- Ой! Извини, я такая неуклюжая!

Все его мечты и планы на будущее осыпались холодным пеплом фотографий, вновь ложась на те места в фотоальбоме, где им и должно быть место; разбивались хрупкими каплями слёз невинного ребёнка о кафель; засыхали лилиями и ромашками убранными, в шкаф на дальнейшее исчезновение; трескались, как засохшая почва на безжизненном острове. Ни одна из них не сбылась.       Совсем. Действительно, он никак не мог признать, сказать или подумать, что в его жизни не было лучиков надежды на исполнение грёз, что виделись ему в сладких снах и так грели душу, что когда-то замёрзла в стенах, которые давили на психику и подавляли желание жить. Его надеждой была очень тёплая и искренне любящая его женщина — его мать, но также она была хрупкой, и как все — смертной. Какой бы музой она для него ни была, её нельзя приковать к земле. Она безликим призраком уходила из его жизни, оставляя его замерзать, ничего не понимая. Оставляя за спиной безжизненный холодный айсберг, она ушла. Нет, не по своей воле, она всегда хотела жить. В отличие от него, сейчас у неё было ради кого жить. Она ушла. Он до сих пор помнил тот страшный год, когда он не знал куда себя деть. Страх облачным утром странно бледного отца. Помнил, как пускал свой взгляд на пустеющий стеллаж с коллекционными винами, виски. Тот иногда пустел под утро. Его отец наверняка думал, что он ничего не замечал, но это было слишком очевидно. Тот год ему стало просто невозможно забыть, он отпечатался на его жизни невыводимым пятном. Он стал клеймом. И, наверное, он слишком хорошо помнит хрупкое, бледное, холодное, безжизненное тело матери в гробовом ящике.             

Спустя месяцы придя к пониманию всё осыпалось крошевом. Всё. Потом он находил утешенье в саду, играя с маленькой мадемуазель Буржуа. Она была настоящим другом для Адриана. И вместе с тем ещё и единственным. Она помогала ему, когда он убегал в сад и прятался ото всех, а он помог ей, когда в её двенадцатый день рождения мадам Буржуа тоже не стало. Но после их дороги тоже разошлись. Она уехала учиться в колледж, а он остался в своём особняке на домашнем обучении. Никто не знал, как его ранили слова о матери. Будь то осуждения или восхищение — всё равно. Он ненавидел своё отражение. Из серебряного стекла на него смотрел не кто иной, как тихий, тёплый призрак из прошлого, что ушёл, оставив нараспашку двери и окна; оставив тучи на мрачном небе в кои укутался Адриан, дыша лишь холодным воздухом, что отзывался под утро хриплым голосом простуженной скорби. Его черты лица расплывались в зеркале, образуя портрет его музы, той, кто подарила ему этот мир. Среди толп людей, что пробегали под окнами, ему часто виделась её фигура, что машет ему рукой и улыбается. Он видел её во снах — пытался догнать, схватить за руку, но она с громким заливистым смехом исчезала. С годами одиночество стало всё больше нависать над ним. Он кутался в холод отца и запирался в комнате, часами смотря в стену. Паранойя чаще навещала его. Сумасшествие стелилось, сладостно лоснилось по его разуму и окутывало пустеющее сердце, что продрогшее всё чаще сжималось при взглядах на окно. Несколько раз он думал о том, как покончить с этим, иногда мечтал уйти вслед за ней. Случались инциденты, и отец собственноручно отбирал у сына лезвие или вытаскивал из петли.

Он так и не смог смириться с потерей самого ближнего. Ему казалось, что его никто не поймёт и не разделит с ним горе. Двери в кабинет отца навсегда захлопнулись и заколотились на семь замков. От осознания того, что он остался один — он выл, рыдал, оставлял в стене трещины. Он обезумел в клетке правил, наказаний, законов, обязанностей, запретов, что сдерживала его дьявольскую сущность и оставила тот факт, что он до сих пор ребёнок далеко за своими пределами скомкав его, как ненужный черновой расчёт и выбросив куда подальше. Он всё чаще мечтал посмотреть на этот мир вживую, а не через стекло, поговорить с людьми и улыбаться вместе с ними. Его безумная мечта стала целью жизни.

И вот в один прекрасный день всё изменилось…

— Ой! Извини я такая неуклюжая! Он внезапно понял, ради чьей улыбки ему действительно хочется жить.