Последний выстрел офицера

«Псковская область, Великие Луки, лагерное управление №7, лагерное отделение №5» 1 сентября 1941 года, день.

      — Кто ты?! Откуда ты такой взялся? — дрогнул голос, но потом всё стало прежним: молчаливый, холодный, испытующий взгляд, плотно сжатые, почти бескровные губы, хмурые седые брови. — Ты… — Он остановился, судорожно схватившись за голову. — Это же подсудное дело… — нервно продолжал он, не спуская с меня внимательного, испытующего взгляда. — Да меня в НКВД*… — Товарищ Прохоров с животных страхом водил глазами по стопкам бумаг, стараясь уцепиться хоть за что-нибудь решающее ситуацию.       Я почувствовал, что весь взмок, пот градом катился по моему лицу. Надо, впрочем, заметить, что даже при обыкновенных обстоятельствах угрюмый взгляд этого страшного исполнителя закона способен был каждого привести в трепет.       — Фашист! — выпалил русский единым духом, и в его голосе было столько ярости, сколько боли и безысходности. — Щенок! Да я, тебя… — он с гневом схватил рядом лежащий пистолет и резким движением руки сбросил бумаги на пол. — Я никогда не изменял Советскому Союзу, слышишь! Я верен коммунистической партии! — Холодное дуло приставленное к моему пульсирующему виску тряслось от переполняющих эмоций. — Шпионишку мне подсунули!       — Потому что вы не пожелали выслушать мои аргументы. — Кровь застыла в жилах, по спине пробежал предательский холодок, а кожа съёжилась от ужаса, и лишь губы беззвучно шевелились, не произнося ни звука.       Затем он резко опустил пистолет, проверил, хорошо ли закрыта входная дверь и плотно ли портьеры занавешивают окно, сел за стол и включил зелёную настольную лампу.       — Надо было тебя сразу под расстрел отдать. Час от часу не легче… — старческая рука прошлась по седине, а после быстро откладывала ненужные листы и досье в отдельную папку. — Странно, что товарищ Стрелков хорошо о тебе поговаривает, ведь фашист ты всё же. А мне, видишь ли, разбираться с тобой велено! Ты скажи-ка мне, что наш местный пьянчуга Стрелков в тебе такого нашёл? Он требует отпустить тебя на волю. Говорят, что ты в разведке, как кадровый работник, ломаешь горб в этом… как его…       — Нет, — уверенно заявил я, обращая внимание на грозно нависающий портрет Иосифа Сталина за спиной сурового командира. — Я обычный офицер СС, ничего более.       Мне казалось, мотивы моих поступков стали понятны ещё при поимке. Я даже толком не мог понять, откуда пришли эти самые догадки красноармейца, но то, что они были, — несомненно.       — Надо избавиться от всех дел и досье связанных с тобой. Меньше проблем от тебя будет, эсэсовский офицеришка… — Исписанные военные карточки и бумаги кинутые в камин, быстро поглощались ненасытным пламенем. — Что же мне с тобой делать? — протянул командир, схватившись рукой за подбородок. — Ты хоть понимаешь, что мне не положено с тобой так возиться?! — он заметно вздрогнул, а после истощив запас всех русских ругательств, поднялся и встал сзади моего стула.       Они явно приняли меня за опытного шпиона, не зря же начальство так переполошилось, а от такого всего можно ожидать. Таково было настроение масс, все насторожены, напуганы, всюду видят шпионов и немецких агентов.       — Вы поможете в первую очередь своим солдатам. Я предлагаю достаточно достоверную информацию вашему фронту, в обмен на нужную мне. Вы ничего не теряете, во всяком случае — никто не пострадает.       Эти слова отрезвили красноармейца, и он зашагал прочь, бормоча на ходу скверные ругательства, а после тяжёлый голос нарушил недолгую тишину душного помещения.       — Все вы говорить убедительно умеете, дипломаты поганые! А как разговор о смерти вашей заходит, так сразу сделки заключаете… — добавил он недовольным тоном. — Главное, что не саботаж устраиваешь. Что ж, выкладывай, раз велено говорить… — В глазах блеснул огонёк любопытства.       — Имя — Клаус Розенберг, вам что-нибудь говорит? — спросил я, наблюдая за тревожным товарищем Прохоровым.       — Кхм-кхм… — не представляя, как реагировать на подобный вопрос, старый товарищ Прохоров прокашлялся и посмотрел на бумаги. — Поделом с тобой… — удовлетворённо сказал он, будто он уже только что заключил договор, взяв на себя обязательство сделать выдающееся открытие. — Помогу, чем смогу.

«Отрывок из архивной карточки военнопленного преступника-рецидивиста Клауса Розенберга» 10 сентября 1941 года.

      «Из официальных документов исчезло упоминание о частной форме собственности, приобретённой своим трудом. Клаус Розенберг работал в разведке со связным Йенсом Крамером. Последний обвинил коллегу в разглашении секретных документов военного ведомства. Однако имеются различные нормативные документы, которые определяют порядок и лимиты выдачи наличных денег, особенно если получателями являются юридические лица. Клаус работал в мастерской, где изготавливали фальшивые штампы и печати, а также документ.       Это даёт основание говорить, что мы имеем дело не с ошибками, а с обдуманным, сознательным враньём. Естественно, это открывает широкий простор для злоупотреблений путём несложной подделки простых документов. Судьи опять-таки скорее всего развели руками и заявили: подобные договоры „носят спекулятивный характер“, а значит, любые долги по ним незаконны, и юстиция вмешиваться не собирается. На след Розенберга разведывательные спецслужбы вышли совершенно случайно. Некто У. Кейтель, немец еврейского происхождения, который проживал в Мюнхене, рассказал, что молодой человек его дочери хвалился, что его отец имел большие заслуги перед Германией в годы Первой мировой войны. После проверки выяснилось, что „заслуженный нацист“ не кто иной, как Клаус Розенберг. Однако все данные необходимо было тщательно проверить, чтобы убедиться в подлинности личности преступника. Но пока в разведывательной структуре принимались решения, как лучше доставить его для свершения правосудия, Клаус скрылся в Лейпциге.       Тогда в Германию прибыли несколько сотрудников организации N, и одна из них, некая полячка Полина Щенкевич, работающая на эмалированной фабрике Оскара Шиндлера**, особенно жаждала поймать преступника, поскольку все её близкие погибли в концлагере. Она легко вошла в доверие эсэсовцу и вскоре вышла за него замуж, но через несколько лет фиктивный брак был разорван в результате семейной ссоры, и Полина была вынуждена вернуться к прежней работе. Агенты организации-N имели на Розенберга всю необходимую информацию. Они были в курсе всех его семейных праздников (дни рождения, свадьбы), располагали подробным словесным портретом. Не было у агентов лишь фотографии, а всё из-за постоянных смен имени и внешности преступника…»

Часами позже…

      — Засланной шпионкой работала у немцев, да смелости не хватило держаться. А после поплохело ей, ну они ж не изверги какие-то, позвали санитаров. — Он налил себе водку и залпом выпил, отрезал кусок оставленной колбасы, закусил солёным огурцом. — Те — осмотрели, опросили, а после приходят, да и говорят, что Маша-то забеременела, на пятой, шестой неделе как ходит. Худенькая страшно, аж живота не видно. Она вздрогнула, а после в горький плачь пустилась, говорила, что от ребёнка откажется. Ну, её ж принялись отговаривать, а она заладила своё, что ребёнок-то у неё от фрица, да гнева родителей боится, негоже ей фашистского отпрыска иметь. — Прозрачный стакан опустился на бумаги.       — Проклинала поганого, а имя говорить долго не хотела, боялась. С ней наша Дуня посидела, дурной бабой назвала, чтобы даже мыслей об аборте не было. Имя того фрица выдала, сказала, чтобы не трогали его, не убивали. Вот, потому и позвали тебя сюда, чтобы сам сознался… — протянул товарищ Стрелков, доставая портсигар. — А по дороге сюда её наши солдатики потеряли.       — Как… потеряли? — перебил я.       — Ну, в районе Плашова***, там диверсию подстроили, она и выпала из машины. Возвращаться было некуда и некогда, да и опасно. Идёт война. Впрочем, как говорится, чего только на войне не бывает… — красноармеец задумчиво стряхнул пепел себе под ноги и снова затянулся дымом. — Тогда нам сообщили, что скорее всего в концлагерь она попала, а там её уже никто не спасёт. Надо лучше думать, как спасать тебя отсюда будем…       Единственным звуком в ушах был бешеный стук сердца, а единственной мыслью — как можно быстрее найти Марию, нет — немедленно. Меня охватывал ужас от воцарившейся в голове тишины, казалось, будто весь мир внезапно прекратил существование.       Когда-нибудь это должно закончиться…

***

      После моего освобождения из лагеря прошло уже две недели. Долгие разбирательства в лагере формирования немецких партизан, которые нашли меня. А после мне удалось связаться с высшим составом и объяснить сложившуюся ситуацию. Тут же не будет лишним напомнить, что после нескольких дней проведённых вместе с партизанами, от рейхсфюрера ко мне поступило предупреждение, где было указано, что следующий подобный инцидент приведёт к понижению в должности с соответствующим потерей заработанных рейхсмарок. С подобным письмом мне приходилось сталкиваться не раз.       На самом деле, Гиммлеру не нужны были расследования, если об происшествии узнает вся тайная полиция, то это приведёт к более масштабным проблемам и, в конечном итоге, подпортит его славную прибыльную карьеру. Однако тогда, Генрих Гиммлер не знал истиной причины моей отлучки на столь долгое время. Избежать прискорбной участи лишения зарплаты возможно лишь обманув самого себя, а затем обдурить остальных, казалось бы, пустяковой ложью.       На следующее утро я подготовил подробный рапорт о каждом проведённом дне в советском лагере, где преувеличил всевозможные бедствия и содержания военнопленных. Оставалось доделать некоторые весьма приятные дела — написать отчёт о разведывательной «деятельности» в тылу врага, подготовил служебные расследования указанных встреченных лиц в различных досье. К удивлению, всё обошлось без судебных заседаний. Ведь они требуют подготовки искового заявления, доказательств и документов для суда, подачи заявлений, ходатайств, необходимых для правильного и объективного рассмотрения дела, представление суду объяснений по делу, в случае необходимости, подача жалоб, заявлений об оспаривании судебного акта, вступившего в законную силу, возбуждение исполнительного производства, осуществление взаимодействия с судебными приставами-исполнителями, подача, если возникнет необходимость, жалоб на действия судебных приставов. К тому же, ситуация очень сложна в исполнении — приходится выполнять взятые обязательства, отдавать долги, обращаться за помощью к друзьям или к кому-то из родственников.       — «Жена умерла — не увидели лекари начало сердечной болезни, не взялись вовремя за лечение. Я и представить себе не мог, что моя она умрёт вот так внезапно — она не жаловалась на здоровье вплоть до своей смертельной болезни…» — писал я в одном из последующих писем.       Дело благополучно замяли, считая его совершенно бессмысленным. Никаких бумаг, доказательств моих преступлений против Рейха не было обнаружено, что не удивительно. Все личности, которые принимали участие в моей конспиративной операции по освобождению, а именно товарищ Прохоров, были расстреляны немецкими солдатами при подрывной диверсии лагеря четыре дня назад. Документы и карточки — сожжены, свидетельства и улики — утеряны, а вместо них белоснежные стопки только что напечатанных листов, которые отправятся в здание рейхсканцелярии.       Этот небольшой отпуск в бумагах канцелярии позволил мне провести время в уединении, чтобы отчётливо и в деталях восстановить в памяти картины прошлого.

***

«Пушкинский район, вблизи Ленинграда, берега залива между Урицком и Петергофом, дивизия СС „Тотенкопф“, 56-й танковый корпус, 16-я армия Вермахта, 1-й мотопехотный полк»**** 15 сентября 1941 года.

      Кто-то бросил гранату, которая взорвалась оглушительным взрывом, болезненно отдавшимся в ушах, покорёжив ворота и смертельно ранив двух солдат. Через считанные секунды раздалась очередная вспышка, и дорогу осветило пламя, отбрасывая призрачные тени и выхватывая из темноты безропотно падающие капли мокрой грязи смешанной с кровью.       Внезапно земля совсем рядом вспучилась, словно от взрыва мины, изрыгнула вверх столб кипящей грязи и ядовито-зелёного пара. Испуганно наблюдавшие офицеры судорожно отпрыгнули. Они громко разговаривали, жестикулировали, указывали на тела их товарищей, разбросанных взрывами мин и растерзанных осколками на дороге. Русские открыли смертельный ружейный огонь, к которому скоро присоединилась артиллерия, засыпая пулями наступающие танки. Ураганный ответный огонь густо усеял склон высоты кустистыми разрывами, среди слепящих вспышек взметнулись султанчики прицельных очередей, выпущенных из крупнокалиберного оружия, разрывные пули терзали бронепластик укрытия, словно пираньи, выхватывающие куски мяса из тела жертвы.       Я вновь увидел лица своих родителей. Чёрно-белыми кадрами, как на беспрерывной плёнке, кадр за кадром уходило детство, проведённое в послевоенном Берлине. Школьные друзья и соседские ребятишки, зовущие меня поиграть с ними в мяч. Всё это было, как нереальный сон, который постепенно уходит из памяти, заставляя проснуться.       Сзади от времени до времени слышалась артиллерия, и иногда с порывами ветра доносилась пулемётная стрельба. Через несколько мгновений мы все лежали в грязи и были вынуждены ползком спасать свою жизнь, ища укрытия под пулемётным огнём противника.       Одним движением я скатился в свежевырытый одиночный окоп, нахлобучил найденную тяжёлую стальную каску вместо фуражки и приложил карабин к плечу. Вглядываясь вперёд, я никого не видел, лишь мягко колыхалась трава. Обучая нас обороняться, нам втолковывали, что мы должны стрелять во всё, что движется, в каждый шелохнувшийся листок или травинку. Теперь моё сердце колотилось, а в сознании мелькали тревожные мысли: придётся ли мне сегодня убить другого человека? Кто первым выстрелит, кто первым поразит свою цель — я или он? Должен ли я буду убить кого-нибудь сегодня, чтобы спасти свою жизнь и жизнь своих товарищей? Мне вспомнились ряды могил с аккуратными крестами, на которых висели личные идентификационные знаки, и постарался выбросить эти видения из головы.       Слева от нашей позиции, на расстоянии примерно в шестистах метров, тишину нарушили звуки винтовочной стрельбы. Поначалу эти звуки были похожи на знакомые нам хлопки карабинов, раздававшиеся на стрельбище, но вскоре пули, выпущенные мимо цели, стали свистеть в воздухе и рикошетить над нами. Горящими глазами мы продолжали смотреть вперёд, но ничего необычного перед нашими позициями мы не увидели. На фоне ружейного огня вдалеке отчётливо прозвучал грохот противотанкового орудия.       Через несколько минут инцидент завершился. Пыль и кисловатый запах медленно рассеивались в воздухе, а слева от нас безобразное чёрное облако поднималось в голубое полуденное небо. Мы оставались под защитой укреплений, прильнули к ним.       Приглушёнными голосами мы пытались выяснить, что произошло. Спустя немного времени мы узнали через посыльного, что противотанковое орудие подбило советскую разведывательную бронемашину и что атака стрелковой роты русских была отбита.       Огромный русский вынырнул из-за изгиба окопа, когда моя винтовка оказалась пустой. Старый подполковник тяжело, затравленно дышал, стискивая левой рукой за ствол, как дубинку, автомат без магазина, кинулся по узкой горловине окопа на меня, намереваясь наброситься с размаху. Снарядить оружие ни у меня, ни у русского не было возможности и времени.       — Ах ты фашистская морда! А ну иди сюда!       Послышались крики и ругань, потом лязг металла разрывающий человеческую тонкую плоть. Окровавленный кинжал неприятно скользил в руке, а после покорно вернулся в ножны. Русский захрипел горлом, забулькал тёмной, ударившей фонтаном кровью, обмякнув, ткнулся головой в мои сапоги. Подполковник успел ранить меня чем-то острым, порез на ладони неприятно саднил.       Сквозь оглушительный грохот пулемётов я услышал пронзительный крик раненого солдата, и кто-то стал кричать: «Ранение в живот!». Расположенный вблизи пулемёт стрелял почти непрерывно — пулемётчик посылал очередь за очередью в быстро движущиеся цели.       Полк был поглощены тем, что заряжали орудие и вели огонь по отдаленным фигурам, пробирающимся между домов, а пулеметчик переносил огонь по мере передвижения противника.       Раненый пехотинец лежал позади нас, в нескольких шагах, на краю дороги. Его перевернутая каска валялась в нескольких футах от него. Санитар опустился на колени и расстегнул его запыленный китель, чтобы перевязать рану. Через несколько секунд крики лежащего в грязи солдата о помощи превратились в неразборчивое бормотание. Его лихорадочные глаза, выделяющиеся на белом как мел лице, казалось, стали широкими от удивления; он смотрел вперёд, в черноту, и на него быстро опустилась тень смерти.       Санитар снял часы с безжизненной руки солдата и торопливо стал вынимать личные вещи покойного из карманов изорванного, забрызганного кровью мундира. Мы отвернулись и занялись собственными мыслями и обязанностями.       Мысли тех, кто находился поблизости, были сугубо личными, и никто не мог избавиться от чувства острой жалости к нашему солдату в сером мундире, сражённому смертью. Однако, думая об этом, каждый из нас, как оказалось, устремлял свои мысли на себя самого, на то, что, возможно, именно он будет следующим, кто погибнет, следующим, кто найдет свою могилу в России. Такие мысли иногда овладевали нами, и мы были беспомощны перед ними, как и перед смертью, которая так быстро унесла нашего товарища. Так началось осознание того, что эта земля истребляет нас.       Люди стеснялись и старались подавить эти переживания. Во время боя эти подавленные эмоции опутывали каждый нерв, который был напряжен до предела из-за того, что мы вновь и вновь сталкивались с чем-то, вызывающим у нас чувство неописуемого ужаса. Лекарством от внутреннего смятения было для нас лишь действие — посильная помощь раненым, манипуляции с оружием и военным снаряжением, ведение огня по противнику. Пехотинцев все больше и больше охватывало чувство гнева, и возбужденный разум мог концентрироваться лишь на мщении за павших товарищей, истреблении врага, разрушении.       Высшая степень ярости напоминала суицидальные настроения, столь близко друг от друга находились страх и смелость. В часы затишья мы иногда говорили о том, какое влияние на нашу жизнь оказывают утраты и опасность, с которыми мы встречались ежедневно. Однако не существует правил, которые могли бы послужить ориентиром для подобного рода рассуждений, они применимы лишь к конкретной ситуации. На войне все ситуации отличаются друг от друга; личность солдата со временем, по мере того как он набирается опыта, также меняется.       Часто говорят, что люди к этому привыкают. Человек может привыкнуть к опасности или постоянному присутствию смерти. Тем не менее в течение всех долгих лет вид тяжело раненых, агонизирующих солдат и моё бессилие в желании им помочь всегда тревожили меня гораздо больше, чем мгновенная и безболезненная смерть товарища. Он встретил смерть, и его не стало, а крики наших раненых или раненых врагов, лежащих на нейтральной полосе, часто были слышны долго после того, как смолкали орудия.       За железнодорожным полотном, двигаясь в восточном направлении вдоль опушки небольшой рощи, я и оберштурмбаннфюрер Эрих Гартман внезапно оказались лицом к лицу с дулом пулемёта, расстояние до которого не составляло и десяти метров. Скрытая тенью низких ветвей, залитая кровью неподвижная фигура человека в форме цвета хаки свешивалась с пулемёта, как будто отдыхая.       Тихо снимая автоматы с предохранителей, мы осторожно приблизились, осматривая развернувшуюся перед нами картину. Мы обнаружили группу мёртвых русских солдат, около тридцати человек, лежавших неровной линией вплотную друг к другу вдоль железнодорожной насыпи. Судя по положению их тел, во время боя, происходившего накануне, взвод попал под очередь фланкирующего огня, выпущенную из пулемёта танка или самолета, которая мгновенно убила или ранила всех.       Я медленно пробрался вперёд, чтобы осмотреть один из трупов, и увидел, что безжизненная рука одного убитого все ещё сжимает открытый индивидуальный пакет с бинтом. Тяжело раненый русский тщетно пытался перевязать рану, но, не сумев остановить кровотечение, медленно умер там, где теперь лежал. Его гимнастёрка, расстёгнутая до пояса, почернела от засохшей крови, которая текла из смертельной раны. Я отвёл взгляд от этого человека и задержал его на теле, на котором была надета форма с петлицами сержанта. Сержант сжимал в руке гранату с не выдернутым кольцом. Его стеклянные глаза были устремлены вперёд, на пулеметную ленту, на то место, где она входила в патронник пулемёта. Ещё один сжимал винтовку в холодных кулаках. Его голова покоилась на земле, он как будто спал. Каска оливкового цвета была застёгнута под подбородком.       Гартман тихо шёл за мной. Однажды я его несколько часов тащил на себе, когда он получил осколочное ранение в ногу. Он медленно подошёл ещё к двум русским, лежавшим вплотную друг к другу, бок о бок. Один из них положил руку на другого в последнем объятии, словно пытаясь подбодрить умирающего товарища. Когда Эрих приблизился, поднялся рой мух, как будто протестуя и нарушая мертвенное молчание, и я подался вперёд, чтобы вместе с Эрихом увидеть ужасающее зрелище.       Молча ступая по земле, где произошла кровавая бойня, Гартман внезапно повернулся и скользнул мимо меня, направляясь туда, откуда мы пришли. Тщательно избегая взглядов убитых, он быстро зашагал вперёд.       В этой обители мертвых лишь деревья, неподвижные и безмолвные, казались выжившими свидетелями произошедшей здесь, на лесной поляне, никем не видимой схватки. Несмотря на то, что неоднократно воочию видел смерть за последние несколько месяцев, Эрих, сам того не сознавая, до сих пор оставался новичком, не изведав настоящей жестокости и ужасов войны. Тогда он и представить себе не мог, что в последующие месяцы и годы подполковник станет нечувствителен к смерти на поле боя. Подобные зрелища станут обычными для него. В предстоящие месяцы, он станет обыскивать трупы в поисках документов, подбирать оружие и снаряжение с тем, чтобы самому их использовать.       Измождённые, мы добрались до медпункта, и сквозь завесу лихорадочного помутнения рассудка я смотрел, как оказывали помощь раненым, с которыми вместе шёл сюда, и как перевязывают голову солдату. Мне дали несколько таблеток, а военврач отправил меня на перевязку ладони. В походную чашку мне налили горячего чая, а санитар отвёл меня в бывшее здание школы и уложил на соломенный тюфяк.       Последнее время мы испытывали жестокую нехватку воды, а те немногие глубокие колодцы и водохранилища, которые не были отравлены отступающим противником, содержали солоноватую воду, либо неприятную на вкус, либо вообще непригодную для питья. Полевая кухня пыталась сварить кофе из солоноватой воды, подсластив её сахарином, но в результате получилась отвратительная на вкус бурда, которую выпить можно было лишь при огромном усилии воли.       Я проспал ровно восемнадцать часов, до второй половины следующего дня, и почувствовал себя посвежевшим и бодрым. Мне принесли обед, состоявший из хорошей порции горохового супа и чёрствого черного хлеба, который я жадно проглотил. Оглядевшись, я удивился тому, что место это было почти пустынным; раненых, осаждавших медпункт, здесь больше не было. Их либо эвакуировали, либо сочли достаточно здоровыми для того, чтобы вернуться в свои части. В медпункте оставались лишь несколько больных солдат, за которыми ухаживал молодой санитар, помогавший мне в перевязке, когда я прибыл. Он сообщил мне, что рано утром тяжело раненых из полка увезли и что военврач тщетно пытался разбудить меня.       Я вытащил обтянутые кожей ножны, которые были спрятаны в голенище сапога, поскольку утрата кинжала***** считалась дисциплинарным проступком, и каралась соответственно. Мельхиоровые половинки, тщательно сваренные и оксидированные отблёскивали тёмным серебром в свете яркого солнца. Чёрная ореховая рукоять из дамасской стали, на которой посередине размещался алюминиевый имперский орёл со свастикой в когтях и руна. Острое стальное лезвие с выгравированными готическими литерами: «Meine Ehre heißt Treue», было забрызгано тёмно-красными пятнами очередного разрезанного горла.