Последний выстрел офицера

Кровавым росчерком судьбы* Он подписал приказ надменно, И разразились небеса, Сдирая силы откровенно. Теперь отыграна его судьба, Но хор преисподней вечен в нём, И ни к чему здесь эти речи… В плену терновом он навечно.

      Тело моё затекло, трудно дышать, стук часов набегает волнами: то ударяет молотом, то отходит далеко — почти не слышно. Кромешная тишина, только часы стучат. Я почувствовал обжигающий холод и вместе с ним некоторое облегчение. Чьи-то сильные шершавые пальцы резко и безжалостно сдавили шею, а после переместились к тонкой коже над пульсирующей синей жилкой, постепенно ограничивая доступ к такому сейчас нужному кислороду. Несколько раз я рвался возразить, протестовать, что-то объяснить, но каждый раз, как только я открывал рот, в горле возникал ком, становилось трудно дышать, и я словно рыба глотал воздух, не в силах что-либо произнести.       Высокий и худой, с крючковатым орлиным носом, выступающими скулами, а под изогнутыми бровями посвёркивали живым блеском глубоко запавшие тёмные янтарные глаза. Спустя мгновение в спину мне что-то ударило, толкнув вперёд, внутренности взорвались болью, от которой потемнело в глазах. Из глаз хлынули горячие слёзы, я почувствовал ледяное и обжигающее лезвие пронизывающее меня равнодушным остриём металла, медленно и мучительно разрывающее оголившуюся плоть. Я стиснул зубы, едва не закричав от жгучей боли, а после прорывающийся сквозь пелену сознания настойчивый звонок телефона и собственный глухой крик заставил меня проснуться. Я судорожно провел ладонями по холодному дереву письменного стола.       Я трясущимися руками стёр со лба мгновенно проступивший холодный пот и в ужасе оглянулся по углам душного кабинета. Кажется, я пролежал здесь всю ночь отходя от лёгкого похмелья и шумного застолья с начальниками отделов и генерал-лейтенантом полиции Генрихом Мюллером. Сердце теперь билось где-то в горле, я задышал медленно, ровно и глубоко, пока телефон разрывался от громкого и навязчивого звонка. Поскольку бессонница уходила корнями в ночные кошмары, от которых я просыпался в холодном поту, не спать в тёмное время суток было даже удобно, однако не в этот раз.       — Отдел IV E, рейхскриминальдиректор Йозеф Шмидт. Я вас слушаю. — беспечным голосом произнёс я, стараясь не показывать вдруг накатившую сонливость, сдерживая порыв глубоко зевнуть.       — Но это же верх бесстыдства! Он грязный изменник, он свинья! Я мог ждать удара в спину от подчинённых, но Кауфер! Где Шмидт?! Позовите полковника, быстрее! Пусть он расскажет мне об измене Кауфера, глядя в глаза! Он посланник при ставке, ему должно быть это известно! Вы, свиньи, ничего не выиграете от того, что Фюрер мёртв! Этот подлец скрывал от меня правду, мерзкий сластолюбец, скоро сделает мёртвую петлю на виселице! Я отомщу гнусным предателям! Доставить его сюда! Доставьте его немедленно! — послышались приглушённые расстоянием крики сквозь лаковую трубку телефона, только лишь астматическое дыхание выдавало секретаря Клауса Розенберга, с которым я успел завести дружбу, что помогало мне получать от него информацию обо всех изменениях в отделе группенфюрера. Тяжёлая дверь, подхваченная сквозняком, с оглушительным хлопком ударилась о стену.       — Йозеф, он всё утро кричал на офицеров. Я думал, его покрасневшее лицо вот-вот лопнет, но он находил всё новые и новые изощрённые ругательства. — испуганно понизив голос, проронил секретарь. — Всё Гестапо стоит на ушах. Приказа от высших чинов не было, но народ уже в панике, по радио ещё не передавали новости о состоянии Гитлера после покушения.       — Что? Что за чушь ты говоришь? — через мгновение судорожная гримаса исказила моё лицо, предательский комок поднялся в моём горле, сбив дыхание и едва не отворив дорогу безудержной, лишающей силы и воли панике. — Сколько прошло времени с момента покушения? — холодный, расчётливый ум скоро снова вступил в свои права. — «Следует ли поднимать шум, производить расследование, начинать розыск? Нет, этого не может быть…» — в голове помутилось, я выключил тихо играющее утреннее радио, наступила тишина, каждый шорох и звук настораживали. Выпил я всё-таки лишнего. — Фриц, это должно быть какая-то ошибка, ты какой-то бред несёшь, приятель. — произнёс я, всматриваясь в начищенное зеркало на стене. — Банкет, опрокинутый бокал Мюллера со шнапсом, тосты во славу Фридриха Великого и Фюрера… — на щеке виднелся яркий отпечаток красной губной помады, полученный от продажной жены одного из офицеров, который я быстро стёр небольшим платком из наружного кармана кителя. — Пусть известие о покушении придёт со стороны, такому больше веры, неужели не ясно? — сердце заныло с тревожной обречённостью, заколотилось с перебоями. — Высшая сладость сплетни в том и состоит, что она приходит от чужих… — сердце надрывается, а на ум время от времени приходит тяжёлая мысль: «Что-то не так с нами, какая-то несуразица происходит вокруг».       — С прискорбием сообщаю, что герр Йозеф Фогель, известный коммерсант и меценат, скончался при диверсии. — прозвучал бесплотный голос. Издали доносились голоса, металлические лязги и прерывистое гудение телеграфных аппаратов.       — Что произошло этой ночью, мне поведали только с утра и то намёками, и после того, как я восстановил весь этот драматичный спектакль в своей голове. — тревожно проговорил Фриц. — Тревогу в самом деле подняли поздно ночью, но не вызывает сомнения, что покушение произошло именно в точное время, указанное в одной записке, которую выдал один из диверсантов. — с сомнением в голосе отозвался секретарь после недолгой паузы. — Несколько раз я слышал ужасно громкие взрывы — не самое приятное ощущение. — он говорил прерывистым, дрожащим голосом. — Чуть позже глухой и противный удар о железо, звон и хруст стекла, затем — громкие крики. Суть подоплёки покушения и что за этим стоит, руководство обещало доложить после расследования. — его голос прозвучал взволнованно и от волнения как-то слишком громко.

«Гестапо, отдел IV B 1 (политические церковные деятели/католики), кабинет 196» 26 декабря 1941 года.

      Пространство оказалось окутано мраком. Мир рушился на глазах, он разваливался на части, погружаясь в преисподнюю. В такой момент меньше всего на свете хотелось видеть омерзительное лицо Розенберга; хотелось быть где угодно, но не в этом богом проклятом месте.       — Заходи, садись, угощайся… — выпалил Розенберг, развалившись в небрежной позе за рабочим столом, как только я оказался на пороге кабинета. Дьявольский гнев исказил его морщинистое лицо, густые брови свелись к переносице, а янтарные глаза потемнели в хищном безумии.       Я прошёл к столу, сжимая за спиной кулаки, предчувствуя наш дальнейший разговор. Ненависть и неконтролируемая боль дрожью отзывались в груди. Единственное, о чём я всё ещё мог связно думать, это Кауфер. Если бы всё можно было изменить…       — Предатели! Подлые негодяи! Изменники и мерзавцы! — с отчаянием вскричал Розенберг. Ветер, сопровождаемый снегом и градом из окна, сделался ещё свирепее, с чрезвычайно сильными порывами. Два карандаша со стола полетели на пол, а вместе с ними ручка и записная книжка солидных размеров.       — Проклятый ветер! — нервно воскликнул мужчина, размахивая руками. — Я во что бы то ни стало узнаю, кто стоит за этим покушением… — его голос стал тише, но в нём отчетливо слышалась всё та же непоколебимая убеждённость. Палящий взгляд свирепых тёмных глаз будто проглядывал меня насквозь. Подозрение и гнев — всё, что было в них видно.       Розенберг наклонился над столешницей и принялся нервно жестикулировать руками:       — Ты ведь знаешь, мы, Шмидт, люди, двигающие будущее Германии, оно должно существовать без врагов великого Фюрера. Впереди главная цель — достижение мирового господства тысячелетнего Рейха! Предлагаю выпить за нашего любимого Фюрера и его неизбежную победу! Хайль Гитлер! — он поднял бокал вина в сторону приоткрытого окна, посмотрел на солнечный свет сквозь кроваво-алую жидкость, а после осушил его.       — Хайль Гитлер! — я залпом осушил бокал, наблюдая за перьевой ручкой быстро подписывающей различные бумаги.       — Не проходит и дня, чтобы новые неприятности не смущали нас, мы окружены такими подлыми тварями — всё так нам противоречит… — с притворной тоской произнёс я. Взгляд Розенберга «сверкнул» в мою сторону, внутренняя злоба словно сочилась из него, пальцы подрагивали, а на лице застыло напряжение.       — Герр Розенберг, позвольте полюбопытствовать, чьи это списки?       — Списки диверсантов, под которыми вы должны поставить подписи, ничего личного, обычная процедура. — равнодушно проговорил он, протягивая небольшие стопки бумаг и ручку.       Взгляд остановился на первом документе, и где-то в животе ёкнуло, словно я проглотил камень. Фамилия друга оказалась выделена крупным шрифтом, словно специально, чтобы я мог сразу её увидеть. У Розенберга получилось застать меня врасплох.       В кабинете повисла напряжённая тишина, а воздух, будто стал горячим и невыносимым. К горлу подступила тошнота, в одночасье показалось, что вкус дорого напитка стал омерзителен. Я на долю секунды опустил веки и выдохнул с огромным трудом.       Отчаянно стараясь унять дрожь в руках, я быстро подписал документы и, налив полный бокал вина, осушил его несколькими большими глотками. Звуки с этого момента слышались приглушённо, словно меня окунули в таз с водой; сердце забилось в горле.       Розенберг с удовлетворённым оскалом откинулся на спинку стула, наблюдая за мной, а у меня в очередной раз возникло желание вцепиться ему в глотку. Этот человек был невыносим не только по характеру, но и по своей природе. Казалось, единственное, что он делал профессионально и по «доброте» душевной — это грязная работа в Гестапо.       — Вы, должно быть, уже в курсе, что сегодняшнее утро всколыхнуло весь Берлин. — вдруг произнёс он. — Банда трусливых предателей Родины совершила покушение на Фюрера! Но удивительно то, что среди этих грязных тварей затесался ваш поганый дружок… Что вы на это скажите?       Я проглотил ком в горле, с трудом посмотрев в его почерневшие от гнева глаза.       — А что вы хотите от меня услышать?       — Не говорите, что не знали об этом!       — Герр Розенберг, если он был моим другом, это ещё не значит, что…       — Кого вы пытаетесь обмануть?! — прокричал он, с силой ударив кулаком по столу. Его злоба всплеском вырвалась наружу.       Я выдержал недолгую паузу, посмотрев на него, потом поднялся со стула и медленно подошёл к окну, взглянув на улицу, охваченную бурными порывами северного ветра. Пушистый снег заметал все следы, покрывал крыши домов и склоны мягким белоснежным одеялом, переливался красноватым оттенком от заходящего за горизонт солнца. Люди неспешно бежали по заснеженному лабиринту улиц, как шахматные фигуры по доске в руках гроссмейстера. Обычные пешки без голосов, как и я...       — Знаете, герр Розенберг, ваши подозрения похожи на хроническую паранойю. — равнодушно произнёс я, доставая из внутреннего кармана кителя сигарету и зажигалку. — Такому уважаемому человеку как вы, не пристало разбрасываться ложными обвинениями в адрес коллег…       — Вы имели дружеские отношения с этим мерзким ублюдком долгое время, а теперь хотите сказать, что не были замешаны в этом подлом деле?!       — Именно это я и пытаюсь вам объяснить. — я закурил, опуская веки и наслаждаясь крепким вкусом табака.       — Не думайте, что этот мерзкий поганец такой же увёртливый как и вы! — зубы мужчины заскрипели от гнева. — После того, как я поработаю над ним, из его рта вылетит информация, которая может положить вас рядом с ним в могилу!       Я обернулся в сторону Розенберга, «прожигающего» меня озлобленным взглядом и сделал шаг вперёд:       — О чём вы? Я возмущён не меньше! — раздражённо произнёс я, подойдя ближе к столу. — Если вы по какой-то причине решили, что я содействовал моему бывшему другу, то без доказательств моей причастности вам светят угрызения совести и участие в ложном обвинении.       — Вы же знаете, одно моё слово Мюллеру и вам перережут глотку, несмотря на все ваши заслуги перед Германией! — вскричал он в яростном негодовании, а после резко вскочил со стула, который в ответ неприятно скрипнул.       — И почему мне кажется, что герр Мюллер не примет ваших бездоказательных слов?       — Можете и дальше прикидываться дураком, но меня вы точно не обведёте вокруг пальца! Буду с вами откровенен, Шмидт, вы ничем не лучше вашего трусливого дружка! По вашему взгляду видно, как задевает вас эта ситуация! Вы были уведомлены обо всём, что собирались сделать эти ублюдки!       — Увлекательно, но давайте обойдёмся без взаимных оскорблений. Вы очень плохо думаете о людях, если считаете, что они равны вам. — проговорил я с очевидной иронией в голосе и поднёс сигарету к губам. Глаза заметили настороженный взгляд исподлобья карих пытливых глаз Розенберга.       — Напоминайте себе каждый день, что вы тут только потому, что я сохранил вам жизнь, хотя вы должны были сейчас висеть в петле вместе со своей мамашей, бесстыдной шлюхой! — яростным гневом сверкнули глаза группенфюрера, в мгновение ставшие стальными. — Я убиваю, и мне за это платят… — прошипел он, прищурившись.       До слуха донёсся отдалённый топот тяжёлых сапог по деревянным половицам в коридоре.       — На вашем месте, я бы попридержал язык, ведь не мне вам напоминать, что вы делали вчера ночью с молодой еврейкой в камере. Заместитель рейхсфюрера будет, несомненно, рад этому известию, когда в письменном виде получит мою докладную.       — Молчать! — рявкнул Розенберг, утратив последние остатки сдержанности, он резко стукнул кулаком по столу, выругавшись. — Всё что произошло в этом кабинете не должно коснуться чьих-либо ушей!       Громкий и настойчивый стук в дверь прервал его слова, а после послышался звон железных ключей, щелчок замка которого напомнил звук передёргиваемого затвора. Дверь слегка приоткрылась, и в кабинет вошла молодая девушка.       — Buon giorno Papa!** — произнесла она звонким голосом, с шумом захлопывая дверь.       Меня передёрнуло. Какая-то невидимая сила толкнула в грудь, заставляя отступить на шаг назад в полной растерянности. Глаза широко распахнулись, а рот приоткрылся в немом изумлении. На долю секунды даже подумалось, что эти слова, произнесённые на итальянском языке, лишь послышались мне, ведь я никак не мог пропустить столь важную для разведки информацию, — у Клауса Розенберга не было детей, и данные проверялись несколько раз! Но если в последнее время разум мог меня настолько подвести, то глаза никогда не обманывали. Я отчётливо видел, как незнакомка подошла к группенфюреру и поцеловала его в щеку, именно так, как целуют своих родителей дети.       Мой взгляд оценивающе скользнул по ней. Невысокая стройная девушка лет двадцати, красота которой могла сравниться лишь с необузданной дикой природой, излучала девичью уверенность и гордость, присущую далеко не аристократичным скромницам. Она точно не была похожа на тех девушек, которых я встречал раньше.       В ней проглядывалась на удивление редкая экзотика, которую можно было встретить за пределами Рейха, а лицо отличалось правильностью пропорций; выразительные карие глаза, во взгляде которых проглядывалась мудрость, не свойственная юным девицам, тонкий прямой нос, пухлые губы с аккуратной симметрией и маленький подбородок с едва видной ямочкой посередине. Длинные темно-каштановые волосы были небрежно заплетены в две толстые косы, выглядывающие из-под коричневого шерстяного берета, съехавшего на бок.       По форме, что была на ней надета, не трудно было догадаться, что она состояла в «Союзе немецких девушек», а именно в подразделении «Вера и красота». Коричневая куртка с двумя карманами и нарукавными нашивками была надета на белую обтягивающую блузку, элегантный чёрный галстук с кожаной заколкой и классическая тёмно-синяя юбка ниже колен. Единственное, что противоречило правилам этой гитлеровской женской школы, — шелковые чулки, обтягивающие стройные ноги и, на удивление, мужские чёрные ботинки, вместо обычных женских туфель без каблука, которые обычно носили эти юные школьницы. В изящных пальцах она держала коричневый портфель из которого стремились выпасть художественные тюбики с краской и несколько выглядывающих кисточек.       — Я обо всём договорилась с Марком, он подвезёт нас к Шёнхаузер-алле, его машина ждёт нас возле главного входа, он просил, чтобы мы не заставляли его долго ждать, — в равнодушном голосе девушки звучала печаль, руки выпачканные красками быстро складывали художественные кисточки с разноцветными тюбиками в толстый портфель.       — Что себе позволяет этот наглый гусь?! — Розенберг недовольно махнул рукой. — Я вообще-то плачу ему за это! Где видано, чтобы работники так разговаривали с начальством?!       — Ну, да, ну, да, папа, — девушка равнодушно покачала головой и бросила в мою сторону короткий взгляд. Тёмные глаза с высокомерием прошлись по мне снизу вверх, и я недоумённо вскинул бровь, посмотрев на неё.       — Я не увольняю этого наглеца только потому, что ты с ним общаешься!       — Лучше скажи, когда я могу перестать ходить в эту школу? Я не хочу там быть. — девушка недовольно насупила нос, а её тонкие пальцы принялись нервно наматывать выбившуюся из причёски прядь волос.       — Об этом даже не может идти речи! — воскликнул Розенберг. — Я запрещаю говорить тебе об этом, Даниэлла! Партия заботится обо всех нас. Она учит нас хранить единство и чистоту нашей нации. Твоя задача подчиняться и верить в нашу скорую победу, а не разводить здесь бессмысленные разговоры!       — Верить в победу… — повторила она за отцом и нахмурилась. — Меня это не касается.       Её недовольство смутило меня больше прежнего. Я в полном недоумении глядел на девчонку и не мог понять, правда ли то, что сейчас происходит? Почему дочь группенфюрера была против гитлеровской школы? И откуда вообще у Розенберга взялась дочь?! Я начал теряться в догадках. Что-то в моей работе явно было упущено…       — Не смей так говорить! Нас всех это касается! Тема закрыта!       — Нет уж, эта тема точно не закрыта. — пробубнила она, скрестив руки на груди.       Не в силах больше это слушать, я тряхнул головой, отгоняя все лишние мысли подальше.       — Извините, что прерываю ваш столь важный разговор, но герр Розенберг, для чего вы меня вызывали? — вмешался я.       — А вы не встревайте в наш столь важный разговор! — вдруг возмутилась девчонка, сверкнув в мою сторону недовольным взглядом. Вздёрнув нос, она с поразительной наглостью глядела на меня снизу вверх, словно озлобленный котёнок. Эта маленькая девчонка в одночасье выбила меня из колеи, и я даже не знал, что на это ответить. Брови медленно изогнулись в изумлении и непонимании.       — Сейчас узнаете, Шмидт, зачем я вас вызвал, — сказал Розенберг и двинулся к выходу кабинета. — Следуйте за мной. Даниэлла, жди меня в коридоре!

«Гестапо, коридор А1, тюремная камера 145» 26 декабря 1941 года.

      Я уже давно научился терпеть смотря на боль других, стискивая кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя на них отпечатки. И я с радостью бы отдал музыку и голоса моих друзей за полную тишину, лишь бы до конца жизни больше не слышать человеческих криков боли и ужаса. Омерзительное беспристрастное лицо Розенберга. Всё это напоминает сцену из дешёвого спектакля, и глухая злость поднимается у меня внутри. Стараюсь подавить её, потому что это уже не имеет смысла, но мне все же надо понять кое-что. Голова тряслась, губы дрожали. Смерть, которая казалась вероятной, но пока еще отдалённой, вдруг приблизилась, заглянула в глаза. Потом опять будет мерзкое чувство, и пройдёт не одна неделя, пока перекошенные от боли лица, остановившиеся глаза мёртвых и дикие крики забудутся настолько, чтобы не мешали спать.       Он хрипел, извивался, топал босыми ногами, слёзы текли по его обезображенному диким оскалом лицу, заливались, жгучие и солёные, в огромный рот, пузырились возле распухших и вспоротых губ. Сжавшись в комок и прикрывая голову руками, Бьорн лежал на полу, окрашенном красными пятнами крови. Его одежда изорвалась, рубашка перепачканная запёкшейся кровью выбивалась сквозь разорванную ткань кителя, кое-где ещё сочилась кровь, щека превратились в сплошной кровоподтёк, рука болталась как плеть, кандалы удерживались на нем только силой господнего промысла. Его кожа была настолько бледной и тонкой, что даже при тусклом свете на ней хорошо просматривались впалые кости.       Действительность, подобно ножу, застрявшему в груди, причиняла нестерпимую боль. Мне хотелось закрыть глаза, хотелось убежать куда-нибудь далеко, чтобы хоть на мгновение забыть этот ужас, что я уже не в силах был бороться с собой. Голова раскалывалась на части, мысли путались. Злоба и ярость душили меня. Какое-то необъяснимое состояние овладело мною. Углубляясь в самого себя, я перестал контролировать происходящее, как будто всё происходило не со мной, а с кем-то другим, а я просто оказался невольным наблюдателем, которому уже давно хочется уйти с этого представления. Состояние было таким мерзким, что хотелось покончить с собой, чтобы прекратить, наконец, эту страшную пытку.       Подступили невольные горячие слёзы и я тихонько прошептал глубоко в мыслях:       «Всё не может так глупо закончится… Мы не могли так ошибиться…»       Хотелось избавиться боли, которая вгрызалась острыми когтями в мою душу. Я никогда не испытывал подобного, казалось что меня уже невозможно чем-то ранить, и чем отчётливее я говорил это себе, тем больнее отзывалось сердце.       — Приведите его в чувство, герр Фёрстнер. — проговорил Розенберг, грубо переворачивая носком сапога обмякшее тело. — Что стало известно от остальных показаний диверсантов? Общественность всколыхнулась утренними новостями, а нам ещё весь день нужно продержаться на работе под шапкой личного представителя Гиммлера… — недовольно проворчал Розенберг, вытаскивая сигарету из внутреннего кармана кителя.       — Известно не много, но из всего что каждый из них рассказал, я выделил лишь одно верное утверждение — никто из них не является главным заговорщиком, а мы имеем дело с целой масштабной, хоть и неудавшейся работой какой-то группы. Я перебрал сотни вариантов — и логичных, и самых абсурдных в отделе прослушки на аппарате. Каждый из диверсантов рассказал свою версию событий покушения, состав подозреваемых, напарников, однако… — замялся названый Фёрстнером, поправляя рыжеватые волосы. — Нам нужны их подписи, надеюсь вы понимаете о чём я говорю, герр Розенберг? — он произнёс это с такой притворной улыбкой, что мне стал совершенно очевиден его намёк на уже давно поставленные подписи под фамилиями других заключённых.       Система росписей ничем не отличалась от такого привычного суда без следствия, пленнику помогали развязать рот, а он дрожащими от страха руками подписывал себе собственный смертный приговор, оставляя фамилию под уже готовой подписью несуществующего следователя, а после оставшаяся в живых семья получала короткое письменное известие: «Отдал жизнь за Фюрера и Рейх».       — Будьте проще Фёрстнер, мы ведь оба знаем, что бумаги давно подписаны специальным трибуналом СС, а нам лишь только нужно заставить их быстрее признаться. — прошептал Клаус. — Можно сказать, мы для них своего рода инквизиция, как для еретиков. Мы работаем в благих целях, мой друг… — ухмыльнулся группенфюрер, поднося золотистую зажигалку к сигарете, раскуривая. — А что насчёт ваших предположений, ведь вы уже с самого утра допрашиваете как стожильный?       — У меня нет однозначного ответа, герр Розенберг. Гиммлер и Мюллер не стали докладывать Гитлеру о том, что в Люфтваффе уже долгие годы работал советский агент, ведь Абвер по их мнению никогда не ошибается.       — А что вы скажете про сам план покушения? — спросил Розенберг, наклоняясь к дрожащему от холода Бьорну, который тщетно попытался отползти.       — Планировалось использовать танковую и авиадесантную дивизии. Однако эти части по приказу шефа генштаба Гальдера были в срочном порядке переброшены на Восточный фронт и в скором времени разбиты. Путч не состоялся по установленному плану и был произведён на месте.       На миг прикрыв глаза, и сейчас, одержав победу над своим вымышленным противником, с которым как будто заключил пари, я сдерживаю слёзы и борюсь с чувством одиночества. Оно отдаётся эхом у меня в голове, то и дело заглушая музыку, что звучит у меня в ушах, а к горлу подкатил мерзкий, но уже давно привычный комок тошноты. Я испугался мыслей с непривычки. Кажется я медленно схожу с ума, ведь как тогда можно объяснить этот беспредел в моей голове? Я старался не думать об этом дне, всеми силами отсчитывал время, делал всё возможное, чтобы уберечь его от этой кошмарной участи, а сейчас я вижу перед собой окровавленное сжавшееся от боли тело.       Бьорн медленно повернул голову в мою сторону. Кривая улыбка заиграла на разбитых губах, в зелёных глазах блеснули слёзы. Казалось будто я мог читать его мысли, но одного всё же я не мог понять до сих пор, почему так просто он решил сдаться? Что-то закралось глубоко внутрь меня. То, что когда-то не спасло моего бывшего напарника от смерти под пулями, то что сейчас погубило моего друга, то что преследует меня до сих пор — страх. Это кошмарно, неисцелимо.       «Я больше не могу это выносить…» — от одной этой мысли по телу пробежали мурашки, и снова захолодело под сердцем, там, где притаилась давно затянувшаяся рана, словно я опять расчесал её до крови, и закрутились в голове слова, которые никогда не были сказаны.       — Почему же вы так немцев не любите? — поинтересовался Розенберг, прервав мои мысли.       — Вы постоянно воюете, а если не воюете, то обязательно что-то с кем-то делите. — как можно громче проговорил Бьорн, сквозь отрывистый кашель.       — Знаете, Кауфер, я восхищаюсь вами. — Клаус грузно опустился на рядом стоящий стул, вытирая рукавом выступивший на лице пот. — Так блестяще избавиться от улик, когда я уже считал, что они у нас в кармане… Великолепно. Просто фантастика. Вы за один день спустили псу под хвост несколько лет нашей оперативной работы. А я, каюсь, имея дело с разными методами информации, уже давно списал сигареты с записками на свалку истории. Да, поторопился, признаю. А как вы дрались, хотя понимали, что шансов вырваться у вас нет. Вы очень достойный противник. — Розенберг помолчал, пустив колечко дыма. — Я ценю вашу стойкость, Бьорн. Не сдали никого из своих людей. Только не говорите, что вы работали один, не поверю. Я лично уверен, что вы — часть настоящей паутины, опутавшей весь Берлин. Возможно, очень важная её часть, но только часть. Собираетесь и дальше молчать? — с насмешкой в голосе продолжал он и после короткой паузы тихо добавил. — Да, ваша уверенность в себе впечатляет. Вы даже не признались, на какую страну работаете. Похвально. Но я думаю, что вы передавали сведения русским. Стеллаж в отделе разведки, который вы успели обчистить после покушения, содержал документы, которые представляют интерес прежде всего для них, там одни планы и распоряжения касательно русских территорий. Хотя и Швейцария нашла бы в этих документах немало полезного для себя и даже, возможно, использовала бы эту информацию с гораздо большей эффективностью, но она сохраняет нейтралитет, а мы получаем финансовую помощь и транспортный коридор через Альпы. Так как? Скажите, для кого из них вы так старались? Или будете продолжать упорствовать в молчании? — холодный пронзительный взгляд, надменная речь, постоянное брезгливое выражение.       — Тогда вы должны знать, что я ничего вам не скажу… — судорожно прохрипел Бьорн, поднимая окровавленную голову, злобный взгляд с немой яростью сверкнул в сторону Розенберга. Группенфюрер наклонился и ухмыльнулся к стоящему рядом Фёрстнеру. Последовал удар в живот, а после долгий протяжный стон, который вырвался из полусогнутого тела. Густой струёй кровь брызнула прямо на серую ткань кителя группенфюрера, а после послышался тихий неразборчивый шёпот и самодовольная улыбка разбитых губ.       — Полегче Фёрстнер, приказа не было! — с ненавистью процедил сквозь зубы Розенберг, выбрасывая окурок.       — Вот гнида… — с гневом прошипел Розенберг, мерзко рассматривая обагрённую часть кителя, алое пятно блестело на медалях. — Даже награды испачкал… — проговорил он, нервно бегая глазами по железным инструментам, пока его беглый взгляд не остановился на тонком шпицрутене***, а после группенфюрер развернулся к Фёрстнеру.       Переглянувшись, они весело сверкнули глазами и кивнули друг другу, оскалив зубы в безумной улыбке. В следующий момент Розенберг наклонился и разорвал остатки одежды на груди Бьорна, освобождая из железных оков затёкшие конечности. Но эта часть происходящего оказалась короткой и вскоре сильные руки Фёрстнера подвесили на верёвках почти полностью раздетого Бьорна над полом.       — Я знал вашего отца. — неожиданно спокойно заговорил Розенберг, проводя пальцами по хлысту. — Его звали Хайнрих Шмидт, если мне не изменяет память. Поразительно умный и расчётливый человек… — издевательски протянул он. — Был… — длинная гибкая плеть прошипела в воздухе, как змея, обвилась вокруг тела, так больно ужалив кожу, вырывая из жертвы дикий крик. Пока грязная тряпка не заткнула рот, превратив истошные вопли в истеричное мычание.       В горле тут же пересохло. Кровь бешено застучала в висках. Тоска, как тисками, схватила за сердце, заколотившееся от волнений.       — Позвольте поинтересоваться, зачем вам нужны мои откровения? Мне нечего вам сказать…       — Вам есть что рассказать, я более чем уверен в этом. — Розенберг внимательно посмотрел мне в глаза и чуть оскалился. — Но не мне судить вас…       — Твари… — прохрипел Бьорн по-русски, прикрывая глаза из которых потекли слёзы. Вся спина была высечена, кровавые полосы блестели на свету.       Я вздрогнул, до боли сжимая кулаки за спиной, пытаясь тем самым заглушить внутренний огонь, который ещё немного и вырвется наружу. Боль и непонимание от дикой навязчивой мысли о скорой смерти. Но я не мог. Не мог. При мысли об этом мне хотелось кричать от гнева, отчаяния и жалости к самому себе. Следующие шесть лет я работал на благо разведки на страны мира, а это оказалась жалкой неудавшейся попыткой борьбы против общей тюрьмы.       — Шмидт, идите сюда. — нетерпеливым взмахом руки подозвал меня группенфюрер, придерживая Бьорна, пока Фёрстнер привязывал Бьорна кожаными ремнями к стулу. — Придержите его лоб, другой рукой удерживайте подбородок или шею. — он раздвинул узкие губы в брезгливой усмешке. — Сейчас мы его проучим… — усмехнулся Клаус, хватаясь за рукоятку, вытаскивая из печи железный штырь, который ярко сверкнул докрасна раскалённым наконечником свастики.       Разорванная в клочья рубашка Бьорна опустилась мокрой тряпкой на кровавый пол. Брови в страдальческой гримасе поднялись вверх, отчего весь лоб покрылся морщинами, тусклые зелёные глаза обречённо поднялись к верху, пока мои руки крепко не сжали его трясущуюся шею, сквозь которую бился учащённый пульс. Его дыхание было тяжёлым, плечи изредка подрагивали, а из груди время от времени вырывались сдавленные всхлипы.       На одно мгновение наши глаза встретились, и я сразу же отвёл взгляд, потому что видеть такую боль было непереносимо. Кстати, говорят, боль — как заразная болезнь — очень легко передается. Может быть, по этой причине люди не любят встречаться с человеческим горем, а тут оно хлестало через край, выплескиваясь из этих добрых и умных глаз. Я в бешенстве стиснул зубы — как невыносимо это: быть одновременно и беспомощным, и бесполезным. Бьорн бился в ужасных конвульсиях, мне еле удавалось сдавливать его плечи и шею. Выпученные глаза чуть ли не вываливались из орбит. Широко раскрытым перекошенным ртом он хватал воздух, хрипя и роняя кровавые слюни из-за разбитых губ.       «Что значит смерть и страдания такого ничтожного червяка, как я, в сравнении со столькими смертями и столькими страданиями?» — спросил себя я сам, сдерживая тошноту.       Раскалённое железо медленно выжгло кровавый знак на бледной коже груди, душераздирающие крики быстро стихли, оставляя хрипеть сорванное ранее горло и давать волю слезам, которые медленно покатились по щекам. Бесчувственное тело, содрогаясь в жутких конвульсиях, опустилось на мои руки, как фарфоровая кукла.       — Ну как у тебя с памятью? Лучше?! — издевательским тоном спросил Розенберг, приподнимая подбородок Бьорна, вынуждая смотреть на себя. В его зелёных глазах сверкнул тот испепеляющий огонь, который нередко заставлял съёживаться от страха сердца членов пыточной камеры. — На самом деле мне всё равно помнишь ты или не помнишь, кто ты и что ты сделал. Мне и Мюллеру нужна твоя подпись, которая поспособствует немедленному возобновлению карательного процесса. — в хищных глазах мелькнул страх и неуверенность. — Ты думаешь, что ты первый такой? Тут у каждого второго провалы в памяти… Мы сами можем написать как всё было, нам всё известно, всё доказано, а подпишешь, может не повесят тебя, а отправят в лагерь строить светлое будущее, искупишь свою вину ударным трудом, вернёшься домой к семье. — вкрадчиво продолжил он.       — Фёрстнер, продолжайте, а я со Шмидтом домой. — произнёс Розенберг, разворачиваясь к застывшему Фёрстнеру возле улыбающейся стенографистки. — У жены скоро день рождения, а мне ещё за подарком и цветами надо успеть заскочить. Только без особого рукоприкладства, прошу вас…       — Слушаюсь, герр Розенберг. — отрезал Фёрстнер. — Стало быть «Волчонок Гиммлера» приехал? Мюллер запретил покидать посты до поздней ночи.       — Надо же? — удивился Розенберг. — Я только что заходил к нему за разрешением, что и вам советую сделать.       Раздался короткий стук, железная дверь тяжело открылась, и показался невысокий светловолосый офицер, который неохотно прошёл внутрь.       — Герр Шмидт, вам назначена встреча с личным представителем Генриха Гиммлера — Карлом Фридрихом Отто Вольфом завтра в его личном кабинете на двенадцать часов дня. — бодро отрапортовал вошедший секретарь, протягивая белоснежный лист с распоряжением. — Он попросил не опаздывать. — более тихим голосом добавил он.       — А по какому случаю? — настороженно спросил я. — «Как же это дерзко жизнь может подкараулить в минуту слабости, чтобы добавить хорошего пинка» — я улыбнулся собственным мыслям, мимолётно просматривая содержание.       — Приказ Мюллера о внутреннем расследовании среди высших чинов в связи покушения на Фюрера от сегодняшнего утра слышали? — решительно спросил секретарь.       — Простите меня, но я всё утро не выходил из своего кабинета, а был занят особо важными делами, которые сейчас вы держите, кажется, вот тот третий документ я закончил писать несколько часов назад, а впрочем неважно. — проговорил я, закрывая за секретарём дверь. — «Станет ещё труднее работать» — я скривился от неприятного сжимающего чувства внутри.       — Вы не любите неожиданности, я заметил.       — Если вы ещё не заметили, здесь как на войне: даже самый отъявленный параноик сделает больше, чем забытый мертвец на поле надеявшийся только на приятные неожиданности… — спокойно произнёс я, посматривая на быстро мелькающие лампочки.       — Как вы поняли, я не любитель сюрпризов, а вот меня они часто находят и окружают каждый день. Хотя давайте посмотрим на это с другой стороны, это тишина, обыденная и размеренная жизнь… Разве это не отвратительно?       — В чём-то вы правы, герр Шмидт. — усмехнулся Розенберг, направляясь к выходу из подвала.

«Гестапо, отдел IV B 1, коридор, лестница»

      В угнетающей, напряжённой тишине я слышал, как лихорадочно стучит моё сердце. Все слова обесценились, упали на пол истёршимися ненужными монетками. Возвышенные надежды и лучезарные мечты тяжело умирали, жестоко опалённые войной. И осталось только то, что было больше и значительнее слов, то, что заставляло сердце биться, а глаза видеть. Это была невозможность остаться друг без друга даже на миг. В крепко сжатых пальцах оказались острые концы бумаг — лёгкая боль отрезвила, заставила взять себя в руки.       — Герр Шмидт, как вы относитесь к шумным застольям? — внезапно обратился Розенберг, держа руки за спиной. — Мне часто приходилось видеть вас на важных встречах. Вам посчастливилось даже быть в присутствии Фюрера… — он улыбнулся тонкой, хитрой улыбкой, шагая к широкой лестнице с мраморными ступеньками, холодными, неприглядными, без ковров.       Солнце пускало свои косые лучи сквозь огромное окно зала, заливая солнечными бликами мраморный пол. Снег падал большими хлопьями из серого низкого неба, словно из ниоткуда. Наступила такая тишина, что, кажется, можно было услышать, как снег падает на землю.       — Должно быть, вы чем-то отличились? — голос группенфюрера эхом отдался под высокими сводами. «Убийствами людей…» — боль в груди стала невыносимой, словно её разорвали, чтобы забрать у меня сердце.       — Совсем нет, не считая повышения по службе. — глухо ответил я, с трудом ступая на каждую ступеньку подошвой сапога.       — А говорите что ни чем. — усмехнулся Розенберг. — Полагаю вы не откажетесь от приглашения прийти на день рождения моей жены Елены Вайс, и посетить Гаупттор-Рейн-Ландгут в Шёнефельде через неделю, если я вышлю вам приглашение? Приходите не один, ведь я уверен, что у вас есть новая пассия. — на миг наши глаза встретились, и сила его взгляда пронзила меня насквозь, словно удар кинжала. Он хотел чтобы я пришёл, он не мог упустить очередного момента, чтобы не поиздеваться надо мной.       «Муж — черновик жены, который так легко променять на более чистый» — мой внутренний голос зазвучал насмешливо, с оттенком мучительной горечи, будто сама жизнь насмехалась надо мной, с каждым днём проверяя меня на прочность. Порой казалось, что я жажду смерти — свободы от боли в груди, страдания, безысходности. Тяжело дышать, на лёгкие давит невыносимый груз утраты и обиды на самого себя. Сколько мне ещё придётся это терпеть? Сколько я должен ждать от судьбы хотя бы каплю надежды на жизнь?       — Я с удовольствием приму ваше приглашение. — равнодушно проговорил я, заворачивая за угол по знакомому коридору.       — Премного благодарен вам, герр Шмидт. В конце концов нам нужно отдохнуть от этого нескончаемого потока бумажек! — воскликнул он, всматриваясь в табличку с номером коридора, а после тихо зашагал по пыльному ковру вперёд.       Мы, наконец, подошли к кабинету Розенберга, и все его слова вмиг стали неважными. Взгляд нашёл девчонку, сидящую на стуле напротив отцовского рабочего места.       Мечтательно накручивая прядь волос на палец, она повернула голову и встретила нас облегчённым взглядом, а точнее, своего отца. Как только её внимание переключилось на меня, брови нахмурились, а губы надулись, словно у ребёнка, у которого я отнял конфету.       Внутренняя боль, паника, отчаянный гнев, поколебались раздражением. Ко всему прочему, мне как раз не хватало стервозной дочурки человека, которого я готов был сжечь заживо… Руки, скреплённые за спиной в замок, крепко сжались в кулаки от захвативших эмоций, ногти до боли впились в кожу ладоней.       Я возненавидел себя в одночасье. Возненавидел за то, что не мог исправить ошибки, которые сейчас сказывались да судьбе дорогих мне людей. Я терял их… Терял из-за собственных амбиций. Я чувствовал всем нутром, что вокруг остаются люди, которые готовы бросить меня на растерзание кровавой системе Рейха.       — Папа? — девчонка удивлённо посмотрела на китель отца, который был изрядно забрызган кровью моего друга. — У тебя какая-то дрянь на одежде… Что это? — она указала пальцем на красные капли, впитавшиеся в ткань.       Розенберг растерянно замер, взглянув на одежду, и я заметил, как напряжённо зашевелились его острые скулы.       «Ну, давай, соври, ублюдок» — подумал я про себя, еле сдерживая раздражение и внутреннюю боль.       — Это всего лишь краски, моя принцесса. — быстро промямлил мужчина, нервно натянув улыбку.       — Надо же… — губы девчонки превратились в тонкую полоску, недоверчивый взгляд застыл на окровавленном кителе, а руки прижали к груди рюкзак с такой силой, что внутри него хрустнуло содержимое.       — Да, да, скоро у тебя появятся новые оттенки красного! Всё, не задавай больше вопросов! — рявкнул Розенберг, махнув рукой. — Жди здесь. — Отчеканил он и скрылся в своём кабинете, с силой захлопнув деревянную дверь.       Я выдохнул. Что-то внутри словно отпустило часть души, в голове снова заиграла какая-то мелодия. Она успокаивала. Я старался как можно лучше прислушаться к ней, раствориться в этом лёгком помутнении рассудка. Ноги шагнули к окну, ладони, сжатые в кулаки, застыли в карманах брюк.       «И что теперь?» — спросил я самого себя, вглядываясь в заснеженный горизонт Берлина. Эта удивительная зима подарила мне лучшее, что когда-либо было в моей жизни, и так же быстро отняла у меня это, и теперь я остался опустошённым, потерянным в собственном мире из нескончаемой боли и крови. Всей кожей я ощущал этот обрыв, к которому так быстро приблизился из-за собственных ошибок.       «Нужен допинг» — подумал я, вынимая трясущимися пальцами последнюю оставшуюся сигарету из внутреннего кармана кителя. Табак удивительным образом расслаблял нервы и на короткое время успокаивал раны. Это то, без чего мне нельзя было обходиться.       Я затянулся, да так сильно, что на пару секунд помутнело в глазах. Никотин медленно наполнил лёгкие, и это ощущение странным образом дурманило. Ещё затяжка. И ещё.       — Дымишь, как паровоз. — внезапно прозвучавший голос девчонки за спиной, прервав ход моих мыслей. Я обернулся. Обнимая рюкзак, она также сидела на стуле, и словно всё это время наблюдала за моими действиями с невольным выражением лица. Наглые тёмные глаза в очередной раз просканировали меня с ног до головы взглядом делового прокурора.       — Аллергия на табак? — сдержанно спросил я.       — Нет.       — Тогда в чём, собственно, дело?       — В том, что ты дымишь, как паровоз. Не дыми, ты не у себя дома! — властно выпалила она.       Я почувствовал, как у меня нервно задёргалось нижнее веко правого глаза.       Понадобилось несколько минут, чтобы переварить наглость этой юной особы. Она отвела взгляд в сторону и уставилась в окно, болтая ногой из стороны в сторону. Я недоумённо смотрел на неё некоторое время, даже не зная, как вести себя в такой ситуации, а потом сказал:       — Ну, простите за неудобство, ваше высочество.       — Ха-ха. Смешно. — с иронией произнесла она, всё также глядя в окно.       — Кажется, кого-то слишком разбаловали. — вырвалось у меня. Злость и раздражение, словно кошки, скребли в душе, норовя вырваться наружу.       — Неужели? — девушка сверкнула в мою сторону притворно удивлённым взглядом. — А мне кажется, что это не твоё дело.       — Моё, если вы, юная леди, обращаетесь ко мне. — резко ответил я, продолжив раскуривать сигарету. — Здесь нигде нет табличек о запрете на курение, так что, если вас что-то не устраивает, мы оба знаем, где выход.       — Вот и выйди. — огрызнулась девчонка, оголив ровные зубы в ядовитой насмешке.       Я опешил, и в этот момент чуть не подавился дымом. Эта особа словно специально завела диалог, чтобы можно было на ком-то сорваться…       — Вы мне нравитесь. Мне ещё никто не указывал на выход, особенно такой притворной грубостью, которую вы мне пытаетесь показать.       Девчонка неподдельно удивилась, и эта ситуация, кажется, её начала забавлять. Она скрестила руки на груди и слегка улыбнулась:       — Кажется, я задела ваше чрезмерное самолюбие, герр… — она задумалась на долю секунды. — Шмидт. Сообщаю. — всё когда-то впервые. И да, можете не сдерживаться, поскольку я вижу вас насквозь. Мне, пожалуй, стоит поучиться у вас строить из себя высокоинтеллектуального аристократа.       — Влюблённый в себя соперников не имеет. — в голосе прозвучали язвительные нотки. — Вы, скорее всего, наслаждаетесь моим обаянием и умением общаться с такими дерзкими особами как вы, раз считаете меня высокоинтеллектуальным аристократом. — довольно произнёс я, выдыхая серое колечко дыма на барышню. — Ну что же, я польщён вашими словами, фрау Розенберг.       — Зря, герр Шмидт. — хмыкнула она, улыбаясь и заметно покраснев. — Поскольку я не называла вас высокоинтеллектуальным, а лишь сказала, что вы строите из себя такового…       Не успел я открыть рта, чтобы ответить, открылась дверь Розенберга, и мужчина вышел из кабинета при полном параде. За короткое время он успел переодеть не только забрызганный кровью китель, но и сменить брюки и туфли.       — Теперь можем ехать. Вставай, Даниэлла. — бесцеремонно приказал мужчина, приглаживая рукава кителя и двинувшись вдоль коридора.       Девчонка послушно встала со стула, сверля меня смелым взглядом, и грациозной походкой последовала за отцом.       «Интригует» — подумал я и улыбнулся собственным мыслям, выпуская дым из лёгких и провожая юную незнакомку взглядом.

«Гестапо, внутренний двор» Вечер.

      Ветер безжалостно развивал полы шинели, бросал в лицо снег — ветер, холодный, как дыхание смерти, и пронизывающий, как кинжал. Глаза слезились от налетевшего ледяного ветра — по крайней мере мне хотелось думать, что причина в этом. Я не чувствую боли и холода, сердце клокочет в горле, не давая дышать, в ушах стоит протяжный мерзкий звон, кажется будто всё вокруг замерло, а я так и остался никчёмной жертвой очередного поворота судьбы. Моё сердце давно смирилось с одиночеством, люди исчезают быстрее, чем до них долетит пуля.       — Наш народ потрясён разгромом под Сталинградом. В гибели немецких солдат виновата гениальная стратегия убийцы-ефрейтора, который бессмысленно и безответственно посылает нас на смерть и позор. Родина благодарна тебе, Фюрер! И твоей партии, заткнувшей нам рты! Долой Гитлера! — толстая петля обвила шею заключённого, он попытался закричать, но из его горла вырвался лишь сдавленный хрип, а верёвка крепко сжала горло, да так, что я отчётливо услышал хруст ломающейся шеи.       А судьба издевается, разъедает плоть, шепчет грязные словечки, вертит моими мыслями, как безвольной марионеткой на сцене кукольного театра. Испытывает, ломает последние бастионы и крепости моей веры. Я кусаю губы в кровь, прошу себя очнуться, бороться с протяжным криком в голове, сжимая кулаки в чёрных перчатках за спиной. Сердце стонет так отчаянно, беснуется в груди, разбивается на сотни острых осколков, раздирает грудную клетку в кровь. Я приоткрыл рот, чтобы вдохнуть прохладный воздух, кажется я начал терять сознание, в глазах вмиг почернело, а голову сдавило, словно железными тисками.       Лихорадочное от мороза худое нагое тело, бледные ребра вздымались в такт частому дыханию, выжженная свастика алела кровавыми пятнами на груди, мутные зелёные глаза горели опасным золотистым огнём. Его плоть унижена, честь растоптана, как белый снег под подошвой грязного сапога, однако не его чистая и непорочная вера. Его опущенные крепко связанные руки попытались прикрыть оголённый низ живота, а после голова страдальчески поднялась вверх к мелькнувшим лучам солнца из-под облаков, слёзы градом побежали по его щекам, он уже не мог сдерживаться.       Бьорн медленно повернул голову в мою сторону, бегая глазами по мерзко улыбающимся лицам, пока не остановился на моём. Его безжизненный взгляд ничего не излучал, кроме едкой горечи и немого страха.       «Почему Бьорн?» — этот вопрос сводил с ума, пробирался сквозь тернистое сознание и ядовитыми шипами опьянял голову, разрывая мысли на тысячи вопросов, на которые я уже никогда не получу ответы.       — Ваши последние слова? — холодный равнодушный голос офицера, пробирающий до мозга костей, заставил поёжиться и спрятать дрожащие кулаки в карманы шинели.       Я знал, что он смотрит. Прожигает мой затылок горячими осколками змеиных янтарных глаз, которые нещадно впиваются в кожу. Стоит, скрестив руки на груди, полной кровавых наград, стоит и ждёт, когда я сдамся, когда моё трепещущее сердце разорвут острые стальные пули.       Мне хотелось бежать от этого зрелища, хотелось отвернуться, закрыть глаза. Но мертвенная неподвижность сковывала тело, не подчиняясь воле. Глаза продолжали в упор смотреть на разгоравшуюся оргию кровавой казни.       — Вы вешаете не меня, вы одеваете петлю на вашего Фюрера! Когда-нибудь и вам споют балладу о повешенных, но вы её уже не услышите! Горите в Аду, сучьи выродки! — прокричал Бьорн, вынудив встрепенуться всех стоящих ниже, а после толстая верёвка, как змея затянулась на шее, поднимая тело вверх, всё выше и выше.       Корчась в предсмертных судорогах, с лиловыми жилами, надувшимися на жёлтых висках, как верёвки, с жёлтыми глазами, вылезавшими из орбит от ужасных конвульсий, с синими губами и оскаленными зубами, булькающими звуками изо пенистого рта.       Я не мог на это смотреть, в горле вмиг пересохло, виски до боли сдавило, звон в ушах быстро нарастал, чем-то напоминая раздающуюся в случае бомбардировки сирену. Это был кошмар — кошмар во плоти, если можно так выразиться, ибо из-за какого-то тяжёлого груза, давившего на грудь, мне было трудно дышать.       — Вы в порядке, полковник? — голос отдался глухим ударом по барабанным перепонкам.       — Так точно… — тихо произнёс я, схватившись за виски, а после посмотрел на беспокоящегося офицера, который потрепал меня за плечо.       Тела безжизненно повисли в петле, руки и ноги колыхались в такт ветру, головы покрылись небольшим слоем снега, глаза ошарашенно раскрылись, а изо ртов торчали прикушенные языки.       Шум уходящей толпы долетал до меня еле слышным гулом, а потом внезапно поднимался громкой разноголосицей криков, глухим топотом, таял и рассеивался в воздухе серой пылью звуков.       Внезапно наступившее безмолвие нарушал сухой хруст снега под ногами. Я остановился, лёгкие разрывались из-за нехватки кислорода, в глазах потемнело, весь мир перед глазами побледнел и принял синеватые тона.       Мои глаза поднялись к бездонной выси неба, кажется, это единственное, что сейчас могло помочь от тяжкого чувства безысходности, но чистые небеса будто сильнее прижимали меня к грязной земле.       Я заметил одинокую серую фигуру, которая бесшумно вышла из кромешного мрака высокого открытого эркера****, а после взгляд её блестевших орлиных глаз на миг встретился с моим. Он усмехнулся, оскалив белые зубы в подобии улыбки.       Будто бы сам Дьявол насмехался надо мной, пользовался моей беспомощностью и безмолвно наблюдал за моей никчёмной жизнью, рушил судьбу и надежды.