Глава 5. Дети и их психика
14 мая 2018 г., 13:01
Примечания:
Долго. Знаю. Каюсь.
...поэтому, пока я числюсь вашим деканом, забудьте о словах «скучно» и «легко», они больше не нужны вам.
© Вольфрам Скрин.
— Нет, правда… Я лучше останусь здесь… — Ты что, серьезно? Пресвятейшие духи... Я то думал, что ты просто шутишь! Нельзя же так, ну! Майн с крайне возмущенным видом стоял возле кровати Рейналя, удивленно круглил свои и без того большие глаза, не переставая при этом причитать, и никак не мог поверить, что его сосед всерьез говорит то, что он сейчас жалобно проскулил. Фрау уже переоделся в форму академии и теперь нависал над постелью Вольтера, скрючившегося в позе ужаснувшегося жизнью эмбриона, Дамокловым Мечом. Его уложенные после душа волосы разметались, а щеки покраснели, смывая с его образа весь старательно наведенный им лоск и аккуратность, какую любила видеть его маменька. Но даже несмотря на это, он вновь, с решимостью, бросился на несчастное одеяло, что не по своей воле стало преградой между заныкавшимся в мягкие дебри Вольтером и уже начинающим подергивать левым глазом Фрау. Гарри застал их, выйдя из ванной комнаты, когда Майн, скривившись от усилия, со всех сил тянул одеяло в свою сторону, тем самым открыв вид на спину Рейналя, еще обтянутую в пижамную рубашку. Тот навалился всем своим весом на один край одеяла, прикрывшись сверху другим, и потуги Майна стянуть этот надоевший кусок ткани не возымели ровно никакого эффекта. Все силы уходили впустую. Кто бы мог подумать, что эта тонкокостная мелюзга с ежиком темных волос настолько же упертая, насколько трусливая. Майну казалось, что он таранит лбом кирпичную стену — сил и нервов уходит много, а результата никакого. В клетке, на прикроватной тумбе, возбужденно ухала сова спрятавшегося под одеялом мальчишки; на не заправленной постели Фрау восседала Нана, которая тоже, что-то бурча на своем языке, то ли поддерживала своего хозяина и подстрекала к более решительным действиям, то ли просто верещала что-то ничего не значащее (что вообще-то происходило гораздо чаще). И вот, когда настырный и такой же упертый Майн уже готов был звать декана, кидая все более заинтересованные взгляды на дверь, он заметил Гарри. Тот стоял возле двери в ванную, держа в руке небольшое полотенце, и улыбался. Улыбался так, что Фрау нелепо замер, так и оставшись на полусогнутых, отведя руки, сжимающие одеяло, в сторону и распахнув глаза. Его секундной заминкой тут же воспользовались, когда почувствовали, что одеяло перестали тянуть. Мягкий кусок ткани выскользнул из рук Майна, да так быстро, что парень даже не сразу понял, что вообще только что произошло. А когда понял, рассвирепел еще больше и тут же обернулся к кровати труса-паникера, уже всерьез готовый начать творить расправу, полностью забыв о своем маленьком ступоре. — Что случилось? — Гарри прошел к своей постели, где предварительно разложил форму. В его глазах, голосе и даже в движениях так и сквозила та мягкая, светлая улыбка, с которой мальчишка наблюдал за утренним балаганом. — Этот трусишка не хочет идти на уроки, ты представляешь?! — покрасневший, с возмущенно блестящими, зеленовато-серыми глазами Майн выглядел так, будто сейчас он либо расплачется, либо начнет громить их комнату. Он смотрел на Гарри с мольбой и телепатически взывал к помощи, явно находясь на самом краю срыва. Майн считал такое поведение безобразием и просто-напросто безответственностью, ведь каким бы Фрау ни был — легкомысленным, может, немного ветреным, взбалмошным и даже порой хвастливым — он никогда не являлся маленьким трусишкой, что прячется от всего мира под одеялом. Не то воспитание, не те родители. И он искренне не понимал, почему Рейналь так боится того, что, по сути, будет окружать его всю оставшуюся жизнь — людей, их мнений, их взглядов. Есть, конечно, вариант, что он переселится на необитаемый остров, наколдует себе нескончаемый запас еды и приручит тамошних существ, будет общаться и играть с ними, а когда их общество, их взгляды будут его тяготить, спрячется ото всех в пальмовых листьях. По крайней мере, Майн представляет себе именно так будущее их маленького соседа, если он и дальше продолжит бояться общества. «Трусливый отшельник», — думает Фрау, отходя от кровати Рейналя на пару шагов и наблюдая за тем, как его сменяет Гарри. У того улыбка становится, кажется, еще мягче. У него на лице выражение, как у матери Майна, которая приходила поздно ночью, когда Фрау снились кошмары, и гладила его по волосам, пока он не уснет. И Майн почти уверен, что этот паренек уж точно сможет хоть что-то сделать. Потому что Рейналь сейчас похож на жертву ночных кошмаров, а Гарри опускается на край кровати так осторожно и медленно, смотрит внимательно, хмурится озабоченно, но так мягко. Наблюдавший это Майн снова дивится, снова задается вопросом: «А ему точно десять? Он не ровесник моей маменьки?». И снова никто не дает на него ответа, а сам он не может понять, как ребенок, по сути, неловкий, кажущийся таким одиноким, немного чуждым, немного странным, таким тихим и совсем неопытным, может быть таким заботливым, таким неравнодушным. Он как взрослый, думает Майн. Взрослые умеют слушать, взрослые умеют слышать, взрослые ставят интересы близких выше, чем свои, они заботливые и всегда помогают в трудную минуту, они такие серьезные и ответственные, Майн уверен, взять хоть его матерей в пример. А Гарри похож на запертого взрослого в теле ребенка. Повидавшего так много и уже давно уставшего, замученного, но все еще не перестающего радоваться мелочам, не утратившего добродушия. Одинокий, он все еще тянется к людям, никем не любимый, все еще протягивает руки, готовый помочь, готовый обнять весь мир. За такой короткий период их знакомства Майн уже проникся к этому зеленоглазому магу в смешных очках, что больше напоминали два стеклянных блюдца идеальной круглой формы, пусть даже он не был таким разговорчивым и активным, как он сам, не был Гарри и таким глубоко просвещенным, как Ханса, что могла поддержать любую тему, будучи очень разносторонней в своих познаниях, но и не казался он таким как Рейналь — до подозрительности молчаливым, с жалким выражением на бледнючей роже, который страшился сказать хоть слово, боясь обратить на себе лишнее и совсем ненужное ему внимание, не выглядел он и надменным, как та рыжая девчонка с постоянно недовольно-капризным лицом и злобно горящими глазами, которая пренебрежительно обронила лишь пару слов, не желая общаться с «низкостатусными» потомками магических родов. Он, скорее, был похож на того, кто тщательно подбирает каждое слово, боясь обидеть, сказать что-то глупое или слишком смелое. Гарри разговаривает вкрадчиво и с расстановкой, не слишком быстро, как это делает сам Майн, стремясь сразу сказать как можно больше, пока собеседники еще слушают его безобидный бред, и не так тихо и медлительно, как Рейналь, считая, что его все равно никто не будет слушать, а потому можно просто пробурчать все под нос и тогда не будет так неловко, когда его перебьют на середине фразы. А вообще, Майн просто не понимает, как их троих, таких разных, могли поселить в одну комнату, а особенно, как они так быстро сдружились друг с другом. Ведь сейчас Фрау готов был достать палочку и организовать Рейналю если не ледяной душ на голову, то хотя бы вон ту полочку, которую он обложил своими астрономическими книжками накануне вечером. Но это можно отложить и на потом, а пока Майн решает, что нужно привести себя в порядок, потому что он чувствует, как у него полыхают щеки и кончики ушей. Он бросает вопрошающий взгляд на Гарри, тот ему мягко улыбается и кивает. Надеясь, что Поттер сможет повлиять на Рейналя, который к огромному удивлению Фрау оказался довольно упрямым мальчишкой со своим-то слюнтявым характером, Майн удаляется в ванную комнату, а все возмущение и отношение в целом к этой ситуации он вымещает на дверь, громко ею хлопнув. Подойдя к овалу зеркала, что висело прямиком над белой раковиной, мальчик с ужасом уставился на свое отражение. Щеки красные, уши красные, глаза блестят, а на голове полный кавардак. Майн приложил руки к щекам, чувствуя их жар, и непроизвольно приоткрыл рот. Когда он смотрел на свое отражение в этом же зеркале каких-то полчаса назад, он был донельзя довольным собой. Ухоженный, аккуратный и такой симпатичный, в этой форме он смотрелся просто прекрасно, учитывая, что серый всегда шел ему, мантия придавала Фрау еще больше красоты, выделяя его темные волосы и хорошо сочетаясь с серо-зелеными глазами, доставшимися ему в наследство от Ремиры. — О не-ет… Но сейчас… сейчас он выглядел просто нелепо. Майн опустил руки по обе стороны от мраморной раковины, чувствуя кожей холодящую поверхность и рельефные завитки узоров на ней. Он готов был выбежать из ванной и возмущенно причитать на Рейналя, рассудив вполне здраво, что именно из-за него Майн сейчас выглядит так, ведь если бы не его упрямство, или страх, или что там еще управляло этим мальчишкой, не давая ему вылезти из-под одеяла, они бы уже давно покончили с этим безобразием, а Майн остался таким же, каким вышел из ванной полчаса назад. Неприкосновенным, аккуратным, хорошеньким. — Ну Рейналь… — беззлобно, но хмуро пробубнил Майн, пялясь на свое отражение. Разогнулся, отпустив края раковины, и потянулся к внутреннему кармашку мантии, что был предназначен для ношения волшебных палочек. Он был нешироким и достаточно удобным по глубине, а потому мальчишка одним движением выхватил палочку и направил на себя. — Pallido colore, — произнес он как можно тише, внутренне все еще боясь, что его кто-нибудь услышит, хотя вряд ли его соседи стали бы подслушивать, но лишняя осторожность в таком деликатном, как он считал, деле не повредит. Кожа вмиг начала бледнеть, возвращаясь к своему исходному цвету, а тон выровнялся, не оставив за собой ни единого красного пятнышка, что уже перекочевывали с щек, стремясь заполнить все лицо маковым цветом, захватив и область шеи, виднеющуюся из-под расстегнутого воротника рубашки. Фрау, как и любой уважающий себя мужчина, никогда бы не воспользовался косметическими чарами, особенно учитывая то, что даже большинство его ровесниц еще к этой виртуозной магии не прибегали, вполне довольствуясь своими фарфоровыми личиками, что не были испорчены пока ни морщинами, ни подростковыми прыщами. Была лишь одна-единственная причина, по которой он все-таки применяет эти заклинания на своем лице. Она довольно весомая и страшная, как боггарт. Майн страдает повышенной циркуляцией крови. Потому он почти всегда находится в неуемном состоянии и редко устает, мозг получает много кислорода, кровь быстро циркулирует по всему организму. С одной стороны, в этом есть немало плюсов: его раны заживают быстрее, чем у других, безо всяких зелий и мазей, синяки пропадают почти мгновенно, потому что сгусток крови рассасывается очень быстро. По этой причине Майн и мог позволить себе шалить в детстве: бегать по двору поместья, лазить по дереву за какой-нибудь приглянувшейся ягодкой, не боясь упасть и пораниться, потому что единственное, что его ждало — это выговор и поучительная лекция от родителей. Но так же был и огромный минус: из-за быстрой циркуляции крови вирус, попадающий в тело, мог в считанные секунды распространиться по всему организму, также любой внешний или внутренний фактор мог привести к повышению температуры тела, из-за чего возникал жар, а в запущенном случае — лихорадка. Майну был прописан прохладный душ, дурацкий защитный костюм и девчачья шляпа на прогулки летом под палящим солнцем. Считается, что темный притягивает солнечные лучи, а потому весь гардероб Майна, кроме зимних и осенних вещей, имел до заунывного светлую расцветку. Когда в дверь ванной начали усердно скрестить, Майн аж подпрыгнул от неожиданности и резко развернулся, затаив дыхание, будто вот-вот его поймают за чем-то неприличным, но распознав знакомый звук коротких, но толстых когтей, проезжающихся по деревянной поверхности, тут же облегченно выдохнул. Нана. Мерлин, это всего лишь его туповатый фамильяр... Фрау не очень хотел, чтобы кто-то узнал, что он, парень, будущий глава своего рода, использует косметические чары, дабы избавиться от обыкновенного румянца, а еще он не хотел объяснять, зачем вообще это делает, тем более что сейчас уже все нормально. Он снова свеженький и беленький. Майн разгладил каждую складку на мантии и встряхнулся. Помахал возле лица раскрытой ладонью (про дотошно запихнутый маменькой в карман его сумки веер он мужественно решил даже не вспоминать — нашитые на него кружева приводили Майна в тихий ужас), второй хватаясь за ручку двери. Осторожно открыв ее, чтоб не задеть Нану, наверняка, навалившуюся на преграду, ограждающую демимаску от своего хозяина, Майн вышел из ванной. И вправду, прямо за дверью его ждал фамильяр. Глаза Наны блестели как два стеклянных шарика. Смотрела она так, будто Майн бросил ее одну с четырьмя детьми и пришел только сейчас, через сорок лет после своего бесследного исчезновения, забрать забытую, но больно уж дорогую сердцу кружку. Нагнувшись, он прихватил ее мохнатое тельце и прижал к себе, любовно погладив за мохнатым, аккуратным ушком, попутно приглаживая собственные волосы и открывая лоб. Прическу решил оставить как есть, они, конечно, не уложены прядка к прядке, аккуратно и красиво, как любит Гильда, но и не торчат во все стороны, как она в корне не одобряет. Все равно уже не успеет навести прежнего марафета, кидая взгляд на настенные часы возле окна, подумал Майн, но и так вполне не плохо… Фрау оборачивается к кровати Рейналя и не может удержать изумленного возгласа. — Ва-ау. Тот сидит на кровати, сильно ссутулившись, взгляд его обращен к полу, а руки сцеплены в замок на коленках. Он выглядит как сущее олицетворение апатии и хандры, но, Святой Мерлин, этот маленький, упертый трус полностью одет в форму академии, даже мантия аккуратно разложена поверх одеяла, готовая к первому учебному дню. Майн смотрит на Гарри, что сидит справа от Рейналя и с интересом наблюдает за Паясой (как, впрочем, и она за ним), с уважением в глазах и почти восторгом. Майн не знает, что именно Гарри тому сказал, может, он умолял его, может, угрожал, а может, просто поговорил и поддержал, успокоил, поделившись с испуганным и разнервничавшимся мальчишкой своим спокойствием, может, это, но факт остается фактом: Вольтер сидит на заправленной кровати в форменной одежде, а когда он поднимает свое лицо, перестав изучать пол в их комнате, в тонких чертах нет ни единого признака страха и нежелания, которыми была пропитана каждая нотка в его еще не прорезавшемся голосе, когда он вдруг заявил, что никуда не пойдет, даже не удосужившись вытащить голову из-под одеяла. Майн все еще слишком удивлен и немного растерян такой сменой настроя, а потому с Наной в руках просто отходит чуть в сторону, одним литым шагом освободив дорогу, когда Рейналь направляется мимо него в недавно освободившуюся ванную. Чтобы умыться и почистить зубы, у них в запасе есть еще около пятнадцати минут, а потом колокол оповестит их о начале занятий и нового учебного года. Майн вместе с прижавшейся к нему демимаской не отрывают удивленного взгляда от Рейналя и провожают его вплоть до самой ванной, выкручивая головы вбок, а когда за Вольтером тихо прикрывается дверь, Майн оборачивается к Гарри и наконец находит, что сказать. Он опускает Нану на свою постель, вытягивает обе руки вперед и поднимает вверх большие пальцы, улыбается и с гордостью произносит: — Гарри, я не знаю, что ты с ним сделал, пока меня не было, и мне даже страшно представить, но это невероятно! — и добавляет, посмеиваясь. — А сквозь стены проходить можешь? Ему отвечают такой же яркой и веселой улыбкой. Когда Рейналь возвращается, он тут же выпускает Паясу из клетки, а та, благодарно ухнув, облетает пару кругов по комнате и, размяв крылья, удовлетворенно садится на плечо своего хозяина. Тот неуверенно улыбается, поглаживает одной рукой сову по мягкому оперению, другой теребит рукав мантии, что оказалась ему немного не впору. Была чуть длинноватой, так что Вольтер мог сжать руку в кулак, легко спрятав всю свою ладонь. На Гарри же, таком же худом, но чуть более высоком, форма смотрелась лучше. Рубашка была застегнута на все пуговицы, а воротник аккуратно уложен. Черные брюки казались не такими широкими, как его старые, а вместо изношенных ботинок с разными шнурками от другой обувки на Гарри были очищенные туфли. Старый свитер, заменявший зимнюю одежду, лежал на дне сумки, с которой мальчишка сюда приехал. Сейчас он был одет в форменную мантию, серую, с гербом их факультета, что серебряными нитями расползался по ткани с той стороны, где расположено сердце, и мелко сверкал, будто платина, перетекающая под лучами солнца. Гарри выглядел очень… неожиданно. В одежде, что была ему впору и являлась новой, он смотрелся, конечно, несколько иначе, чем в своих-не-своих старых шмотках. Он выглядел как самый настоящий светлый маг, сильный и благородный, маленький пока еще, но уже многообещающий. Сейчас его можно было с гордостью назвать учеником магической академии Сомния, а не заплутавшим щенком, попавшим сюда по ошибке. И Майн даже готов был признать, что Поттер сейчас почти такой же очаровательный, как и он сам. Почти, чуть-чуть не дотягивает…***
— Это ваше расписание на первый семестр, — Вольфрам указывает рукой на длинный подрамник у противоположной от входа в гостиную стены. На абсолютно черном полотне чуть мерцают серебряным прописные буквы; названия предметов — в небольшом столбике, выше — дни недели, что по размеру шрифта отличаются от других, они чуть больше, но мерцают не так ярко. На полотне шесть аккуратных мерцающих столбцов, и ученики светлого факультета с интересом изучают каждую надпись, встав как можно ближе к их расписанию и оттеснив самых ригидных назад, желая первыми все рассмотреть, все увидеть и узнать. Рядом с расписанием стояла Шун Дельмас, почти упираясь своим вздернутым носом в черное исписанное полотно из-за толпящихся детей позади, отпихивая плечом особенно неуемных и пытающихся занять ее место сокурсников. Шун пыталась в этом возмущенно-восторженном галдеже услышать хотя бы собственные мысли, не то что прочесть что-то и уж тем более понять смысл. Многие ученики не могли рассмотреть расписание, потому что стоящие впереди попросту не пропускали их вперед. Обернувшись в поисках того смельчака, что во всей этой суматохе мстительно наступил ей на ногу, испачкав белую туфлю следом от своего ботинка, Шун увидела позади толпы спускающихся с лестницы Гарри, Майна и Рейналя. В глубоком кресле возле длинного стола сидела Ханса, уложив руки на широкие подлокотники и рассматривая громкую толкучку их сокурсников критичным взглядом, уже и не надеясь в данный момент прорваться к расписанию. Отдавят еще что-нибудь в этой возбуждённой толпе необузданных детей. — Привет, Ханса, — на соседнее кресло почти с разбегу плюхается Майн, вальяжно растекаясь по сидению, откинув голову на спинку и укладывая мохнатое тельце Наны себе на колени. Ханса оборачивается и замечает всех остальных. Гарри улыбается ей и здоровается, а Рейналь с опаской глядит на толпу галдящих детей, которых было слышно еще на втором этаже, когда они только подходили к лестнице, а потом, будто опомнившись, оборачивается к девочке, кивает и снова кидает взгляд, полный нарастающей паники, в толпу, туда же более спокойно и даже флегматично уставилась и Паяса. — Да что там такое? — подается вперед Майн, пытаясь в этом сером галдящем «нечто» найти причину, однако безуспешно. — Наше расписание, — тянет девочка. На растерявшийся вид Рейналя Ханса смотрит с улыбкой, Гарри удивленно вскидывает брови, а Майн более заинтересованно начинает изучать этот живой непробиваемый барьер из детей, пытаясь за многочисленными спинами разглядеть причину беспорядка. И вновь никакого результата — в серой толпе изредка мелькает лишь золотистый край подрамника. — Такое ощущение, что там бесплатно раздают нескончаемую жвачку, — изрекает он в итоге и, немного подумав, добавляет, — и еще какао-палочки… Да… Глаза его чуть прикрываются, а на лице медленно расползается глуповатая улыбочка. — Кажется, ты голоден, — смеется Гарри, присаживаясь вслед за Рейналем на диван, не с разбегу, пару раз подскакивая на мягком сидении, а как-то даже осторожно. Будто зайдет сейчас в гостиную Петуния, ошпарит взглядом, да погонит, словно собаку, которая своими грязными лапами портит ее до скрипоты очищенную мебель. — Да-а… — снова тянет Фрау, только слюна со рта не течет. И это он-то возмущался по поводу прожорливого фамильяра, думает Ханса, наблюдая за мальчишкой. Они, определенно, друг друга стоят, решает она, переведя взгляд с Фрау на демимаску, которая, видимо, уловив, что говорят о еде, тут же сделала рожицу такую же туповатую и голодную, как и у хозяина. — Столовая открывается только после первого урока, но зато буфет работает с шести, вот только, — Ханса кидает взгляд на циферблат часов, изображенный на одной из многочисленных картин в их гостиной, и, пожав плечами, произносит, — урок начинается через десять минут, так что вряд ли ты успеешь на первый этаж. Замок не маленький. Розенцвейг бросает на друга короткий взгляд, уже представляя, как он отреагирует. Этот мальчишка казался ей уж очень предсказуемым. И ее ожидания подтвердились. — Вот же, — Майн досадно морщит нос и понуро опускает голову, взгляд непроизвольно цепляет край расклешенной юбки его подруги, а затем медленно скользит вверх. — А тебе идет, — просто подмечает Фрау, уже забыв про еду и теперь рассматривая Хансу. Он мило улыбается ей, а когда задетая полным «невниманием» своего хозяина к собственной персоне Нана, тоже отвлекшаяся от голода, начинает жалобно поскуливать, тут же оборачивается к лежащей на коленках ревнивице и с писклявым «у-лю-лю» начинает гладить ее округлый живот, уже не замечая, как покраснела Ханса, удивленно распахнула глаза, совсем не ожидая такой перемены, выпрямилась в кресле и, дернув плечиком, просипела благодарность. Она, как и все, была одета в форму академии Светлого Факультета. И выглядела очень мило в серой расклешенной юбке и мантии, которая ярко контрастировала с ее черными прямыми волосами, откинутыми за спину. Только мантия девочек, в отличие от мужской половины, была короче и достигала района копчика, тогда как у мальчишек она спускалась до самой голени и даже развевалась при ходьбе. Ханса, как и всегда, повязала на голову белую ленту и сегодня утром, стоя у зеркала, вспомнила, как Майн, обратив однажды внимание на эту часть ее гардероба, со смешком выдал: «А если бы ты училась на темном факультете, носила бы черные ленты?» Но на это Розенцвейг тогда лишь закатила глаза. Она носит белые ленты сколько себя помнит и очень редко меняет их на какие-то другие цвета. — Так! — слышится визг, отдаленно напоминающий голос Шун. Рейналь и Ханса, углубившиеся внутрь себя, чтобы подумать и поанализировать, непроизвольно вздрогнули, Гарри с любопытством обернулся на знакомый голос, а Фрау нехотя оторвался от Наны, сев ровно и ожидая продолжения. Дельмас старательно пытается перекричать галдеж, что создают около семнадцати детей, и вскоре у нее это получается. Кажется, она только что перешла на ультразвук. — Будьте так добры и заткнитесь на секундочку, так как никто не хочет отойти отсюда и дать шанс посмотреть другим, разрешите, пожалуйста, обратится к тем, кто не сумел пробиться на первую полосу! Спаси-ибо! — в конце орет девчушка, сложив ладони рупором. Толпа чуть притихла, а стоящие позади ученики больше не пытались пробиться вперед, некоторые и вовсе разбрелись по всей гостиной, здраво рассудив, что и так все узнают. Шун пару раз наигранно покашляла в кулак, притоптывая ножкой и дожидаясь, пока хотя бы половина студентов заткнется уже окончательно. После чего девочка развернулась обратно к расписанию, от резкого движения снова зазвенели на гульках многочисленные украшения. — Наши занятия на сегодняшний день: история магии, защита от темных искусств, трансфигурация и заклинания. Все услышали? Первый урок — история магии, мои маленькие крикливые боггарты! — А не легче бы было, если бы вы сами просто сказали нам расписание, а не заставляли проходить через это? — выкрикнула девочка, что находилась в середине не до конца рассосавшейся толкучки, ее, похоже, несколько раз оттягали за каштановые волосы и пару раз наступили на ноги. Она возмущенно сверкала карими глазами и раскрасневшимся недовольным лицом. Все ученики тут же обернулись к декану, а Гарри и Майн, что только сейчас узнали о присутствии в комнате Скрина, в отличие от Рейналя, который уже давно заметил его высокую фигуру, с удивлением обернулись в сторону, куда были направлены взгляды всех их однокурсников. Возле камина и вправду стоял их декан. Высокая фигура в черном выглаженном пиджаке сливалась с темнотой ниши, на которую падал утренний свет из витражного окна в центре гостиной. В руках — какая-то книжка в черной жесткой обложке, а на лице — выражение крайнего спокойствия, непричастности и между тем задумчивости и тихой заинтересованности. Взгляд его блуждал по лицам первокурсников, как по интереснейшим, недавно открытым подвидам существ, на которых смотришь и гадаешь, как они поступят в той или иной ситуации и что они вообще собой представляют, кто из них в этой маленькой кучке ведущий, кто ведомый, кто подавляющий, а кто подавляемый. На протяжении нескольких минут, внимательно наблюдая за каждым ребенком, его взаимодействием с толпой и поведением в данной ситуации, несколько сложной и непривычной, неожиданной и давящей, неудобной как физически, так и психологически для каждого ребенка, находящегося под защитой родителей, не имеющего ни желания, ни банальной потребности самостоятельного получения информации, декан выделил несколько типов личностей в своих подопечных. Одним из самых распространенных, встречающихся сразу у нескольких, а если быть точнее, семи детей, как мужчина и предполагал, стал тип «участник», «серая масса», так сказать, подавляемая и ведомая часть социального общества, наблюдаемая чаще всех остальных типов личностей. Вид, составляющий этакий дальний фон в картине, существующий лишь для полноты изображения. Ничего не значащая и не несущая в себе деталь, без которой, однако, не может являться полноценным общество. Вольфрам заметил их в краю толпы, потянувшиеся за остальными, они не очень были вовлечены в сам процесс. Дети были невзрачные, а, одетые в одинаковую форму, и вовсе сливались с толпой, становясь ничем не примечательным серым пятном, в отличие от тех, кто даже одетый в одинаковую одежду, выделялся из общей кучи. Выделялся движениями, голосом, поведением, взглядом, каждым малейшим изменением мимики. Выделялся самой ученической формой, внося какие-то коррективы, отображая на ней свой нрав, характер, добавляя в свой образ только ему присущие детали. — Правильно, Митра, это было бы слишком легко. А то, что легко, то скучно. А скучные вещи скучно анализировать и скучно развивать, поэтому, пока я числюсь вашим деканом, забудьте о словах «скучно» и «легко», они больше не нужны вам. Забудьте, сотрите, вычеркните и выкинете из своего запаса наречий и кратких прилагательных, потом объясню, что это за страшные слова, мистер Фрау, опустите руку, а пока... — Вольфрам улыбнулся своим подопечным, задержав взгляд на Шун, которая вприпрыжку направилась к Хансе, и, закрыв книжку, убрал ту в широкий карман пиджака. — Пройдемте за мной, я покажу, где находится кабинет истории магии. 13 января. Первый день учебного года. Запись первая. Шун Банафрит Дельмас — чистокровная ведьма, десять лет. Зачислена в комнату со знаком «Кенназ». Насколько мне известно, род Дельмас издавна славится своими мастерами по созданию скрывающих и защитных артефактов. Члены этой семьи всегда были личностями достаточно неординарными, с огромной тягой к экспериментам и специфическими наклонностями в образе жизни. Они обожают мех, кружева и различные сверкающие безделушки, словно котята, которым нравятся блестящие вещи, их привлекают различные украшения и сложные, вычурные аксессуары, которые манят и располагают к ним людей. Думается мне, что эта экстраординарность и довольно исключительный ход мыслей сделал защитные артефакты, созданные мастерами из семьи Дельмас, самыми востребованными. Шун Дельмас является типичной представительницей своего рода. Яркая одежда сложного покроя, многочисленные защитные и поисковые артефакты, спрятанные под звенящие безделушки, искрящиеся и переливающиеся на поясе юбки и голове ребенка. Взгляд живой, ищущий, жаждущий открыть что-то новое, узнать, понять и раскрыть. Фигура подвижная, неугомонная, динамичная, будто заполненная энергией, и понятия не имеющая, куда, на что ее выплеснуть. Улыбка чуть кривоватая, дерзкая, острая, как высеченные грани тонкого кинжала, а в глазах то ли смешинки сверкают, то ли это пламя горит. Видно, что у нее хорошо развит социальный интеллект — практически врожденное знание, как и с кем лучше общаться, какой подход применим к тому или иному человеку, а в будущем — к кому можно обратиться за помощью в той или иной ситуации. Это такая же отличительная черта, как и яркие безделушки, которые с рождения присущи лишь потомкам рода Дельмас. Хитрые, изворотливые маги. Однако смышленые, да и историй забавных знают немало,
