Ветер в поле

      В маленькой комнатенке было пыльно, темно и душно. Не считая раскиданных повсюду старых, пожелтевших газет, тут не было ничего, кроме матраса, прикрытого драной простыней, и на этом матрасе, тихо постанывая, стоял на четвереньках абсолютно голый юноша. Очень длинные и давно нечесаные светлые волосы, достававшие почти до пояса, полностью скрывали его лицо, но бесстыдную наготу он прятать был не должен ни в коем случае. — М-мистер Шпивель… — еле слышно сказал он, сглатывая, и его тонкие пальцы с обломанными ногтями еще сильнее обхватили возбужденный член. — Пожалуйста, я не могу больше… Только для этого клиента он мог пересилить себя и немного попозировать. Мистер Шпивель не был похож ни на кого другого — собственно, только его лицо Ханнес и помнил в бесконечной череде незваных гостей, плативших за тело омеги. Несмотря на то, что мистеру Шпивелю было уже больше тридцати, он выглядел молодым и подтянутым, будто студент, он приятно пах и никогда не делал Ханнесу больно… Много ли надо шлюхе вроде него? А еще он почти всегда приносил цветы. Пышный букет белых роз выглядел в этой жалкой каморке неуместным, словно жемчужина в куче навоза, и его пронзительный, почти как у самого мистера Шпивеля, аромат невольно заставлял сердце парня сжиматься в сладкой тоске… — А-аах! — не сдерживаясь, закричал Ханнес, когда их тела соединились. Конечно, он хотел, чтобы все было по-другому. Хотел, чтобы не было всех тех альф, хотел, чтобы это случилось в другом месте, в другое время, при других обстоятельствах — но увы, судьба никогда его не щадила.       Глаза мистера Шпивеля были синими, будто океан, и, утонув в них, Ханнес на какое-то время даже забыл, кто он и где его место. Он просто был счастлив отдаться любимому мужчине — и все. Рядом с ним он не считал секунды, не пытался забыться, не терпел, стиснув зубы — просто наслаждался каждым мгновением. — Я так люблю вас… — прошептал он, обнимая альфу руками из последних сил, боясь, что их вот-вот разлучат. — Так сильно люблю… — Я тебя тоже, детка. И мистер Шпивель поцеловал его в шею. Сердце Ханнеса забилось в сто раз сильнее. Вцепившись в клиента еще крепче, он зашептал ему на ухо, будто боясь, что их услышат: — Заберите меня отсюда! Я… не хочу этим заниматься, мои отец и брат заставляют меня силой… Я люблю вас больше всего на свете, мистер Шпивель! Возьмите меня замуж… Я буду хорошим омегой, я рожу вам детей, я сделаю для вас все, что угодно… Спасите меня, мистер Шпивель, спасите, вы даже не представляете, как мне тяжело… От стука в дверь они оба вздрогнули. — Время закончилось! — объявил Алекс. — Или уходите, или продлевайте! Ханнес надеялся, что клиент купит еще хоть немного времени, но тот начал спешно одеваться. — До свидания, — поцеловав омегу в лоб, мистер Шпивель вышел из комнаты. Юноша остался один, окрыленный новыми надеждами. В своей жизни от альф он видел только боль — но этот человек был исключением. Он любит его. Он спасет его. Иначе и быть не может! Его мысли прервал хлопок открытой с размаху двери. — Так, так, так, — гадко ухмыльнувшись при виде его голого тела, брат подошел к букету и с оценивающим видом подбросил цветы в руке. — Если разобрать этот веник и продать все розы по одной на базаре, на бутылку-другую хватит точно… — Отдай, это мое! — вскочил Ханнес, но пинок в живот заставил его согнуться от боли и упасть на матрас. — Твое тут только то, что насрано, шлюха, — фыркнул Алекс, уходя. — Ах, да, кстати, в коридоре уже стоит очередь, так что будь готов! После любимого обслуживать других было выше его сил, но Ханнес не жаловался. Ведь теперь он точно знал, что будет спасен.

***

      Где-то далеко отец и брат пели пьяные песни, и пахло жареным мясом. Пытаясь унять урчание в животе, Ханнес с грустью думал, что сейчас они веселятся и пируют за его счет — впрочем, как и всегда. Окно в его комнате замуровали так, что его невозможно было открыть, и регулярно заклеивали стекла бумагой — юноша всегда обрывал ее, несмотря на то, что его за это нещадно лупили. Одним избиением больше, одним меньше — какая разница? Единственным, что ему оставили для доступа свежего воздуха, была форточка, в которую Ханнес даже в своем нынешнем, истощенном состоянии ни за что бы не пролез. Зато через нее можно было хотя бы посмотреть на улицу. Забравшись на подоконник, он так и сделал, высунув голову наружу. Вот она, свобода — так близко в то же время и так далеко! Кусочек неба, кусочек забора и немного лужайки — вот и все, что он мог увидеть. Только так Ханнес и развлекался — смотрел в окно да читал старые газеты, которые ему иногда давали за хорошее поведение. Он жил хуже, чем в тюрьме — там хотя бы не насилуют постоянно! Под его окном стену облепили вьюнки. За этим домом никто особо не ухаживал с тех пор, как отец и брат решили, что Ханнес должен посвятить все свое время "работе", и эти растения чувствовали себя здесь вполне комфортно. Ханнесу нравилось смотреть на них — чуть ли не на единственную красивую вещь, что только у него осталось. Иногда ему даже казалось, что он как будто… чувствует эти вьюнки. Каждую их жилку, сок, бегущий по стеблям и листьям, солнечный свет, что их касался… Это было странно. Парень списывал это на то, что за годы заключения начал сходить с ума. Вынырнув из своих мыслей, он снова принюхался к запаху еды и горестно вздохнул. Ему давали ровно столько еды, сколько нужно, чтобы выжить, и ни граммом больше, причем что отец, что Алекс с каждым годом толстели все сильнее… Ветер будто невидимой рукой осушил слезы Ханнеса. Он все еще не разучился плакать, несмотря на то, что внутри давно уже все умерло. Открыв глаза, он в удивлении замер и протер их костяшками пальцев. Ему показалось, или вьюнки проросли чуть дальше, чем было раньше? — Наверное, от голода чудится, — пробормотал юноша, слезая с подоконника и закрывая форточку.       А может, все-таки получится пролезть? Ханнес пытался бежать уже столько раз, что уже и сбился со счета. Пару раз у него уже почти получилось… Почти. После того, как он чуть не перерезал себе вены кухонным ножом, его перестали выпускать даже за пределы комнаты без присмотра — шлюха должна была оставаться в живых до тех пор, пока на нее есть спрос. Когда его мучители собирались в запой, они могли оставить Ханнеса запертым в комнате на несколько дней в компании одного только ведра для справления нужды — само собой, ни о какой кормежке и речи ни шло. Иногда он планировал, огрев отца чем-нибудь по голове, забрать у него ключи и бежать, но сил у него для этого явно недоставало, а расплата обещала быть слишком жестокой. Шаги в коридоре заставили Ханнеса покрыться холодным потом. Воняя спиртом на несколько метров вокруг, в его камеру ввалился тот, кого он когда-то считал папой. — Алекс, бля, иди ты уже сюда! — крикнул он, чтобы затем, повернувшись к младшему сыну, спросить с глумливой улыбкой: — Ну что, шмара, хочешь горячего члена, а? Ответ Ханнеса не имел тут никакого значения. — Скоро… скоро ты п-потечешь, и… и… — он оглушительно рыгнул. — И тогда м-мы будем брать двойную плату! Н-нет, тройную! Алекс, сукин сын, где ты там… Слоновий топот возвестил о приходе второго ублюдка. Точная копия отца, только помоложе, он смотрел на брата масляным взглядом, от которого хотелось отмыться, будто от помоев, вылитых прямо на голову. — М-мой… мой любимый сынок, я хочу, чтобы ты оказал мне услугу — придержи, пожалуйста, гулящие ручонки этой бляди, пока я буду ее иметь…