Мозаика

Нэнси в который раз улавливает в шелесте песка его имя. Барханы протяжно стонут: «Дилан, Дииилан», а она лишь крепче стискивает зубы, чтобы не заплакать. Тот кошмар снится ей каждую ночь: могильный холод сырой гробницы, обвал камней, отчаянные попытки поднять хотя бы одну упавшую глыбу и угасающий голос неудачливого экскурсовода. «Мы могли бы стать командой», — говорит он ей при первой встрече, и, вспоминая об этом теперь, Нэнси горестно кивает — могли, конечно могли. В Дилане раздражает почти все: лукавый прищур привыкшего к комплиментам позера, тягучий голос с корнуэлским акцентом, и особенно навязчивый запах духов — приторно-сладких, так похожих на девчачьи. «Пурпурная роза Каира, — хохочет Дилан, когда Нэнси высказывает ему все что думает — тактичность никогда не была ее сильной стороной, — неужели тебе не нравится Вуди Аллен?» Он обнимает ее за плечи, и шепчет в малиновое от жары и стыда ухо: «Представь, что ты моя Энни Холл». Она вздрагивает, но не отстраняется — с Диланом все неправильные вещи невообразимым образом превращаются в само собой разумеющиеся, и с грустью думает о том, что никакая она не Энни Холл — скорее Вики, потерявшаяся под жарким солнцем Барселоны. Они целуются посреди груд никому не нужного песка, и тот утекает желтой речкой в гробницу, засыпая с таким трудом очищенные от многолетней пыли камни. До них никому нет дела — Лили прячется в палатке, надеясь не погибнуть от проклятья (как будто находиться здесь, в богом забытом месте, не есть проклятье само по себе), Абдулла слишком занят осознанием собственной важности, а Джамиля, должно быть, окончательно сошла с ума в попытке встретиться с аннунаки. «Санни Джун меня бы не одобрил, — рассеянно думает Нэнси, отвечая на лихорадочные горячие поцелуи Дилана, — или же нет?» Она не вспоминает о Нэде, и это привычно и совсем неудивительно — Никерсон в последнее время часто остается за скобками: всего лишь эпизодический, пусть и постоянный, персонаж в ее жизни. Он остается где-то там, за сотни миль отсюда, там, где хорошие девочки не совершают безумств прямо в погребальных камерах.

***

Закат в Каире оранжево-апельсиновый, и они долго смотрят как солнце неспешно уходит за горизонт, бросая золотистые отсветы на вековые каменные плиты. «Будь осторожна, — шепчет Дилан, — и никому не разбалтывай наш маленький секрет». Нэнси кивает — все происходящее для нее — ее личное проклятие, золотая лихорадка, от которой не хочется избавляться. Да и стоит ли? Все заканчивается несколько дней спустя, когда она натыкается на камеру кошки: проскользнувший в темноту Дилан, последовавший за этим обвал, крики о помощи и осознание собственной беспомощности от невозможности что-либо сделать. Кошмар будет повторяться снова и снова, преследовать ее повсюду от Пенсильвании до Висконсина, заевшей кинопленкой прокручиваться перед глазами в очередной раз с надеждой на счастливый финал. Все, что останется Нэнси после — измятая широкополая шляпа, пропитанная запахом приторных девчачьих духов — имя ее личного кошмара: «Пурпурная роза Каира».