Последний выстрел офицера

«Пушкинский район, село вблизи Ленинграда, дивизия СС «Тотенкопф», 56-й танковый корпус, 16-я армия Вермахта, 1-й мотопехотный полк» 20 сентября 1941 года.

      Кровь льётся реками, гремят орудия, предсмертные крики звучат то тут, то там. Всё больше безжизненных тел, всё меньше живых людей, всё больше призраков. Сдавленные рыдания слышались отовсюду — дети и их родители в ужасе закрыли рты руками. По всей деревне шёл частый треск автоматных очередей и винтовочных выстрелов, слышались немецкие лающие команды и русская матерщина. Сзади раздались полные боли нечеловеческие вопли, которые резко оборвались несколькими автоматными очередями. Я плохо помню свои воспоминания, в них только хриплые, плохо различимые команды, которые я отдавал, и выстрелы — много выстрелов. В ушах ещё грохочет свист пуль и слышны отрывистые команды.       — Я… Я очень люблю тебя, доченька… — лицо женщины исказилось в горькой гримасе.       У обеих слёзы хлынули из глаз и текли долго, не останавливаясь, — и когда они обнимались, стиснув друг друга в объятиях и горячо высказывая вслух свою любовь, и потом, когда слегка успокоились и смотрели друг на друга, улыбаясь сквозь слёзы.       Молодая семейная пара. Она задыхалась от слёз, а он держал на руках безжизненное тело их маленького трёхмесячного сына, которого несколько минут назад закололи офицерским штыком.       — Оружие… Заряжай… — треск перезаряжённых карабинов. — Огонь! — сдавленные крики людей, а после кровавое месиво из десятка местных жителей.       — «В руках палача…»       — Убрать! Приклад к ноге. — громкие стуки оружия об пыльную землю.       — «Когда-нибудь их всех призовут к ответу…»       — Оружие! Целься… Огонь! — резко грянули короткие, жёсткие выстрелы, и тотчас вслед за этим звуком наступила бездыханная тишина. Птица около дома шарахнулась с испуганным криком.       — «Их запомнят, о них будут говорить ещё много лет…»       — Убрать! Приклад к ноге!       Все знали, какие грехи лежали на моей совести, скольких людей я убил, пытаясь сделать себе имя, скольких замучили и растерзали по только лишь одному моему приказу. Скольких человек я собственноручно отправил на тот свет?       — Расстрелять труса!       От такого приговора у молодого паренька подкосились ноги, он пытался что-то сказать, оправдаться, но во рту пересохло. Два немецких солдата подхватили советского юношу под руки и потащили до полуразвалившейся стены сгоревшего дома. Отойдя на несколько шагов, они быстро развернулись, клацнули затворами винтовок; прогремели два выстрела подряд. Тело солдата вздрогнуло, обмякло, он стал медленно сползать по стене, оставляя кровавый след. Широко открытые от ужаса глаза застыли, продолжая смотреть на немецких офицеров, которые ради дела нации не ценили ни своей, ни, тем более, чужой жизни.       — Закончилось, — тихо выговорил я, как из-под горы бездыханных тел несколько девочек, спотыкаясь, выбежали наружу; платьица у них были все в грязи и пепле, а лица дикие, как у маленьких бесенят. Одна из них, та, что в грязноватом красном пальто, резко бросила взгляд на безжизненные тела. Девочке было не больше пяти, она мимолётно подняла испуганные глаза, но тут же опустила их, перебирая чёрными сапожками, держась за руку со старшей из них. В её глазах читался тот ужас войны, который застыл в стеклянных глазах десятка только что убитых мною людей.       Я оглянулся по сторонам: пусто, только редкие ветки высоких елей тихо раскачивались в такт тёплому ночному ветру.       — Где мама? — пролепетала она, уставившись на меня своими голубоватыми глазами из которых потекли слёзы.       — Герр Шмидт, у нас экстренное совещание, — послышался бойкий голос рядового откуда-то сзади. — Вам следует поторопиться, начальник штаба не любит ждать!       — Сейчас буду, — ответил я, смотря вслед убегающей девочке, которая другой рукой крепко сжимала небольшую буханку хлеба.       — Вечно ваши постоянные ночные отлучки…       — Вас не должна касаться моя личная жизнь, рядовой Эггер. — Я развернулся к подоспевшему сзади низковатому рядовому, который быстро отдал честь. — Думаю, начальник будет мне очень признателен, когда узнает, как вы вчера хорошо провели время с тремя бутылками… красного вина, если память мне не изменяет. Достаточно распространённая привычка забывать испитые бутылки прямо на письменном столе.       — Ничего такого не было, — попытался оправдаться он, недовольно скривившись. — Не смею вас больше задерживать…

Часами позже в генштабе…

      — Порядок действий небольшой немецкой разведывательной группы следующий: впереди движутся дозорные и сапёры. — Чёрная указка ударилась об доску. — На расстоянии 100–150 метров от главного дозора движется непосредственное охранение ядра в количестве 4–5 человек (группа обеспечения). — Кончик прошёлся по отчерченной мелом территории. — Далее в 150–200 метров следует ядро (ударная группа), усиленное 1–2 ручными пулемётами, имея боковые дозоры на удалении 100–150 метров. — Белый мел тихо скрипнул, едва рука полковника с силой написала несколько цифр. — Сзади движутся санитары. Командир роты, руководящий разведкой, обычно не выдвигается за передний край расположения своих войск. Такая разведывательная группа при встрече с нашими разведывательными органами или охраняющими частями в бой не вступает, а, прикрываясь огнём ручных пулемётов, поспешно отходит в своё расположение; однако были случаи, когда разведывательная группа при обнаружении её вызывала артиллерийский и минометный огонь, и под его прикрытием производила короткий налёт на объект с целью захвата пленного…       В одном из оперативных документов 1-го мотопехотного полка, командир разведывательной роты полковник Йозеф Шмидт сообщал командованию 56-го немецкого танкового корпуса:       «C 19.09.41 г. дивизией предпринято 11 разведок. Потери: 3 убитых, 7 раненых, 2 пленных.       Причины потерь:       а) хорошо организованная система обороны противника как на переднем крае, так и в глубине;       б) высокая бдительность противника в результате деятельности собственной разведки;       в) хорошо пристрелянный заградительный огонь вражеской артиллерии;       г) очень ограниченное время для подготовки.       Командование дивизии CC «Великая Германия» следующим образом характеризовало действия своей разведки:       «Ввиду сильно укрепленного фронта обороны и сплошного массированного прицельного огня русских ведение разведки большими группами не дает результата. Необходимо перейти к ведению разведки одним-двумя отделениями при поддержке сильного огня. Действиям разведывательных групп должна предшествовать тщательная подготовка. Каждый пехотный полк должен представлять к 18-и часам в штаб дивизии сведения о результатах работы разведывательных групп».

«Пушкинский район, село вблизи Ленинграда, дивизия СС «Тотенкопф», 56-й танковый корпус, 16-я армия Вермахта, 1-я разведывательная рота» 20 сентября 1941 года.

      Я бегу по пустынным улицам и не знаю, что случится быстрее: я упаду, или в меня войдёт свинцовая пуля? Я бежал, не разбирая дороги, не чувствуя усталости; бежал изо всех сил, потому что знал, что за моей спиной в нескольких метрах движутся несколько советских солдат.       Можно было бы крепко потереть под левой ключицей, бережно прислушиваясь к сердцу… Вдохнуть и снова не понять: то ли не хватает воздуха, то ли его слишком много, что даже сердце распухает, давит и скребётся о ребро. Я резко свернул за землянку и, пробежав несколькими неизвестными путями, притаился возле подорванной лачуги, присаживаясь под деревянной стенкой между домами.       Дальнейшее ожидание превратилось в пытку. Мои руки дрожали от пронизывающего ледяного осеннего ветра. Я почувствовал, что мне плохо; стало не хватать воздуха, на лбу выступила испарина, на грудную клетку, казалось, кто-то с силой давил.       Повсюду призрачная тишина. Фронт совершенно спокоен, за исключением вздымающихся вверх отдельных мерцающих вспышек, одиноко светивших белым, как мел, светом в поглощавшей все звуки туманной мгле.       Вдалеке я заметил сжавшегося в шинели радиосвязиста, который спешил и мы лишь перебросились друг с другом несколькими жестами, указывая на воронки в земле.       — «Будь осторожен, мы, должно быть, вблизи перекрёстка, затем ещё пятьдесят метров», — быстро передал я, тихо приподнимаясь на руках с пыльной земли, вытирая грязноватые струйки с мокрого лица.       — «Я пробирался через провода и траншеи коммуникаций. Всё чисто», — он кивнул, а после ползком пробирался сквозь пожелтевшую сухую траву, поправляя края разорванной шинели. — «Группа С передала, что они сменили радиопередатчик».       Я кивнул и облокотился спиной о мокрую стену, выругался про себя, закрыл глаза и попытался немного перевести дух.       — «Тяжкие мысли беспрестанно одолевают меня, и нет ничего удивительного в том, что я не сплю по ночам», — убеждал я сам себя. При этой мысли сердце мучительно сжалось.       — «Она убьёт ребёнка…», — от этой страшной мысли я почти забыл о своей ужасной измотанности и о страхе, терзавшем меня гораздо больше, чем усталость; в сознании прозвучали виноватые фразы. Моя жизнь, которую я тщетно пытался вспомнить, воплощалась в маленькие чёрно-белые обрывочные фрагменты, которые распадались мёртвым пеплом перед мысленным взором.

***

      Жижа противно хлюпала под ногами, ледяной дождь лился за ворот, зубы сводило судорогой. Всем своим телом он ощущал смертельный холод, который, казалось, по капле вытягивал из него тепло, а вместе с ним и жизнь. Перед внутренним взором возникла картина: тёмное, мрачное, нависшее тяжёлой могильной плитой, небо. Он сжал кулаки, и тут же волна ледяной испарины окатила тело липкой дрожью. Мокрые кусты скрывали промокшую шинель штандартенфюрера, трава неприятно скользила под сапогами. Тёмные глаза из-под нависшей каски пристально всматривались в плохо видимые фигуры мужчин, пальцы ловко передёрнули затвор винтовки.       — Здесь, вы, фашистские изверги, заставили арестованных выкопать могилы, подводили их к ямам и расстреливали из пистолетов в затылки! — послышалась русская речь откуда-то из тумана.       — Я всё могу объяснить. Выслушай меня! — отозвавшийся второй голос дрогнул на полуслове. Один из этих голосов — густой и чуть басовитый, говоривший на чистом русском. Может, ему просто показалось? Нет, не показалось. Глубокий звонкий голос, бьющий по нервам, кажется знакомым.       — Из-за таких, как ты, я потерял сестру и брата, которых замучили в плену! Им обоим отрубили сначала руки, потом ноги, затем выкололи глаза и только после этого расстреляли! — остановившись, юноша хотел упасть на колени не в силах говорить, чувствуя острую боль, пронизывающее его сердце. — Не подходи… — судорожным голосом выдавил советский солдат, подходившей к нему сероватой тени, вытягивая из кобуры пистолет. — Значит все эти посиделки у костра, школьные будни, всё это… всё это притворство?       Сухо щёлкнула взводящая курок пружина. Палец на курке напрягся.       — Игорь, дай мне сказать. — Серый туман рассеялся, перед солдатом, осторожно приподнимая руки вверх, показалось спокойное лицо Бьорна.       На прежде мрачном и неприветливом лице полковника теперь читалось искреннее удивление и что-то, напоминающее горькую радость.       — Я всегда считал тебя другом, но стоило тебе попасть на настоящую войну, как наружу вылез ты, продажная фашистская сука, готовая предать тех, кто тебе верил! — выдавил из себя Игорь, сквозь хлынувшие слёзы.       — Не вынуждай делать тебе больно. Игорь... — произнёс Бьорн, делая несколько шагов в сторону Игоря.       — Я сказал не подходи! — направленный пистолет задрожал в скользких руках солдата. — Нравится убивать тех, кто доверял тебе, предатель?! — лицо исказила гримаса боли, свободная рука вытерла остатки слёз. — Из-за тебя гибнут наши солдаты! — слова обрывались на полуслове, дыхание сбивалось с каждым произнесённым предложением. — Когда-нибудь вас приставят к стенке за ответом, — сухо проговорил он, целясь в грудь бывшему другу. — Но не сегодня. — Хлёсткий звук выстрела из пистолета.       Прицел. Точный выстрел.       Он упал без крика. Кровь брызнула на нависшего над ним в ужасе Бьорна, который схватился пальцами за окровавленную траву. Губы разбиты и оттянуты к дёснам, зубы переломаны. Один глаз закатился, вместо другого кровавая дыра. Из множественных рваных ран торчали осколки костей и обрывки сухожилий.       — Не говори мне, что я виноват. Первый стрелял он. Он убил бы тебя. — Холодный голос Йозефа громко прозвучал в безмолвной тишине, а после тяжёлый взгляд опустился на залитого кровью друга, который медленно вытирал лицо.       По неподвижности Бьорна можно подумать, что он не слышит, если бы его не выдавало судорожное подёргивание рта и пальцев крепко сжатых рук.       Бьорн зарыдал и обнял бездыханное тело, чувствуя, как он ещё содрогается. Остатки жизни покидали солдата и никто не мог ему помочь. Больше никто.       Он плакал, обнимая мёртвого Игоря, которого по-прежнему считал другом. Его сердце громко стучало, стремясь пробить ребра и выскочить наружу. Голова разрывалась от боли, а живот сводила ледяной судорогой. Он остался один. Почти один.       Потом слёзы кончились, и он лишь глухо стонал, продолжая обнимать убитого друга.       — Ты для него враг, немец, эсэсовец, ему неважно, кем ты был до этого. Он убьёт тебя, только потому, что ты перешёл на другую сторону. — Послышался громкий раскат грома. — Пойми, Бьорн, война меняет всех. Кого-то ломает, кого-то делает сильнее. Но затрагивает каждого. Этого не избежать. — По лицу струйками катились дождевые капли, чёрные волосы слиплись под тяжёлой каской. — Я поздно это понял, поэтому я здесь, чтобы что-то изменить.       — Ведь всё равно в конце жизни меня ждёт смерть, так зачем терпеть все эти муки, если можно окончить свой жизненный путь раньше? — Бьорн уже плохо различал лицо Йозефа сквозь хлынувшие слёзы, но твёрдо знал — вернее чувствовал всей душой — что он говорит правду.       — Иногда… лучше умереть, чтобы дать ответ на этот вопрос. Но некоторые лезут без очереди.       Вдалеке послышались русские голоса, и через некоторое время на рыхлую дорогу, раздвигая кустарники и ломая ветки, с криками и выстрелами выбежали двое заблудившихся солдат.       Выстрел. Сердце сдавила невыносимая боль.       Из-под век покатились слёзы, хотелось кричать, дёргаться, расцарапать лицо руками, вырвать свои глаза к чёрту, лишь бы избавиться от боли. Яростный крик страдания и боли, расколовший тишину. От него кровь застыла в жилах, и леденящий поток адреналина разогнал сердце до бешеного ритма. Мужчина жадно ловил воздух, рука его бессознательно тянулась открытой ране в животе, подбородок вздёргивался от подступающей крови.       Щелчок, и ещё щелчок. Резвые шаги и бледная тень Бьорна промелькнула в серой пелене.       — Санитаров и офицеров зовите! Это приказ! — Бьорн всё ещё продолжала кричать, глядя на Йозефа большими, обезумевшими от ужаса глазами. — Быстрее! Полковник ранен!       — Держись, друг, ты только не спи. Слышишь?! — Бьорн приподнял обмякшее тело Йозефа, укладывая на офицерские сумки, а после на подложенную снятую с себя шинель. — Быстрее позовите кого-нибудь, быстрее!       Полковник посмотрел на рваную огнестрельную рану в животе, боль на время притупилась, с отстранённостью он наблюдал, как с каждым падением алой капли из него постепенно уходит жизнь. И дело было даже не в крови, хотя её вытекло достаточно — она пропитала китель и шинель. Кровь и жизнь — не всегда одно и то же. С жизнью, как он думал, всё обстояло гораздо безнадежнее. Каждую секунду она бесследно вытекала из тела; казалось, неведомо откуда, она поступала с каждым новым хриплым вдохом. Теперь ему перекрыли кислород, а после снова давали дышать свежим воздухом.       Но умирающий мужчина, чувствовалось, не готовился к встрече ни с Иисусом, ни с дьяволом. Ему незачем было готовится, потому что для этого не было времени, да и простого смысла. Оставшиеся минуты он хотел потратить на смирение с нелепостью смерти. Фраза «все там будем» уравнивала гениев и идиотов, героев и подлецов, святых и мерзавцев. Теперь же он ощущал невероятную горечь оттого, что поддался на примитивную уловку природы, позволил сердцу взять верх над разумом. А сердце мужчины находится известно где…       Он любил женщину и ещё не родившегося ребёнка из-за которых умирал, но это ничего не меняло. Значит, любовь была силой, которая убивает и, тем более, следовало держаться от неё подальше. Как говорилось в одном из пунктов разведчика: «Никаких семейных отношений». Он забыл об осторожности и поплатился за свою глупость.       Сейчас, когда в его теле оставалось всё меньше крови, любовь сделалась чем-то далеким, почти забытым и утраченным, как звездное небо детства — то небо, которое еще внушало трепет перед бесконечностью и вечностью.       Он с трудом отнял руку, которой зажимал рану. Холодная и тяжёлая рука опустилась в кровавую лужу. Он смотрел на свою багровую ладонь. К пальцам прилипли какие-то обрывки бумажек, тоже залитые кровью — цвета флагов, страсти, искусанных губ, ночного отчаяния…       Самое смешное, что судьба его не обманула. Он ведь и не ждал от неё невозможных подарков, был доволен тем, что имел и готовился к худшему.       Осталось самое трудное: умереть без сожалений, без ненависти и презрения к себе. Тут не помогут никакие красоты творения, ни чья-то благодарность, ни собственная сила воли. Когда все вокруг заволакивает тьма, красота исчезает, как всякая иллюзия, сотканная из времени и надежды.       Кромешная темнота, а после прохлада. Оказалось, в ней нет ничего приятного, только безропотная тишина.

***

      — Когда он был ранен? — проговорил ровный и холодный голос.       — Недавно, примерно тридцать минут назад! Герр Кернер, я могу сдать кровь, у нас одинаковая группа! — надрывался взволнованный голос.       Врач приподнял левую руку мужчины, выше локтя, с внутренней стороны плеча, зеленоватым цветом была выполнена готическая буква «В»*.       — Герр Кауфер, можно приступать к гемотрансфузии**…