Последний выстрел офицера

«4 декабря, 1941 год» Секретное письмо в Центр:

      «Бои приобретают ожесточённый характер. До меня дошли сведения, что восьмого декабря главнокомандующий немецкими вооруженными силами, Адольф Гитлер, будет вынужден подписать директиву о переходе к обороне на всём протяжении советско-германского фронта. Мне посчастливится присутствовать в одной из главных ставок Фюрера, в качестве оперативного заместителя ОКВ для немедленного решения возникающих вопросов. Вскоре, по настоянию Альфреда Йодля* и Людвига Бека, я получил возможность готовить доклады об обстановке на фронте. На самом деле, как стало ясно, почти невозможно было заставить Гитлера принять „тотчас“ даже самые безотлагательные решения и никогда — „на несколько ближайших дней“. Слишком часто его решения опережались реальными событиями.       Стратегический план Берлина „Блицкриг“ был окончательно провален. Третий Рейх сталкивается с угрозой затяжной войны на истощение, к чему немецкое командование готово не будет. Военно-политическому руководству Рейха приходится в срочном порядке вырабатывать новый план войны, перестраивать экономику на длительную войну, изыскивать огромные материальные ресурсы.       Немецкая разведка добилась определённых успехов в работе с симпатическими чернилами**: технический отдел Абвер-1 разработал состав, который не вступал в реакцию с йодом и не становился видимым при нагревании. Причём, все компоненты можно было свободно приобрести в любой аптеке. Наши агенты годами переправляли донесения из Германии в страны „Оси“, а так же Великобританию, пользуясь услугами королевской почты. Мы получали письма, побывавшие на перлюстрации***, с явными следами химических исследований, но ни один из написанных спец чернилами текстов так и не был обнаружен сотрудниками Абвера и других разведывательных организаций»

«Германия, Берлин, район Вайсензе, площадь Антонплац, Берлинер-Алли 249, „Decla-Lichtspiele****“» 6 декабря 1941 года.

      — Вы уверены что мы одни? — с осторожностью спросил я. — Кинотеатр не самое лучшее место для таких переговоров, вам так не кажется? Мне доводилось находить подслушивающие устройства в корешке переплёта обыкновенной книги средней толщины.       — Вам незачем переживать за секретность, герр полковник. Если вам станет легче, то кладя руку на сердце, могу с уверенностью заявить, что за пределы этого кинозала не просочиться ни одна информация. К вашему сведению, если вы не заметили, кинолента достаточно громкая в прямом и переносном значении. Даже если возможно действие разведывательной техники, то радисты получат лишь безумное рявканье и выкрики членов партии.       — Ганс Кох неоднократно встречался со мной до нашей встречи и знал моё отрицательное отношение к Гитлеру. — тихо проговорил я, а бесконечная чёрно-белая кинолента «Триумф Воли*****» продолжала вращаться, где большинство кадров — бегающие по экрану черты и точки на чёрном или сером фоне. — Поэтому он без особых вступлений сообщил мне о том, что, встретившись с доктором Иессеном и генералом Остером на квартире доктора, он узнал, что руководством организации принято решение организовать вооружённый путч между 20 и 25 декабрём 1941 года, с целью уничтожения охранных отрядов СС в Берлине и гитлеровской ставки в Восточной Пруссии, ареста или уничтожения Гитлера, Гиммлера, Геббельса и захвата власти в свои руки…       — «Мы умрём, но за вами — будущее! Впереди нас, вокруг нас, позади нас — везде Германия!» — перебил неожиданный дикий рёв, из-за которого содрогнулись затемнённые стены с развешанными красными плакатами предстоящих кинолент. Гитлер бьёт себя в грудь, увешанную блестящими орденами рубашку, сопровождая своё красноречие резкими жестами рук.       — Герр Шмидт, вы задумывались, какую цену Европа заплатит за нашу рискованную деятельность? Вы подумали?! — едва сдерживая гнев, возмутился генерал-фельдмаршал Эрвин фон Витцлебен******. — В 1938 году Ханс Остер предложил мне присоединиться к группе, которая уже готовила заговор против Гитлера, но я не принял предложение. Тем более, вы возложили на себя огромную ответственность. Вам, шпиону, конечно, не… Вы слишком молоды, чтобы это понять. Слишком молоды для такой… — его масленые серые глаза округлились, губы скривились в недоверчивой улыбке.       — «Может, и хорошо обладать властью, основанной на диктатуре, но гораздо лучше завоёвывать и не терять сердца людей!» — возле трибуны появился министр пропаганды Йозеф Геббельс. Его называли «адвокатом дьявола» и даже настоящим воплощением Сатаны. Виртуоз лжи: он фантастически мог манипулировать сознанием людей и искажать истину по своему усмотрению. Тощий и хромой, почти карлик, он был настоящей карикатурой на образ «истинного арийца», которого постоянно возвеличивала его же пропаганда. Одержимый похотливостью, он постоянно менял любовниц, а на упрёки жены цинично отвечал, что его неутомимый труд на благо Германии и Фюрера нуждается хотя бы в небольшой компенсации.       — Генерал Витцлебен, вы имеете право думать обо мне, как сочтёте нужным. Я имею право не соответствовать вашим представлениям.       — Вы неплохо устроились, герр полковник. — заметил он, пытаясь прервать неловкое молчание. — Видите ли, для нашего несчастного глупого народа, он снова «наш горячо любимый Фюрер», единственный, посланный Богом, а мы… Мы всего лишь жалкая кучка реакционеров, недовольных офицеров и политиков, осмелившихся в момент высочайшего триумфа величайшего политика всех времён бросать камни на его пути. — на лице Эрвина отразилась внутренняя борьба, и, несомненно, чтобы навести порядок в мыслях, он прикрыл веки и зажал пальцами переносицу, а после коротко произнёс. — Я согласен…       — Гитлер, возможно, находится на передовой в этой битве, однако воюем не мы одни. — шёпотом проговорил я, напряжённо всматриваясь в кромешную тьму сзади. — Шесть лет я оторван от мира: не могу позволить себе простых походов в театр, консерваторию, а, главное, возможности завести отношения, стать примерным семьянином с любящей женой, а не с ночными бабочками, которые только и ждут как ты набьешь их полные кошельки очередными рейхсмарками!       — Вы сами выбрали такую жизнь, согласитесь. Никто… — генерал Витцлебен резко посмотрел куда-то вправо, но не он один, услышал странные скрипы. — Никто не заставлял вас выбирать эту карьеру, которую я по сей день считаю бессмысленной, ведь вы заранее знаете жестокий исход. — спокойно закончил он.       — Не нужно быть гением, чтобы предугадать намерения Гитлера. — с мрачной решимостью произнёс я. — Мы рассчитываем на вас, герр Витцлебен. — решительно проговорил я, обернувшись назад, рассматривая пустые красные спинки кресел, как только мой взгляд остановился на приближающийся высокой чёрной фигуре, а после уже можно было разглядеть мерзко улыбающееся лицо Розенберга, появившееся в ярком свете прожектора. — «Надо быстро идти, не издавая шума». — подумал я, собираясь приподняться с места, как только заметил медленно бегущие титры на экране.       — Сидите, Шмидт. Он организовал закрытый показ нашего киносеанса — я не мог отказать. — старческая рука легла на моё плечо. — Правда, у вас много неотложной работы в канцелярии, да и подчинённые без вас не справятся: вам немедленно нужно явиться в штаб. — намекнул генерал, широко улыбаясь.

«Германия, Берлин, Штайнцштрассе, 42. Квартира 14» 10 декабря 1941 года.

      Записать предстояло многое: последние месяцы были переполнены событиями, хотя я и понимал, что едва ли кому-нибудь в будущем придётся читать мой дневник — разве что отыщется такой же отчаянный путешественник и искатель приключений. С четверть часа я заполнял страницы своим мелким чётким почерком, а потом, глубоко задумавшись, ещё столько же сидел с дневником на коленях, разглядывая причудливые узоры на обледеневшем стекле высоких окон.       — Собственно говоря, у меня действительно есть новая зацепка, которая уже привела меня к развязке… — протянул я, лихорадочно пролистывая страницы собранного материала. — По моим данным, если учесть, что Клаус работал с фальшивыми штампами и документами, можно сразу же предположить, что он имеет достаточно полномочий, чтобы без участия суда или других органов, создавать себе хорошее алиби при взятии очередного разведчика. — уверенно добавил я. — Таким образом, под его подозрение может попасть любой человек даже не имеющий отношения к разведке, а все его обвинения уже будут лежать у меня или заместителя, но к сожалению, я не могу предпринять попыток скрытия «преступления» против Германии.       — У Розенберга могли быть знакомые, которые его знают?       — Их немного, но разведка, которая пыталась вывести Клауса на чистую воду, остановилась лишь на упоминании некой Полины Щенкевич, она же, если верить новым источникам, продолжает работать на эмалированной фабрике в Польше. Это будет одна из наших главных зацепок. — подтвердил я, доставая деревянную трубку. — Подняв архивы, я нашёл занимательную информацию, которая имеет более существенный характер. Полина Щенкевич — не была женой Розенберга. На это указывает ряд фактов: во-первых, если организация N имела все данные на Розенберга, то почему его собственная жена не могла словесно описать его портрет? — взволнованно проговорил я, раскуривая табак. — В досье архива невозможны неточности, поэтому мои выводы верны. Полина Щенкевич является не кто иной, как сестрой Йенса Крамера, который все эти годы пытался собрать по кусочкам информацию обо мне и моём окружении, но, поняв, что все его попытки найти доказательства моей причастности к структуре разведки бесполезны, он быстро лишился всех связей со мной. — заключил я, закрывая толстую папку, а после присаживаясь за стол.       — Всё это была игра, которая была придумана Клаусом Розенбергом, чтобы сбить с толку всех нас. Йенс является главным звеном в игре Розенберга, а вместе они и есть та самая организация, которую все ищут. — обеспокоенно продолжил я. — Бьорн, если бы в ту ночь, ты не убил Йенса Крамера, который имел непосредственную близость к Розенбергу, то скорее всего, ты бы здесь не находился. Суда не было, потому что Розенберг решил не рисковать в разбирательстве этого нелепого убийства, ведь никакого обвинения и свидетелей он не мог предоставить высшим органам, без штампа и написанной бумажки, он теряет силу.       — Это что же выходит? Розенберг работает один, но при этом имеет огромный круг тех, кто может без особых усилий схватить каждого из нас? — возмутился Бьорн, подняв бровь. — Йозеф, мы определённо теряем важное. Всё слишком просто.       — Мотив, Бьорн, мотив… — согласился я. — У Розенберга нет ясности его действий, он исчезает из поле зрения тогда, когда он действительно необходим, а появляется, когда его совсем не ждешь, тем более, можно предположить, что среди нашего узкого круга затесался «его» человек, который хорошо умеет скрываться и входить в доверие. Одного из таких «ищеек» убил ты, Бьорн. Йенс Крамер станет главным объектом для дальнейшего поиска информации. Сколько раз мы убеждались в этом. Если проследить за всеми смертями разведчиков начиная с мая этого года, то можно заметить закономерную деталь, что во всех смертях, как-то или иначе, связан Крамер. Игра началась…       — Йозеф, что ты будешь делать, если однажды… Если однажды кого-то из нас не станет? — зелёные глаза Бьорна сверкнули в тусклом свете настольной лампы; непроницаемое выражение лица заставляло вглядеться в друга пристальнее, наблюдая за его задумчивым взглядом в такт раскачивающимся карманным часам.       — Поскольку, очевидно, он интересует тебя больше, чем меня, ты должен сам суметь ответить на этот вопрос. — «Нет, лучше не показывать ему своих переживаний, сделать беспечный тон». — напряжённо подумал я. В тишине комнаты раздавался яростный скрип моей перьевой ручки, которой я писал письмо на бумаге с вензелем.       — Ответь мне. — громом раздался настойчивый голос Бьорна, словно было что-то содрано в горле, какая-то невидимая царапина проведена в гортани, в голосе, в самой душе. — Я хочу знать.       — Бьорн? — чётко спросил я, оставляя очередную чёрную кляксу возле запятой, как только взглянул на встревоженного друга, который приложил уставшую ладонь к глазам.       — Все хорошо, не беспокойся. — заверил он меня. — Мне, пожалуй, надо на свежий воздух. Не забудь оставить мне чай.       Из-за нового порядка у меня появилось чрезвычайно много дел по утрам. Каждый день начинался с обобщения утренних письменных донесений, где я часто позволял себе высказываться без обиняков, одновременно утрясая другие срочные дела. Едва уловимый запах — не пыли, времени, перебивал острый аромат алкоголя. Тишину дробил размерный стук маятника, говоривший о начале утреннего совещания со своими подчинёнными, где постоянно возникали всякого рода проблемы, а быстрая секретарша приносила всё больше новых отчётов и горячего кофе, который стал необходимым в течение дня. Последние сообщения в чёрных папках с блестящими орлами, тряслись в плотном портфеле проезжающего мерседеса, который с визгом проворачиваемых колёс, ехал в сторону Генерального штаба, а после на стол к Йодлю, опускались ровные стопки бумаг. Небрежно написанные короткие записки в штабы, недавно напечатанные проекты приказов и пояснительные записки — превращались в телеграммы под быстрое стучание женских тонких пальцев по клавишам телеграфа. Вторая половина дня проходила спокойнее, никаких особых поручений, только привычная штабная работа в душном кабинете до полуночи, с перерывами на поздний обед мясным супом, а после недолгая прогулка по соседним паркам в сопровождении Бьорна Кауфера и одного из моих друзей по штабу. Повседневные заботы остаются лишь тенями, бледнее или насыщеннее, случайные встречи расплываются в памяти, словно чернильные кляксы.

«Германия, Берлин, остров Шпреинзель, парк Люстгартен» 13 декабря 1941 года.

      — Разница: Сталин принимает решения в узком кругу, Гитлер — в толпе. Кто найдет в себе мужество сделать это, войдет в историю как предатель, но если он откажется это сделать, то будет предателем перед своей совестью. — шёпотом произнёс идущий рядом со мной полковник Клаус фон Штауффенберг*******, он резко отвёл взгляд, перебирая в пальцах слегка помятый доклад. Смоляные волосы были зачёсаны на бок, в напористом взгляде серых глаз читалась беспечность.       — Мне удалось привлечь Витцлебена. — коротко сказал я.       — Он пойдёт до конца? — его лицо тотчас приняло несколько задумчивое выражение.       — Да, я уверен. Он разделяет наши интересы, однако его волнует организационный вопрос и то, что мы являемся лишь кучкой разнородных идеалистов, поверивших в слепую удачу. — недовольно проворчал я, просматривая еженедельную газету «Der Angriff********».       — Так и есть. Никто из нас не может рассчитывать на полный успех, ведь мы ставим на кон слишком много. А что с остальными? Что мы им можем предложить? — любопытствовал полковник, ускоряя шаг.       — Достаточно пообщаться с ними. Каждый ищет выгоду от этой операции, а в случае провала, они её не получат, поэтому важно обещать им то, что можно будет выполнить даже при полном крахе плана. — прошептал я, незаметно посматривая по сторонам.       — А что насчёт тайной полиции? Возможно ли действовать незаметно? Я много наслышан о вашем новом начальнике, герр полковник. — холодно произнёс Штауффенберг.       — В нашем случае, сейчас будет слишком самонадеянно не брать во внимание тот факт, что каждый день бесследно исчезают разведчики и помощь, которую я могу предоставить, заключается лишь в скором информировании других участников организаций. С приходом нового начальства я понял, что станет ещё труднее работать. — хмуро подытожил я, скривившись.       — Не теряйте надежду, герр Шмидт. — заключил Штауффенберг, пожав мне руку.

«Восточная Пруссия, Растенбург, недалеко от леса Гёрлиц, главная ставка „Волчье логово*********“, Большой конференц-зал» 15 декабря 1941 года, 15 ч. 30 мин.

      Самая главная задача дьявола — доказать заблудшим, что дьявола нет. Он со свойственной ему манерой богемного художника презирал правду. Только так можно заполучить их души. Вор, чтобы украсть, прикидывается честным. Обманщик, чтобы ему верили, должен прикидываться борцом за правду. В самом слове «пропаганда» таится собственное отрицание. Пропаганда — это сведения, распространение которых кому-то выгодно, потому пропаганда не может являться объективной правдой. Пропаганда, чтобы быть успешной, должна рядиться в чужие одежды. Самая главная задача пропаганды — доказать, что она пропагандой не является: вот, граждане, создалась в стране и в мире такая ситуация, у нас есть достижения и есть трудности, правительство сообщает населению страны горькую или радостную правду, просит у населения поддержки и совет, и никакой тут пропаганды.       В конференц-зале стояло множество огромных дубовых стульев и кресел — очень тяжёлых, с резьбой грубой работы. Штукатурка на стенах была потрескавшаяся, зелёная от сырости, увешанная старой пыльной паутиной. Внутри было тепло. В шкафах хранились потрёпанные книги, на стенах висели потёртые карты со строгими картинами.       Неотложные вопросы и предложения стали невыносимым бременем, которые тонули в непрекращающемся словесном потоке излияний, где старое и новое, важное и несущественное переливалось из пустого в порожнее, а тем временем перед большим письменным столом с разложенными на нём оперативными картами предстала сгорбленная обвисшая в кресле фигура с мертвенно-бледным лицом, дрожащими пальцами и постоянно дёргавшейся левой рукой с перьевой ручкой. Достаточно было собаке Блонди не откликаться на зов Гитлера, как он начинал впадать в истерику. Смертные приговоры и ссылки в концлагерь сыпались почти на каждого несчастного попавшего под горячую руку офицера.       Оперативные совещания у Гитлера проходили в душном зале, где постоянно слышались громкие разговоры присутствующих, которые совершенно не возмущались манере Гитлера принимать решения по наитию. Фюрер не принимал во внимание оценку ситуации, не брал в расчёт анализ военного положения, не считался с указаниями повысить потребность войск в боевой технике, обмундировании и продовольствии. Группы экспертов никогда не получали на рассмотрение наступательные планы, а также возможные контрмеры противника. Гитлер принимал решения не на основе изучения и оценки ситуации, а просто так, не тратя времени на размышления.       С красными от гнева щеками, с дрожащими от ярости руками, Гитлер нервно расхаживал по кабинету волоча одну ногу за собой, то и дело останавливаясь и извергая очередное обвинение в чью-то сторону. При этом он старался как будто перекричать сам себя, его черные глаза вылезали из орбит, а выступающие на висках синие вены вздувались.       — Я не буду соблюдать справедливость и так называемую законность, моё дело — уничтожать и искоренять и более ничего! — воскликнул рейхсмаршалл Люфтваффе Герман Геринг, который грубо ударил кулаком с драгоценными кольцами по столу. Потрясающая глупость, неописуемое самодовольство, смешанное притворной спесью угодничества составляли этого человека. С надменной улыбкой Геринг смотрел с рождественских открыток и газет, с самодовольным лицом пожимал руки рабочим и крестьянам, обнимал со слезами на глазах лётчиков и солдат, провожая их на верную смерть, а после душевно проводил время на очередном пивном пиршестве, которое покажут в хронике, где в каждом кадре — ожиревший гордец с золотыми перстнями и блестящем наградами кителе.       Рядом с Герингом тихо прошмыгнул обершарфюрер и телефонист СС Рохус Миш**********, который, как тень, скрылся за углом конференц-зала, где давно слышался настойчивый звонок телефона.       — Штандартенфюрер Йозеф Шмидт, можете подойти. — послышался громкий голос Вильгельма Кейтеля, который развернулся в мою сторону, а все окружающие резко прекратили обсуждение и с ожиданием посмотрели на меня.       — Необходимо решить и экономические проблемы. Ни один немец не может обойти вопрос о создании необходимых для этого экономических предпосылок. Для решения данных проблем требуется мужество. Принцип, в соответствии с которым путем приспособления к обстоятельствам стремятся уйти от решения проблем, не должен иметь места. Наоборот, необходимо обстоятельства приспосабливать к потребностям. Без вторжения в иностранные государства или захвата иноземного имущества это невозможно. Жизненное пространство, соразмерное с величием государства, является основой для любой власти. Некоторое время можно отказываться от него, однако потом так или иначе приходится решать эту проблему. Мы перед выбором: подъём или падение. Через пятнадцать лет решение вопроса станет для нас вынужденной необходимостью. Ни один из немецких государственных деятелей не может более уходить от этого вопроса. — сделал вывод Гитлер, поправляя чёрные масляные волосы, нервно барабаня пальцами по столу, сощуренные орлиные глаза лихорадочно шарили взглядом по карте, пока сухая жилистая рука не остановилась на красном флажке.       — Простите, мой Фюрер, но определение границ — дело военной важности. Поляки — наши извечные враги. Польша всегда будет стоять на стороне наших противников. Несмотря на соглашение о дружбе, в Польше всегда думали о том, чтобы использовать против нас любую возможность. — решительно заговорил начальник кадрового управления сухопутных войск Эрих фон Манштейн, в прищуренных карих глазах сверкал жёсткий, проницательный, расчётливый ум.       — Дело не в Данциге, Манштейн. Для нас речь идёт о расширении жизненного пространства и обеспечении снабжения, а также о решении балтийской проблемы. Продовольственное снабжение можно обеспечить только из районов с невысокой плотностью населения. Плодородие и немецкое солидное ведение хозяйства в громадных размерах увеличат излишки продукции. Если судьба заставит нас столкнуться с Западом, то в этом случае будет хорошо иметь обширную территорию на Востоке. В ходе войны мы в ещё меньшей мере сможем рассчитывать на рекордные урожаи, чем в мирное время. Население негерманских областей не несёт военной службы и поэтому должно использоваться как рабочая сила. — сухо произнёс рейхсминистр экономики, вооружений и боеприпасов Альберт Шпеер, потирая глубокую залысину на лбу, умные, внимательные, требовательные глаза, следили за каждым движением худощавой руки Гитлера по карте.       — «Проблему Польши» невозможно отделить от проблемы столкновения с Западом. Внутренняя устойчивость Польши по отношению к большевизму сомнительна. Поэтому Польша является сомнительным барьером против России. Быстрое достижение победы в войне с Западом остаётся под вопросом, так же как и позиция Польши. Польский режим не выдержит давления России. В победе Германии над Западом Польша усматривает угрозу для самой себя и попытается лишить нас этой победы. Поэтому польский вопрос обойти невозможно. Остаётся лишь одно решение — при первой подходящей возможности напасть на Польшу. О повторении чешского варианта нечего и думать. Дело дойдет до борьбы. Задача в том, чтобы изолировать Польшу. Её изоляция имеет решающее значение.       — Мой Фюрер, можно резервировать за собой право на окончательный приказ о начале действий. Нельзя допустить одновременного столкновения с Западом. Нет уверенности в том, что в ходе германо-польско-русского столкновения война с Западом исключается. Борьбу следует вести в первую очередь против Англии и Франции. — спокойным тоном проговорил рейхспрезидент Карл Дёниц, который произносил отдельные медлительные фразы и по своему обыкновению, больше слушал, чем говорил.

«Неизвестное время, неизвестная местность» 23 декабря 1941 года.

      Когда ты молод, часто кажется, что ещё так много времени, чтобы насладиться радостными днями, чувствами первой любви, ощутить вкус ожесточённой борьбы и победы. Юность протягивает щедрую руку, которая вмиг разбрасывает часы, дни, как заядлый игрок в казино, который потерял счёт времени и не научившийся распоряжаться деньгами. Время не вечно, с каждым годом оно всё чаще напоминает о себе, позволяя хрупкому и уязвимому телу принять на себя все страдания тленности бытия.       Невидимая нить тянет тебя через все трудности жизни, сначала ты не заметишь, но постепенно понимаешь, что разум не такой ясный, как был во времена молодости, мысли сплетаются в клубок незаконченных дел, а время не перестаёт сыпаться как песок с тонкой грани амбиций и удовольствий. Давит тяжёлый могильный камень, плоть становится собственным склепом с тяготящим бременем на плечах, а стоит лишь только сделать всего один шаг, чтобы изменить непостижимую и предначертанную судьбу.       События, некогда свежие в хрустальной памяти, бегут чёрно-белой кинолентой перед глазами, превращаясь в пыльный ящик воспоминаний, где когда-то были «похоронены» чьи-то надежды и тревоги. Осталось заглянуть в эту бездну минувших дней, посмотреть на зияющую дыру внутри своей истории, которой как будто не было. Может она потерялась среди тысячи таких же полных ящиков? Нам не хватает какой-то важной детали, которая бы могла закрыть этот вечный сквозняк там, глубоко в сознании, где хранится самое сокровенное — нерушимая душа.       Десятилетия стираются в бесконечных и бессмысленных поисках лучшей жизни, где правда становится ложью, а незыблемое становится рушимым, пропадают в беспамятстве где-то в темноте сегодняшней ночи, которая как тень окутает незримой пеленой наши предостережения и наивные мечты. Ты стоишь перед пропастью, готовый повиноваться и прыгнуть наперекор судьбе, навстречу полученному единственному шансу, однако, ты начинаешь тонуть, захлёбываешься от усталости и бросаешь себя там, где когда-то удалось спастись.       Твоё желание изменить ввязывается в непосильную бесконечную битву с вступившей во владение паникой и осознанием тотальной ошибки, однако уже поздно. Отчаяние разрывает твоё тело на мелкие куски виновности за содеянное. Хочется забыться, провалиться сквозь землю, только бы не слышать, не видеть окончание этого неравного противостояния далеко за пределами чертогов разума. Слышится, как будто чей-то настойчивый голос твердит тебе не спать, однако ты больше не можешь противиться и погружаешься в тишину безмолвия и спокойствия ума.       Из-под похоронной плиты ужаса и страха прорываются обрывки искренней любви, которую ты не мог ощутить ранее. Всё казалось невыполнимым и держалось на незримом недосягаемом пределе, который сквозь боль вытаскивает на поверхность твои ценные и светлые помыслы, которые скоро воплотятся в жизнь.       Время пришло… Пора…