Последний звездочет

      Старая комната пахла прошлым. Предшкольным утром, когда просыпаешься за пару минут до будильника, ещё не успев испытать разочарование и просто наслаждаешься утром. Часы мерно тикали, за не зашторенным окном падал рыхлый снег, мелькая в свете жёлтого фонаря кружащимися комочками. Под одеялом было тепло, чувствовалась ткань постельного белья, что пахла дешёвым, но приятным запахом порошка. В этом маленьком одеяльном укрытии, глядя на фонарный свет, Давид чувствовал себя защищённым и огороженным от ещё вчерашних проблем.       Дмитрий так и не позвонил. На самом деле, Давид не знал, что будет делать, если этот звонок всё-таки произойдёт. От обиды, на любые слова хотелось отвечать колко и грубо. Всеми силами показать, что, на самом деле, жизнь без Дмитрия не только не кончилась, но даже не так плоха. Без его поучений, без их вечеров, обсуждений фильмов, статей в газетах, без шуток.       Когда они стали уживаться, знакомиться и больше общаться, Давида раздражало то, что постоянно приходилось объяснять простые шутки, обыденные вещи. Дмитрий, который провёл юность в совершенно ином окружении, в другой «школе», категорически отказывался понимать эпотаж молодёжных звёзд, глупые шутки и смысл существования мемов в интернете. Как часто Давид ворчал, что мужчина ведёт себя как старик, не способный переосмыслить новые реалии. Лишь сейчас начал осознавать, что этот мужчина действительно уже достаточно стар. Скоро у него родится внук и ему, конечно, совсем не до шуток про котиков и не до смысла татуировок на лице очередного проходящего исполнителя.       Куда больше было интереса к политике, дебатам, новостям. Даже в книгах они не находили согласия. Дмитрий любил ту литературу, которую Давид не был способен прочесть даже на половину — засыпал.       Взгляд тут же неосознанно скользнул по тёмным силуэтам корешков книг из серии фантастики, парочки классических романов и ужастиков, давным-давно, ещё со школьных лет, стоявших на полках.       Несмотря на всё это, как ни странно, им всегда было что обсудить. Взгляды на одни и те же вещи совершенно не совпадали, иногда даже случались споры. Хоть в те моменты казалось, словно Дмитрий вновь «душнит», использует навязанные взгляды и давно устаревшие стереотипы, в нынешний момент, Давид бы уже не был столь категоричен.       Помимо мелких ссор, споров, стоило признать — в их общем быту было что-то особенно-уютное. Конечно, не беря в расчёт отношения. То, что между ними было, по итогу оказалось сложно назвать отношениями. Несмотря на очень редкие поцелуи, единоразовый секс и самое лучшее — частые объятия, заботу, какую-то незримую близость, они всё же не были в отношениях.       В тот вечер, наперекор литературному стереотипу, они были совершенно трезвы. Смотрели старую чёрно-белую комедию с Мэрилин Монро, ради которой Давид вообще согласился на это мероприятие. Старые фильмы ему не нравились, казались пресными, без красок, накала эмоций. Но красавица Мэрилин не могла оставить его равнодушным. Тем более, он уже полгода вычитывал её биографию, интересуясь судьбой женщины ставшей легендой. Стоило наконец взглянуть хотя бы на один фильм с участием красотки.       К середине фильма, Давид словил себя на том, что смотрит не отрываясь. Даже избавил их двоих от своих извечных критикующих комментариев, так сильно увлёкшись просмотром. А ведь когда они выбирали фильм, именно юноша настаивал, что будет скучно, не интересно и тем более — совсем не смешно. Стоило хоть как-то реабелитировать себя сейчас, что бы в будущем лишить Дмитрия шанса на шутку по этому поводу. — Если бы этот фильм вышел сейчас, то его раскритиковали бы за однополые отношения. — В кадре, один из героев как раз пришёл на свидание к мужчине, за что Давид спешно зацепился. — Ещё и явно-выраженное трансвеститское расстройство. Да тут целый набор! Интересно, как о фильме отзывались в годы выпуска? — Тебе обязательно ко всему так серьёзно относиться? — Дмитрий, мало того, что не понял и половины слов, так ко всему прочему не понимал и самого парня. Глядел же молча почти пол фильма. Чего сейчас то взъерепенился? Да ещё и на такую тему. Сам ведь совсем недавно рассказывал, как по клубам бегал, беря интервью у гея зараженного СПИДом. Всё так же не вынимал серьгу из уха. И Дима был уверен на сто процентов, что однажды этот неугомонный ребёнок попробует натянуть на себя материнские туфли, а может даже и платье. «Для опыта», конечно же. Давид удивлённо взглянул на мужчину. Не верилось, что тот человек, который критиковал его за интерес к однополым отношениям, сейчас так спокойно, почти равнодушно реагирует на происходящее в фильме. — Не думал, что вы такой двуличный. Вам совершенно всё равно на отношения мужчин в фильме, но вы же сами и плеваться готовы, когда я только заикаюсь о ком-то, кто делал подобное в жизни. — Это просто фильм, комедия. Это для отдыха, что-бы расслабиться, посмеяться, а не относиться к подобному серьёзно. Ты прямо как мой сын — видишь слишком много смысла там, где его нет. Вы много думаете там, где стоит расслабиться, поэтому у вас двоих постоянно какие-то проблемы. Даже фильм посмотреть без этого не можете. — Дима чувствовал, что фильм они так и не досмотрят. Опять будут спорить, а замолчат уже в конце, пропустив добрую половину истории. — Из-за того, что ваше поколение ко всему так относится, у нас сейчас столько проблем и есть! Для вас же не существует депрессии, выгорания, ментальных проблем вы всё это называете ленью и нытьём. А проблемы в семье? Сходить к семейному психологу или сексологу для вас стыдно, зато когда у двоих любовники на стороне, никто никакой проблемы не видит. А абьюз?! — Давид тут же вскипел, забывая о фильме. Рот тут же закрылся, когда на лице Дмитрия всплыло выражение тупого недоуменя. — А, ну да… Вы ведь даже слов таких не знаете. Проехали. — Нет, ты уж заканчивай, раз начал. — Дима чувствовал, что тоже начинает раздражаться. Мальчишка, что младше его сына, сидит, строит из себя всезнайку, смотрит на него, взрослого мужчину как на глупое дитя. — Что я там ещё не так делаю, не так живу? — Да не конкретно вы… — Поняв собственную оплошность, «всезнайка» тут же стушевался. Стоило оправдаться, пока дело до ссоры не дошло. — Просто, вот, вы же ненавидите геев… — Не ненавижу я их! — Мужчина яростно перебил, снова хмурясь. Он ведь уже говорил, что плевать хотел на геев, пока они не лезут в его жизнь, но Давид каждый раз игнорировал этот. — Неприятно мне глядеть на них. Манерные такие все, говорят сладко, не по-мужски. Одеваются как не пойми кто. А ходят как? И всё на показ! Ну отвратительно ведь смотреть на это. И глаза не закроешь, когда ОНО перед тобой идёт. — А как же толерантность? Человек не выбирает каким ему родиться! Он просто влюбляется, даже если это человек одного с ним пола. — Пусть любит кого хочет. Зачем вести себя как обезьяна? Или ты думаешь, что они с малых лет, как ходить и говорить научились, так же себя ведут? И в детском саду обязательно розовенькие колготочки натягивает, да? — Аргумент Дмитрия показался весомым. Давид привык, как это было принято, принимать всех и каждого такими, какие они есть. И в розовых рубашках, и с накрашенными губами. Но никогда не задумывался, что это не только образ жизни, но и иногда демонстрация своей «особенности», словно вызов всему миру. Ведь мужчины вроде Дмитрия реагировали на подобное как быки на красное. — Хорошо, а если парень любит мужчину, но ведет себя обычно? Ну, вот как я или вы, скажем? — Ты себя вообще видел? Если бы не знал тебя, подумал бы что ты точно из «этих». — На таких словах уже настала очередь Давида хмуриться и сжиматься. — Одежда вся яркая, аж глазам больно. Цацки эти бабские сияют. Ты скоро как цыганский барон — на каждый палец по перстню и шубу на плечи наденешь. Даже тогда скажешь, что всё нормально и это просто моё поколение не способно понять, что сейчас так модно. — А ведь Давид только и хотел слово в слово повторить. — Так, ладно. Если я рубашку и брюки надену, серьгу сниму и даже «патлы» срежу? — На последнем слове тот специально перекривлял недавнее высказывание Дмитрия, напоминая тому, что обиделся. — И вот я, обычный, как любой обычный парень, вдруг окажусь геем и влюблюсь, скажем…в вас? Всё, пинок под зад и выселение? — Нет. Что хочешь делай, мужиков сюда только не води и ко мне с этой своей гейщиной не лезь. Я нормальный. — Да и я тоже нормальный! Что такого в том, чтобы мужчине мужчину любить?! — Возмущение лишь крепчало. Остаться победителем этого спора стало делом принципа. Фильм в тот раз они так и не досмотрели. Какой там фильм, когда развернулась подобная тема? Давиду хотелось дожать мужчину до конца! Убедить его, что любовь, сама по себе прекрасна, вне зависимости от пола. И как ни странно, тот ведь поддавался. Со скрипом, с натяжкой, но снисходительно уступал мальчишке. Давид ликовал и радовался, предвкушая победу. До сих пор он никогда не побеждал в спорах с этим человеком. Они либо заканчивались ничем, либо звучали такие аргументы, над которыми юноше действительно приходилось подумать, прежде чем дать отпор. К моменту просветления весь конфликт успевал сойти на нет. Подобные ситуации он расценивал как поражение и старался принять их достойно. Но сегодня, сегодня пахло триумфом и это прибавляло уверенности, настойчивости.       В завершении, когда уставший от спора, от убеждений и самой темы, Дмитрий уже соглашался вообще со всем, только бы успокоить юного оратора, тот в свою очередь решил нанести последний, решающий удар.       От воспоминаний того вечера Давид даже под теплым одеялом почувствовал какие-то покалывания мурашек по коже. Каким глупым он был! Каким наглым, самоуверенным. Сейчас было смешно вспоминать то, каким нелепым он казался. Сейчас бы он всё сделал по-другому, совсем иначе. А тогда как дровосек — рубил не думая и не глядя.       Подбородком парень почувствовал покалывания чужой щетины. Губы под его губами напряглись, сжались, а на плечах появилось давление. Это Дмитрий не очень грубо, но отталкивал обнаглевшего в край мальчишку, который за спором, вдруг прильнул к его губам. Пусть он лишь прижимался, да и на поцелуй это едва ли походило, но мужчины так делать не должны. Тем более так никогда не делает Дмитрий. И он это знал, потому через миг напор рук стал сильнее и это оттолкнуло Давида от него. — Ты что творишь, пацан?! — Возмущенный, но больше огорошенный мужчина глядел на испуганного Давида. Кажется, с того спала спесь и теперь он сам не понимал зачем вытворил что-то подобное. Взгляд бегал, рот приоткрыт. Да и оттолкнул его Дима достаточно ощутимо. Наверняка тот больно шахнулся спиной о подлокотник дивана.       В тот момент Давид действительно испугался. Сам же задавался вопросом «зачем я это сделал?», но сейчас, спустя время знал — он хотел это сделать. Уже тогда, даже не подозревая, глядел на этого мужчину с интересом и может не мечтал о нём, о его поцелуях, но всё-таки хотел в тот раз прижаться губами, почувствовать покалывания щетины, его руки на плечах. Возможно, если бы Дмитрий не оттолкну, а ответил на поцелуй, то это вовсе убило бы всякий интерес к нему. Но с того момента всё стало иным, особенным, как и сам Дмитрий. Появился азарт, желание привлечь его внимание, заинтересовать, а главное — повторить. Но повторить не так нелепо, не так несуразно, а серьезно, по-взрослому, чтобы уже не получить толчок в плечи.       Ночью, после того происшествия, Давид думал, что умрёт от стыда. Понятия не имел, как вести себя теперь, а главное — что говорить. Очень хотелось оправдаться, превратить всё в тупую шутку, ляпнув что-то в духе: «Сейчас все так прикалываются», но понимал, что это будет настолько нелепо, что лучше вообще ничего не говорить. Так в итоге и сделал — ничего. К счастью, Дмитрий тоже не стал поднимать подобную тему, скорее всего пожалев парня, который всегда был будто с придурью. Закрыл глаза, понимая, что привык к нему, а если подобный разговор произойдёт, то принесёт с собой массу проблем. Помимо неудобства, его сосед может решить съехать. Дима, обдумав всё случившееся, посчитал, что нанесённые ему неудобства не столь серьёзны, чтобы доводить всё до абсурда.       После произошедшего, Давид снял серьгу. Подумал, что это избавит Дмитрия от домыслов на его счёт. На всякий случай стал носить менее яркую одежду в его присутствии. Тогда-то Давид был уверен, что всё сделал правильно и благодаря этому Дмитрий не вернулся к теме их поцелуя. Да и вообще не изменил своего отношения. Сейчас, переосмыслив всё, узнав этого человека получше, понял, что дело не в его смекалке с находчивостью и ощутил прилив благодарности, к человеку, который сделал так мало, но на самом деле очень много.       Давид словил себя на улыбке, мгновенно же проморгиваясь, сосредотачиваясь и тут же жмуря глаза от света экрана мобильного телефона, на котором высветилось время. Совсем рано. Вставать с кровати смысла не было — всё равно развлечений не найдёт.       Холодным носом юркнул в складку одеяла, подтягивая край ближе к подбородку. Можно было ещё поспать. Первые волны неги сна уже стали касаться пальцев, когда неприятный звук домофона вырвал его обратно.       Мать давно не спала. Крутилась на кухне. К звукам из той части квартиры Давид давным-давно привык, как и к ранним пробуждениям родителей. Но так рано гости к ним не захаживают. Неужели у матери появился кто-то, кто может позволить себе заявиться даже в такое время? Какой-нибудь работяга, что вернулся с ночной смены? Вполне возможно. Давид прислушался, ожидая, что щёлкнет входная дверь. А после щелчка, услышав пусть и старательно приглушённый, но всё ещё достаточно грузный, тяжёлый отцовский голос, едва не сел на кровати.       Отец с матерью сохранили хорошие отношения после развода. Вместе встречали праздники, иногда созванивались и ходили в гости. Уже не семья, но всё ещё не чужие люди. В детстве эти встречи разочаровывали его, ведь отец всегда уходил к себе, тем самым напоминая, что прежней дружной семьи уже нет. С отцом ушло детство парня, он тосковал по нём, по его запаху, по прохладным рукам которыми он тёр розоватые щёки сынишки или дурачась, засовывал тому под воротник, трогая горячую шею.       Став взрослым, Давид вовсе не понимал роли отца в своей жизни. Он хоть и был, но кроме воспоминаний о прохладных руках да дурачествах ничего толком от себя не оставил. Работал много, много выпивал. Особенно сдал последние годы. Прогулкам и разговорам с сыном предпочитал гараж, старую развалину, почему-то называемую машиной, которую постоянно чинил, да своих друзей, с которыми и выпивал в том самом гараже почти круглый год.       Но зачем он пришёл сейчас? Рано утром, когда все нормальные люди встают только на работу. Судя по попыткам говорить тише, отец, да и мать тоже, не хотели его будить. На сюрприз было не похоже. Либо акт родительской заботы, либо что-то произошло и они хотят это скрыть от чада. Но что? Вся близкая родня, чья смерть могла бы тронуть Давида уже мертва. Ни бабушек, ни дедушек, к сожалению, не осталось. Тётка? Вряд ли. Мать бы уже рыдала так, что не только сын, но и весь подъезд проснулся её утешать. Может, проблемы с деньгами? Не хотят, что бы Давид переживал, поэтому решили обсудить это втайне?       Пришлось выбраться из кровати, ступая ногами на ковер. Подбираясь к двери, Давид молился, что бы та вдруг не скрипнула. В этой старой квартире, казалось, скрипит вообще всё. И кухонные ящики, и двери, и половицы. Подростковая любовь посидеть в компе подольше научила запоминать скрипучие части пола. С дверью оставалось уповать лишь на удачу. В этот раз повезло, старая дверь открылась почти без звука. Что-то предательски щёлкнуло и на секунду Давид замер, прислушиваясь. С кухни родители или не услышали, или не обратили внимания на посторонний, единоразовый звук. — В смысле, мужчина? — Голос отца стало слышно значительно лучше. Да и тот больше не пытался говорить тише.       Давид не сразу понял о чём речь. Показалось, родители обсуждают какого-то маминого нового ухажёра. Но с чего бы матери вообще посвящать в такие дела бывшего мужа? — В коромысле! Я сама не думала, что так получится. И ладно, если бы хоть какие-то предпосылки были. Нет. Всегда девочками интересовался. Ты сам вспомни. — Да может ты ошиблась, а? — В голосе отца мелькнула надежда, а в груди Давида надежда оборвалась. Он слишком сильно доверял матери, полагая, что она оставит это всё между ними двумя. Но, судя по всему, прошлым вечером ей большого труда стоило сохранить спокойствие и даже утешить его самого. Вероятнее всего, как только Давид ушёл спать, перепуганная новостями мать поспешила вызвать на серьёзный разговор ещё и отца.       Внутри росло волнение. Закипало быстрее, чем чайник на плите. Ещё немного и он сам станет пищать от ужаса. Лучше бы молчал. Лучше бы никогда никому об этом не говорил. Хотел поделиться с мамой, искал поддержки. Сейчас ему устроят поддержку. Дослушивать разговор смысла не было. Не дожидаясь, пока страх полностью превратит его тело в тесто, Давид всё-таки вышел из комнаты, толкая дверь на кухню. В глаза ударил свет заставляя сонно щуриться. Первое, что он увидел — испуганные и резко оборвавшие разговор, лица родителей.