Последний выстрел офицера

      Секретная телеграмма из Центра:

***

Потеряна связь с Брайтенбахом. Делается всё возможное, чтобы восстановить соединение. Координаты возможного местоположения переданы связному. Требуется немедленный ответ и отчёт о последних операциях и сведениях.

***

      Удушливый смрад сырости ударил в нос, заставляя разомкнуть тяжёлые веки. Дышать внутри было нечем, лёгкие учащённо хватали остатки воздуха, а тело свело отчаянной болью в пояснице. Постоянно с ноющей болью в районе сердца и терзающей в месте, где прячется душа, тоскою, память извлекала из своих хранилищ одну за другой картинки, навсегда ушедшей в небытиё прежней жизни. Виски сразу же стало неприятно покалывать, затем — ломить. Скачкообразная, пульсирующая боль прошлась по шее усиливаясь и становясь почти нестерпимой. Кровь струйками от повреждённой шеи добралась до плеча и впитывалась в изодранную рубашку, расползаясь кровавым пятном по расстёгнутому кителю.       — «Температура…», — решил я, осторожно двигая затёкшими руками, запястья которых были скованы стальными наручниками за спиной и плотно соединены с цементной несущей стеной. Каждое движение отдавалось колющей болью в сердце, а голова разрывалась от вопросов: зачем, почему так глупо и обидно?       — «Родиться глупым не стыдно — стыдно только умирать глупцом», — сказал бы мой покойной отец, лёжа в могиле на трупах родных и близких, а на его рассечённое лицо, залитое кровью, сыпалась мокрая обагрённая земля.

Часами позже…

      Послышались твёрдые шаги, отдаваемые глухим эхом по цементному камню, которые с каждой минутой отсчитывали судьбу мужчины. Стало страшно: по спине побежали мурашки, волосы на затылке встали дыбом, тело сковал ледяной ужас. Сердце учащённо забилось, усиленно вздымалась грудь, лёгкие разрывались из-за нехватки кислорода, в глазах резко потемнело.       — «Доигрался в бесстрашного разведчика…». — пробегали последние образы, последние мысли, и вскоре сознание окончательно померкло.       Дотерпеть… Выжить, обязательно выжить…       Затвор скрипучих железных дверей неприятно лязгнул, а после несколько ног, гремя толстыми подошвами сапог, прошли в помещение, останавливаясь рядом с полковником. Сквозь закрытые веки он почувствовал тень, нависшую над ним, и постарался дышать размеренно, притворяясь спящим.       — Проклятые фрицы туго поддаются нашим довольно резонным доводам — и «Катюшам», и «коробочкам» типа KB, ИС и наших Т-34, только слушаются, когда добирается до их боков наша братва — пехота. «Манёвры» — это учёба красноармейцев, чтобы потом бить фашистов по-настоящему. — по-русски прозвучал грубый мужской голос. — Мы — русские, а русский не сдаётся, поднимем наше знамя над Кремлём!       — Нам не о докладах надо раздумывать, а как посильнее по немцам ударить… — проговорил безнадёжный голос, грубо схватив за волосы пленника, открывая залитую кровью шею. Он даже не успел дёрнуться, как шею обожгло настолько сильной болью, что мужчине показалось, будто её перерезают лезвием. В нос ударил запах спирта.       — Ты-то об чём? Он ценный работник и старожил, отработал уже два срока и согласен остаться на третий, но характер у него… Слыхали, верно? — твёрдый сапог слегка ударил по ногам пленника. — Спит, сукин сын…       — А что, разве из штаба кого-нибудь переводят, не слыхал вроде… — недоговорил тихий голос.       — Бог с ним! — нервно воскликнул тот. — Ты мне лучше скажи, что мы будем делать с этим? Диверсия сделана, расследование идёт, а нам отвечать. Никаких документов не выдали, а нам давай, допрашивай с самого начала! — невинный вопрос, но перемены разительные: мужчину резко отпустили, грубо схватив за подбородок пальцами, открывая бледное лицо. — Ампулы с цианидом, говоришь, нашли?       — Так точно, товарищ Стрелков.       Эта фамилия была почему-то знакома полковнику, как будто бы, кто-то говорил ему и рассказывал о своём бывшем сварливом начальнике.       — Это ж, что получается: он помирать раньше времени вздумал? Не порядок. — Жёсткая рука дёрнула пленника за смоляные волосы, заставляя скривиться и приоткрыть карие глаза. — Так я и думал. — Губы представшего перед ним седого русского скривились в ироничной ухмылке, без стеснения демонстрируя нездоровые зубы, металлические коронки и короткий колосок пшеницы. — Ну-с, говорить будем?       Полковник смерил его ледяным взглядом и гордо промолчал.       — Русский? — с надеждой спросил командир, усевшись на рядом стоящий стул, который он аккуратно придвинул к пленнику. Голова немца отрицательно закачала головой, хотя названый язык был хорошо известен ему. — Ну что ж… — разочарованно выдохнул он, усаживаясь поудобнее на стуле, скрещивая руки. — С недавних пор, я стараюсь не вспоминать, что когда-то втолковывал ученикам ваш грязный язык. — Имя? — серо-голубые глаза пронзительно всматривались в непоколебимый взгляд мужчина, а зеленоватая фуражка с поблескивающей в тусклых лучах солнца красной звездой снялась с волос, оголяя лысую макушку военного.       — Развяжи свой поганый язык! Как тебя звать, фашистский выродок?! — У товарища Стрелкова не было в намерениях разводить затянутый разговор, поэтому он быстро вскочил со стула наклонившись к опущенной вниз голове, а после крепко схватил немца за затылок. — Отвечай! — Носок сапога пришёлся в живот, послышался сдавленный хрип. В груди тугим комом свернулась злость. Удар последовал незамедлительно. Казалось, его нервы свернулись в холодный комок. Он сгорбился и тяжело дышал, и вскоре сдавленный хрип превратился в надрывный кашель, но сил не было совсем, и он лишь слегка дёрнулся, задыхаясь от приступа. Раненый с трудом кивнул и сплюнул под ноги мучителей сгусток крови вместе с густой слюной. Из уголка губ потекла алая струйка.       — Повторяю вопрос, как твоё имя? — сдерживаясь спросил командир, усаживаясь обратно на стул. — Послушай, парень, чёрт тебя возьми! Ты кто такой будешь?!       — Йо… Йозеф… — прошептал он, тщетно хватая ртом воздух. — Меня зовут Йозеф Шмидт, я штандартенфюрер СС, дивизия «Мёртвая голова», командир 3-го пехотного полка, — проговорил он дрожащим голосом, сжимаясь.       — Будешь Йосей зваться. Можешь называть меня Геной. — Русский устало провёл ладонью по глазам. — Это ж, как тебя лихо вверх занесло, что в твои годы, ты то уже полковником значишься. Видать, на твоей совести не одна людская жизнь… — Он испустил тоскливый вздох. — Ты слишком глуп, как для полковника, да и лезешь не зная броду. Так что, мальчишка, далеко тебе…       — Позвольте не согласиться. — Проговорил офицер, восстанавливая дыхание. — Бывают в жизни положения, выпутаться из которых можно только с помощью изрядной доли безрассудства. — Уголки губ расплылись в лёгкой улыбке. — Уверенность и риск — две стороны одной медали. — Усмехнулся немец.       — Ты из этих, писателей? В армии у вас вынимают душу и вместо неё вставляют устав. Армия не поменяла тебя… Удивительно холодная и трезвая голова на таких молодых и широких плечах. — Командир взял паузу, чтобы достать толстую сигарету из портсигара. — Вот взять меня — кем я был? А кем я стал? Мягко говоря, всем! А почему? Да потому что я — русский солдат! А русский солдат никогда не сдаётся. Один чёрт ему терять нечего. Это и есть наша главная военная тайна.       — Отчасти… — Улыбнулся мужчина разбитыми губами. — На дне пустых бутылок из-под спиртного похоронены чьи-то любовь, уважение, карьера, здоровье, семейные отношения и сломанные судьбы…       — Имейте в виду: алкоголь медленно разрушает организм, — сказал пренебрежительным тоном рядом стоящий солдат, который что-то записывал в коричневом журнале, медленно расхаживая по камере, то и дело поглядывая на пленника.       — Мне некуда торопиться, — отрезал полковник. — Тем более, я удивлён слышать это от вас, русского. Только ваши, услышав слова «сто грамм», не спрашивают «чего?»       — Пол-литра водки для нашего человека есть первоначальная и, я бы даже сказал, естественная норма, — отозвался товарищ Стрелков, губы тронула невольная улыбка. — Не хочешь выпить-то?       — Не откажусь, — проговорил мужчина, слегка улыбаясь, сквозь разбитую губу.

***

«Под Новгородом, в районе озера Ильмень» 20 июля 1941 года.

      По экстренному принуждению, я оставил родной Берлин, чтобы в обязательном порядке отправится на службу во 2-ю авиаполевую дивизию Вермахта, чтобы обеспечить продвижение войск в направлении озера Ильмень.       Поднимавшийся от земли туман смешивался с дымом от взрывов снарядов и бомб. Взрывы бомб и снарядов смешивались с лязгом металла, а беспрерывный гул моторов — с криками и стонами раненых. Сначала слышался доклад, затем — свистящий звук летящего снаряда по траектории намного выше нас, а затем где-то далеко за фронтом или в нашем тылу — звук попадания и взрыв. Тёмный вал схлынул, оставляя после себя перевёрнутые станки и изувеченные тела девяти артиллеристов.       Взрывом шального снаряда, в нескольких километрах от линии фронта, ему оторвало левую руку и разворотило левое колено. Каждый день с неба сыпались десятки больших и малых снарядов. Считанные оставшиеся в деревне жители уже даже не оборачивались, чтобы посмотреть: что там уничтожено новым взрывом. Это потом, через несколько месяцев, люди перестанут обращать внимание не только на сухую перебранку автоматов, но и на уханье, свист и разрывы гранат, мин, ракет, снарядов и прочей подобной гадости, предназначение которой заключается лишь в одном — убивать, убивать, убивать…       Неделей позже эти люди будут разорваны на куски взрывами снарядов, торпед, авиабомб или потонут среди пятен горящего мазута в бурлящем море. Перестрелка не утихала, но теперь к звукам автоматического огня добавились глухие разрывы гранат и хруст бетонного гравия, крошащегося под гусеницами многотонной боевой машины. Нагнувшись, я увидел замёрзшие тела двух немецких солдат, раздавленных русским танком.        "Сложно быть на чьей-то стороне, когда понимаешь, что от каждого веет безнадежностью и вожделением отхватить больший кусок пирога." — думал я, смотря на картину, нарисованную не маслом, а кровью.       Разрыв гранаты и удар грома слились воедино. Часовой перевалился через перильца и грохнулся на землю вместе со своим пулемётом. К ним примешивался лающий треск автоматов и басистая ругань крупнокалиберного оружия. Жиденькое их «ура» сейчас же угасало. Да слышал ли его кто-нибудь в трескотне пулемётов и автоматов, в скрипуче-ржавом рёве шестиствольных, в грохоте разрывов мин и снарядов?       Пробираясь по широкой асфальтовой улице, которая была назначена нам в качестве разграничительной линии, я слышал глухой грохот двух моторов и лязг гусениц. Где же штурмгешютце*? Час давно уже прошёл. Мой сосед сказал, что слышит лязг гусениц. Я прислушался, и вправду, вот и они! Все понимают, что бой вот-вот возобновится. Когда машины подошли к нашим позициям, из люка первой из них показалась голова командира. Одновременно второе орудие сместилось правее, туда, где находилось отделение фельдфебеля** Гроссмана.       — Мне пришлось потратить немного больше времени, но сейчас мы можем снова двигаться вперёд. На передовой что-нибудь изменилось? — спросил командир первой боевой машины.       Я коротко сообщил ему, что произошло за прошедший час. Я рассказал и о результатах своих наблюдений за улицей, о том, что доложили пленные по поводу численности противника. Эта цифра не очень обрадовала командира.        "На линии фронта ты всеми косточками ощущаешь боль. Если не свою, то товарища. Если не товарища, то противника. Хоть вас и стравляют друг против друга, ты знаешь, что тот, кого ты убил, был такой же обычный человек, как и ты, уже ощутивший на себе холодное прикосновение войны. Война может приносить удовольствие только сидящему на своем заду в кабинете тактику, представляющего себе свершение своего грандиозного плана на поле боя. Остальные же - пешки этих людей, либо надеющихся на светлый конец, либо уже обреченных."        Со стороны донесся грубый голос, лейтенант Хемпель заметил:       — Второе орудие докладывает, что у них там всё готово.       — Тогда вперёд!

«На основе военных дневников высших офицеров вермахта генерал-фельдмаршала Вильгельма Риттера фон Лееба и генерал-полковника Франца Гальдера. Ленинградский „Блицкриг“» 18 июля 1941 года, пятница, 27-й день войны.

      Лееб:       Вчера в районе Гдова взяты в плен около 3000 человек, в том числе женский батальон, три роты, состоявшие из комсомольцев, и группа тюремных надзирателей. Обстановка в 16-й армии продолжает выправляться. Кажется, начинается окружение частей противника. 56-й моторизованный корпус отразил атаки врага.       18:30. Разговор с генерал-полковником фон Кюхлером: необходимо перевести под единое командование соединения, ведущие боевые действия между озером Ильмень и Чудским озером. Речь может идти о переподчинении не только 1-го, но и 38-го армейского корпуса командованию 4-й танковой группы. Бои с целью окружения группировки противника перед 16-й армией пока еще не вступили в завершающую фазу. В первую очередь это касается 50-го армейского корпуса, который из-за сложной местности продвинулся совсем незначительно. Не исключено, что противнику удалось вывести свои войска из окружения.       Обстановка на фронте вечером:       На фронте группы армий «Север» продолжалось подтягивание тылов и пехоты вслед за наступающими танковыми соединениями 4-й танковой группы. Противник направляет свежие силы против левого и правого флангов танковой группы Гёпнера. Однако, поскольку наши пехотные соединения уже подошли к фронту танковой группы, это не представляет большой опасности.

***

«Северо-западный регион, Псковская область, Великие Луки, лагерное управление № 7, лагерное отделение № 5 (контрразведка, общие вопросы шпионажа, изменники родины)» Вечер.

      Полковник сидел возле чиновничьих письменных столов: красные, синие, фиолетовые штемпельные подушечки, обгрызённые перьевые ручки, следы прикуса на коричневых канцелярских карандашах, старые фотографии, отрывные календари с ошмётками минувших дней, этими клочками бумаги, махрящимися в жестяном переплёте обглодками, оставленными зубьями времени, которое каждое утро, на завтрак, съедает очередную дату, составляли ему компанию.       Тёмно-зелёная фуражка с ярко алой пятиконечной звездой заметно поблёскивала в свете летнего солнца, китель, увешанный наградами выдавали в нём человека занимающегося высокий пост. Широкие плечи и крепкие кулаки, покрытые мелкими шрамами. Из-под нависших бровей глядели живые, проницательные чёрные глаза. Крепко сжатые губы и густые, нависшие брови, сохранившие свой прежний тёмный цвет, придавали лицу товарища Прохорова суровое, строгое, сердитое выражение.       — Смеркается, а мы всё кумекаем, кто ты такой, да и зачем просишь эти поганые бумажки бывших военнопленных. Послушай-ка, дать бы тебе хорошенькой работы, чтобы понял, как на Россию-Матушку наступать… — Стеклянная рюмка с налитой водкой слегка пошатнулась на деревянном столе, который был усыпан различными бумагами и фотографиями. — Поделом тебе! — воскликнул товарищ Прохоров, подливая в опустошённую девятую рюмку прозрачный напиток. — Отколе мне знать, что ты не засланный шпионишка? С такими, как вы, мы работаем оперативно — к стенке и пулю в лоб!       Прищуренные глаза внимательно изучали лицо пленника, ладонь потёрла кривую переносицу, а после ранее сидевшая на русых волосах зелёная фуражка аккуратно легла на стол.       — В вашем случае, вы упустите прекрасную возможность узнать о последующих нападениях, о гарнизонах на укрьепленных пунктах***, — по-русски проговорил немец, которого крепко сдерживали наручники за спинкой стула, а тело было плотно перевязано прочной верёвкой.       — Поглядите-ка, какое рвение! Вот так вы и собственную страну предали! За жалкую душонку готовы родную мать продать! — тяжёлый кулак ударил по столу. — Скажи-ка ты, где языку обучился? — хриплый голос звучал, как никогда, сурово. Невысказанное удивление полыхнуло в тёмно-серых глазах. — Я с тобой быстро разберусь… — в комнате повисла тишина. — Комиссариату отдам, а там пусть с тобой сами, что хотят, то и творят! — командир поднялся и быстрыми шагами подошёл к полковнику. — В конце концов, я начальник главного управления, а не какой-то шут! — в тот же момент крепкий кулак нанёс немцу удар прямо в нос. — Отвечай, скотина!       C белым, как мел лицом, из носа сочилась тонкая струйка крови, глаза, почерневшие от ярости, светились угрозой.       — Дежурный! — взревел командир в сторону запертой железной двери. — В общий барак его! Может посидит, одумается…