in my heart you're still here

И всё же в это трудно верить. Трудно верить, глядя на обезображенный, обесчещенный труп в морге, что он имеет отношение к любимому человеку. Трудно смотреть на патологоанатома, который раньше приходился Конраду учеником. Трудно им обоим. Одному — сохранять профессионализм, другому — просто жить. Трудно общаться с полицией. Они кажутся действительно озабоченными проблемой, они кажутся ответственными. Они задают вопросы, на которые у Конрада даже отвечать выходит плохо. Трудно убедить Лукаса остаться дома, объяснить, что это он не сможет пережить с кем-то. Один — тоже не сможет, но это кажется менее унизительным. Первая реакция — ступор и шок. Потом приходит нездоровый смех от осознания, что Крис остался чертовски верен себе. Рыжий как пришел в жизнь Конрада нагло, устанавливая свои порядки, так и покинул её, ни с кем не посоветовавшись. И, уходя, рыжий оставил растерзанные почти-тридцать лет, думать о которых теперь казалось чем-то невыносимым. Невыносимо понимать, что он вообще был, раз уж рыжий позволил себе так уйти. И хочется забыться, глядя на тающее в воздухе облако пепла. Хочется притвориться, что совсем не больно и больно быть не может. Притвориться, что ничего не было. Притвориться, что никого не было… Нет, последнее делает ещё больнее. Нет, если его не было, то все прошедшие годы сами собой становятся ненужными. Всё, что сделал за эти годы Конрад, становится лишним. Ведь в мире всё это время не было других людей. Так кому он может быть нужен?.. Работы нет, чертово лето и проклятый отпуск. Сидеть дома — невыносимо. Дома подушка до сих пор пахнет им. Дома развешаны рубашки. Дома ещё находятся рыжие волосы. Дома врезается в глаза, сколько в этой квартире появилось благодаря Кристиану. И улицы вызывают ту же боль. Пекарня, где он покупал хлеб, потому что любил свежий и ещё теплый, душит запахом. Сквер, в котором кое-кто полез целоваться на пьяную голову. Фонарь, рядом с которым у Криса вечно развязывались шнурки. Их миллиарды. Крошечных воспоминаний, кричащих от каждого сантиметра о том, что следы Криса навсегда останутся в этих улицах. Они не меняли квартиру все годы. И этот район пропитался булочными, кондитерскими, углами, скверами, лужами и людьми. Этот район пропитался тем, что они встречали каждый день. Теми, кого они видели. И теми, кто видел их. Но без Криса его, кажется, и вовсе не узнавали, Конрад в упор не видел улыбок и обычных приветствий. Не видел соболезнующих взглядов тех, кто просто не знал всей истории. Без Криса нормально понимать мир не выходило, ведь без Криса и не было нормального мира. И сбежать от этого ощущения казалось невозможным. Некуда бежать, когда ты помнишь движения, голос, манеры. Некуда бежать, если об этом напоминает буквально всё. И, что ещё хуже, когда слышишь его вздох в порыве ветра. Когда глаза обманывают, и тянешься рукой перехватить привычно протянутую ладонь. Когда собираешь ужин на двоих. Когда покупаешь в магазине продукты, которые терпеть не можешь. Когда на секунду замираешь у двери и оглядываешься, чтобы догнал вечно опаздывающий рыжий. В нормальном мире Крис должен быть рядом. Должен фыркать от холодного ветра. Должен везде оставлять за собой волосы. Должен спотыкаться. Должен вечно что-то забывать и кругами ходить по квартире. Должен, даже в чертовы сорок с лишним, тормозить у прилавка кондитерского и заставлять его ждать в дверях или возвращаться. Должен быть неспособным нормально завязать шнурки. Должен вечно терять вещи. Должен протягивать руку и молча ждать пока её перехватят, будто не способен о себе напомнить. Должен иногда раздражать и мешаться под ногами. Должен быть смешным. Должен быть. Даже плевать, если не с ним. На какую-то секунду Конрад представляет, что Крис ушел к другому или к другой. Он понимает — это было бы просто больно. Это было бы не худшим вариантом. Он мог бы порадоваться за него. Мог бы редко следить за страничкой в социальных сетях. Так и то было бы правильнее. Не идеально, но правильно. Конрад, ещё давно, в начале, опасался, что Крис уйдет. Это был страх, ревность, хоть их проявления и оказывались в итоге задушены. Тогда, думая, что они слишком разные, Конрад готов был отпустить парня к лучшей жизни. Но рыжий остался. Он создал из мелочей тот мир, к которому Конрад ожидаемо привык за не первый десяток лет. И обязанность Криса поддерживать этот мир из мелочей казалась очевидной, вытекающей из этого, разумной. Вариант с тем, что Крис может выбрать кого-то другого, стал небылицей и забылся. Ведь Кристиан так здорово справлялся с тем, чтобы жил полюбившийся Конраду мир из мелочей. Пока не уничтожил всё, что у них было, подчистую. Пока не выбил землю из-под ног Конрада, которого почему-то не потрудился взять с собой. Он отлично справлялся, пока не бросил всё. И Конрад злился. На себя за то, что отпустил Криса одного в тот вечер. На Криса за то, что позволил себе проиграть. На весь мир. Но злость, как и другие эмоции, держалась недостаточно долго, чтобы стать функциональной. Вспышки гасли, и снова оставалась только пустота, только звенящая тишина и ощущение, что это — дурной сон. Это ведь не могло быть по правде. Фоке было легче признать всё, что он сейчас видит и слышит, обманом, чем поверить в одну-единственную смерть. Но реальность никак не позволяла старику уйти в мир столь желанных иллюзий.