещах на свете. Ей это определенно нравилось, ведь где-то в отдаленных затворках моего сознания всё-таки замечались звуки затвора, произошедшие где-то триста раз. И это за двадцать минут. И учитывая то, что девушка бегала по снегу, что иногда меня отвлекало. Она точно какая-то ведьма. — И, теперь… слушай, — потер руки я. Аня наклонила голову и давно слушала. — Они рождаются о-очень высоко, там, где безумно холодно и даже самолёты пролететь не в силах. Ветер приносит водяной пар в облака, обязательно холодные, а то не получится снежинок — лишь моросящий дождик… Я жестикулировал ей все время, показывая пальцем в небо. Она смотрела на облака вместе со мной и явно пыталась запомнить мои слова. И не могла запомнить, сводя брови к переносице. Это было прекраснейшим зрелищем, которое я вообще узревал в своей жизни. Я закончил свой рассказ на том, что кинул в неё снежок. Она испуганно вскрикнула, обиженно выпятила губу и быстро потрясла головой. — Ты ещё за это заплатишь, — насупилась она, но потом всё-таки поблагодарила за интересный рассказ. — Буду теперь знать и рассказывать всем-всем-всем. Я улыбнулся самой дружелюбной и обворожительной улыбкой, которую я мог состроить. Не хотелось портить её впечатление о себе. Было холодно, но я согревался. Чьи-то теплые руки обволакивали тело и накрывали его, как шерстяное одеяло накрывает в зимние вечера. Приятное это чувство или нет — но в нём явно хотелось утонуть и умирать медленной смертью. Не задыхаясь, а осушая океаны внутренним теплом, жаром сердца. Разрушая Землю.
