Последний выстрел офицера

«Германия, Берлин, район Митте, площадь Франца-Иосифа» 17 июля 1941 год.

      Книги не горят, а крепнут в огне. Обжигаются и тлеют в алых языках пламени мракобесия. Вырывается уродливое красное пламя с чёрным дымом, который коптит до чёрноты своих несчастных «жертв». Опалённые страницы с пропечатанными буквами, которые как выброшенный и ненужный прах разносит могильно-холодный ветер. Серый пепел разлетается по булыжной мостовой, пролетая католический собор Святой Ядвиги, клубами дыма «очерняет» здание Берлинской оперы, где некогда проводились шумные премьеры и гастроли мировых классических театров.       Прелюдия перед началом главного рагнарока, которая началась ещё до начала войны, а теперь сжигает и разъедает человеческую плоть и душу. Рядом со мной стоят штурмовые отряды сменяясь коричневыми формами передавая из рук в руки разноцветные обложки, которые немедленно бросались в «похоронный» огонь под «огненные речёвки» министра пропаганды. Страшно остаться во тьме, безоружным, когда из чёрной мглы несутся вопли ненависти.       — Против классовой борьбы и материализма! За народность и идеалистическое мировоззрение. Я предаю огню писания Маркса и Каутского. — Под тысячи вскинутых рук летят красноватые и коричневые книги, которые сразу же лижет ненасытное адское пламя, поглощая и уничтожая правдивые строки.       — Долой декадентство и моральное разложение! Упорядоченному государству — порядочную семью! Я предаю огню сочинения Генриха Манна, Эрнста Глезера и Эриха Кестнера. — Толпа с бурными оплесками и охваченные эйфорией рвёт страницы, как будто бы искореняет свою прошлое бытие, и переходит в новый — «идеальный» мир.       От рассматривания этого огненного аутодафе моё внимание привлекла мужская фигура, которая отличалась от остальной публики*. Чёрный плащ развивался под прохладными потоками ветра, одна рука держала головной убор, а другая была опущена в карман. Он покорно стоял и наблюдал за быстро развивающимся костром инквизиции. Глаза были опущены вниз, а в них отражался тот ужас и бессилие смешанное с непониманием, которое испытываю я, когда каждый раз прихожу на массовые сборища и тихо играю свою роль на сцене «театра».       — Возвысим голос против уклонистов и политических предателей, отдадим все силы народу и государству! Я предаю огню сочинения Фридриха Вильгельма Фёрстера. — Сложенные пополам красные полотнища с нашитой статичной свастикой именуемые штандартами, проходили по кругу поблёскивая серебристой тесьмой с надписями «Deutschland Erwache**» и «Nat. Soz. Deutsche Arbeiter Partei***» под победоносный марш Германии.       — Нет растлевающей душу половой распущенности! Да здравствует благородство человеческой души! Я предаю огню сочинения Зигмунда Фрейда. — Огонь поглощает тёмно-зелёные обложки, беспощадно «разоряет» труды писателя.       Низкие свинцовые тучи стремительно неслись по небу, не давая ни единого шанса даже самому тоненькому солнечному лучику пробиться сквозь густую пелену облаков.       — Нет фальсификации отечественной истории и очернительству великих имен, будем свято чтить наше прошлое! Я предаю огню сочинения Эмиля Людвига и Вернера Хегемана. — Раскат грома заставил встрепенуться напуганный народ и замолкнуть сальной риторике.       — Нет — антинародной журналистике демократически-еврейского пошиба в годы национального восстановления! Я предаю огню сочинения Теодора Вольфа и Георга Бернгарда. — Тяжёлые капли дождя упали на землю, прибивая пыль и разгоняя дневную духоту.       — Нет — писакам, предающим героев мировой войны. Да здравствует воспитание молодёжи в духе подлинного историзма! Я предаю огню сочинения Эриха Марии Ремарка. — С крупной водяной пылью и громыхающими вспышками молний всё вокруг заполонила практически непроглядная мгла. Книги омылись летним дождём, «залечивая» опалённые страницы, а пепел медленно растворялся в прохладной воде.       — Нет засорению и уродованию родного немецкого языка. Крепите заботу о языке — величайшем сокровище нашего народа. Пожри, огонь, сочинения Альфреда Керра. — Сквозь крупные капли косого ливня проглядывался затухающий костёр.       Капли дождя ударялись в туго натянутую ткань зонта с такой силой, будто намеревались пробить его насквозь. Промокший чёрный китель неприятно прижимался к телу, капли скользили по щекам, мешая всматриваться в непроглядную мглу.       — Нет — наглости и самоуверенности. Да — уважению и почтительности к немецкому народному духу. Пусть пламя поглотит сочинения Тухольского и Осецкого. — Голос снизился, а после вовсе замолчал, когда последняя книга упала в потухшие угольки бывшего огнища.       Холод пробирал до костей, усиливаемый порывами ветра и потоками ледяного дождя, льющего с набрякшего чёрными тучами неба. В спину ударил резкий порыв ветра, густо приправленный дождевыми каплями, а после глаза застелила красная пелена. Кровавый флаг, некогда гордо висевший на стене противоположного дома сейчас — накрыл своей плотной тканью всех членов партии, которая с криками пыталась освободиться от непробиваемых алых пут. Они слепы… Ложь живёт в ваших сердцах и плетёт сеть, будто огромный мерзкий паук. В конце концов, они запутаются в собственной сети интриг и погибнут, задохнувшись во лжи…

«Германия, Берлин, район Шарлоттенбург, Кайзер-Фридрих-штрассе»

      — Как я могла согласиться на такое?! — возмущалась Мария, пытаясь не задеть уложенную пышную причёску, которая силилась испортиться из-за сильной качки мерседеса. — Видите ли в бордель захотелось! Даже не вздумай меня целовать, понял?! Ещё это нелепое платье! Сидела бы в своём Ленинграде с семьёй и не знала бы этой грязной работы! Но нет, чёрт дёрнул, быть завербованной разведкой! — обтягивающее красное платье, купленное за десять минут до отъезда было на размер меньше, что затрудняло любые движения. — Это наказание или отмщение? Почему мне Бог подкинул именно тебя?! Не мог придумать, кого кроме меня взять?       — Вряд ли в новейшей истории отыщется хоть одна значимая спецслужба, которая бы в своей работе не использовала столь специфическое, но мощное средство добывания чужих секретов, как обаяние умной, молодой, красивой девушки… — протянул я, растягивая широкую улыбку, а после резко сворачивая на знаменитый бульвар Курфюрстендамм, известный первым еврейским погромом и Олимпийскими играми.       Из-под широких полей шляпы блеснули бездонные голубые глаза, длинные ресницы и мокрые от воды кончики блондинистых волос, рассыпавшиеся по плечам. На её губах играла чуть заметная улыбка, немного насмешливая, чуть ехидная, маленько злая и, одновременно, необыкновенно притягательная.       — Неожиданно слышать это от вас, господин штандартенфюрер, — произнесла Мария, рассматривая витрины магазинов.       В стены борделя были встроены микрофоны, а в подвале была оборудована центральная станция, с помощью которой осуществлялось прослушивание и запись разговоров. К тому же, после жёсткого отбора остались двадцать женщин лёгкого поведения, которые должны были интеллигентно выглядеть, знать несколько иностранных языков, разделять националистические убеждения и обладать ярко выраженными склонностями к нимфомании.       Основная задача борделя — в непринужденной, комфортной обстановке соблазнительные, соответствующим образом проинструктированные девушки охмуряют находящихся под воздействием алкоголя «гостей» и выкачивают из них информацию. Если же в салон попадает не иностранец, а «свой», немец, его проверяют — как он относится к власти, не вынашивает ли антинацистских замыслов, не выдаёт ли под хмельком известные ему секретные сведения.

«Район Шарлоттенбург, Гизебрехтштрассе, 11, недалеко от „Салона Китти“ (кафе „Кранцлер“)»

      — Улыбаешься, делаешь всё, что я говорю. Не вздумай проделывать свои опрометчивые дела без моего присмотра. Главное — открытая информация, её получаешь любыми доступными путями, — тихо говорил я, расправляя китель и фуражку.       — Подумать только, ведь ты совсем непохож на разведчика… — шёпотом произнесла Мария, улыбнувшись.       — А сколько бы я проработал, будь я «похож»? — спросил я, открывая боковую дверь машины, а после подавая руку нерасторопной Марии, которая недовольно скривилась от давно идущего проливного дождя.       Для заведения была придумана легенда. Посетитель, жаждавший сексуальных утех или же других сомнительных развлечений, должен был при входе заявить:       — Я прибыл из Роттенбурга.       Холл борделя пребывал неподвижным, во всём изяществе деталей, чистоте и мягкости: тёплые тона, тишина, простор, отражённый свет, высокий белый потолок, книги на столиках, пухлые подушки на диванах, любовно обрамлённые картины, фортепиано в углу; немногие, самые необходимые надписи; фонтан, за которым неизменно следили; часы с маятником, барометр, мраморный бюст, на окнах портьеры, на полу ковёр — и еле заметная тень аромата духов. Хрустальные люстры, мерцающие зеркала в тяжёлых резных рамах, по обе стороны украшали комнату, создавая симметрию, как и подставки из сандалового дерева, на которых стояли в великолепных вазонах экзотические бугенвиллеи.       Часами позже…       Пока Мария пыталась разузнать полезную разведке информацию от какого-то мужчины итальянской наружности, пользуясь своей обаятельностью и умением разговорить собеседника, я, в свою очередь, проводил очередное скучное застолье с «верхушкой» Рейха. Рядом со мной сидел рейхсфюрер Гейдрих Гиммлер, по его правую руку министр пропаганды Йозеф Геббельс. Напротив меня начальник партийной канцелярии Мартин Борман, а поблизости заместитель Фюрера по партии Рудольф Гёсс.       Наш разговор начался с ненавистной темы Гимллера, где он воспользовавшись поводом изложил нам собственные представления о юристах. Гейдрих описывал их как «воров от юриспруденции, обманщиков и эксплуататоров», которые ходят в обличье честных людей, называют себя друзьями и помощниками угнетённых, а на самом деле используют любые хитрости и уловки, чтобы опутать жертву своими сетями и спокойно ее общипать.       — Тем не менее, герр Гиммлер, — возразил я. — не можете же вы избавиться от всех юристов. Вам потребуются хотя бы некоторые, чтобы сделать их судьями в цивилизованном современном государстве.       — Вы угодили пальцем в небо, мой дорогой! — воскликнул Гиммлер. — Эти господа от юриспруденции уже ясно дали нам понять, что без них мы не проживём, и всё пойдёт вверх тормашками. Мы же докажем противоположное. Нужно лишь изменить законы. После войны они будут совершенно пересмотрены и станут ясными, однозначными и в целом понятными любому человеку, так что отпадёт нужда в юридическом искусстве толкования, чтобы узнать, что означает закон. Разве вы не понимаете, что законы были превращены в своего рода тайное знание — невразумительное и полное закавык — лишь для того, чтобы обеспечить юриста заработком и оправдать обучение всё новых и новых поколений адвокатов?       Гиммлер настолько разгорячился, что вопреки своей привычке налил себе второй бокал красного вина и торопливо его выпил.       — Даже если вы избавитесь от юристов, — проговорил я. — И примете самые превосходные и понятные законы в мире, вам не удастся отменить ссоры, в которых надо разбираться и выносить решение. Кто этим займётся, если юристов больше не будет?       — Вы вправду полагаете, что Фюрер не задумывался об этом? Едва у нас будут новые законы, мы сможем назначить судьями лучших и честнейших людей других профессий. Если закон не позволяет прийти к однозначному решению, они вынесут справедливое суждение, основываясь на немецком понимании законов. Вы же знаете, как много я занимаюсь германскими законами, законами вест-и остготов, законами саксонцев, швабов и других германских племён. При любой возможности я буду содействовать изданию сводов их законов. Какие возвышенные юридические термины можно там найти, какой восхитительно ясный язык, понятный для каждого и опирающийся на глубокое знание основных законов жизни, на задачу сохранения породы и германской расы! Прочитайте одну из этих книг, а затем любой из знаменитых юридических трудов современности, и вы сразу поймёте, что я имею в виду.       — Во всём виноваты англичане!       Доктор Геббельс открыто ненавидел Англию и английский народ, считая их бедой чуть ли не хуже еврейского заговора. Диалог медленно перешёл в обсуждение английских реформ и экономических проблем. Он презирал англофилию Гитлера и считал, что мнение об англичанах как о политически зрелом, интеллектуальном народе — ложное. Он описывал англичан, как полудиких пиратов. Они не имеют представления о происходящем в мире, лишь воруя, убивая и грабя, что позволяют им, и тут Геббельс немного отступает, прекрасные пиратские инстинкты и разбойничье чутьё. Доктор Геббельс всю жизнь смеялся над английской пропагандой, ведь он, как интеллектуал, видел её насквозь и считал грубой работой школьника.       Я перевёл взгляд в сторону Марии, которую загораживал своей жирной тушей Мартин Борман — активно участвовавший и поддакивающий любому слову министра пропаганды. Она приятно улыбалась напротив сидящему кучерявому черноволосому мужчине, который увлечённо что-то рассказывал.       — «Пора…», — пронеслось в мыслях. — Разрешите покинуть нашу увлекательную беседу, видите ли, моя возлюбленная не терпит долгого отсутствия своего будущего мужа. Я обязательно познакомлю вас с моей прелестной пассией, когда вернусь к разговору. Доктор Геббельс, вы хотели обсудить со мной мою нашумевшую статью? — спросил я, отвлекая вышеупомянутого от бурного обсуждения.       — Непременно. — Худощавое лицо расплылось в подобие улыбки. — Я впечатлён вашей работой! Приятно слышать, что именно вы вдохновлялись моими статьями о тотальной войне против капиталистического империализма и восточного большевизма.       Я улыбнулся нижесидящим и зашагал к удивлённой Марии, которая вышла на широкий и просторный балкон и замерла наслаждаясь мелким ночным дождём.       — «Где же обещанный французский гость этого заведения? Видимо разведка не учла, что возможны смены планов», — задумался я. — Фрау Адлер, не соблаговолите ли вы, предстать перед доктором Геббельсом и всей почётной «свитой»? — спросил я, ухмыляясь, а после завешивая прозрачные двери промокшими шторами.       Я не замечал ни холода, жалящего кожу, ни сильного ветра, что бросал в лицо колючие капли мелкого дождя — ведь на душе было как никогда тепло. Жгучий взгляд голубых глаз пылающий страстью гипнотизировал своим непокорённым внутренним огнём.       Смелые движения рук вокруг талии захватили власть над её «летящим» телом, пока властные и гладкие ладони прошлись по моим щекам заставляя поддаться искушающим чувствам. Лёгкое и нежное смущение взяло вверх над моим сознанием. Совершенная женщина, которая пользуется самым сильным наркотиком — ароматом своей любви, пьянит своими нежными прикосновениями не хуже дорогого виски. Она, как ангел во плоти, съедает меня изнутри, рушит хрустальную и холодную стену, которая тысячами осколками летит и вонзается в трепещущее сердце.       Тонкие матовые губы покрылись вишнёвым блеском, а щёки заметным румянцем, которые манили с каждым кротким взглядом на них. Нежные прикосновения моих холодных рук к её тёплым щекам согревали и медленно тянулись, приближая к волнительному моменту. Сладкие губы соприкоснулись с моими и увлекли в блаженное царство безмятежности, которое с возбуждением и неким смятением уносило нас всё дальше от этого смертного и греховного мира. Мои руки заскользили по стройной спине, пока её ласковые и осторожные ладони прошлись по моим мокрым волосам.       Приглушённый взрыв сотряс землю. Металлические останки громко заскрежетали, наклонились и исчезли в раскрывшейся под ними чёрном метановом дыме. Резкий удар и полетевшие искры от соприкосновения на скорости, под большим давлением металла, щебня и бетона заставило меня погрузиться в беспамятный сон.