рецидивы и обострения

Ойкава никогда не назвал бы себя религиозным человеком. Он много во что верил, например — в себя, в Ивайзуми, в пришельцев, в конце концов, но ничего из этого не возводил в степень поклонения. Возможно тому способствовала специфика его профессии, где одержимость какой-нибудь мыслью приравнивалась к мании, а в личное дело скачущим почерком вписывался диагноз — обсессивно-компульсивное расстройство, или дело было просто в том, что он никогда особо не интересовался теологией, исправно пропуская занятия в университете. Тоору откровенно считал любую религию удобным предлогом, на который можно скинуть свою вину и не нести ответственности за свои поступки, мол, а что поделаешь — на все воля божья. Телевидение уже третий день разрывалось о «разгоне» очередной псевдо-религиозной секты, выманивающей деньги из своих прихожан, обещая взамен очищение от грехов любой тяжести и место под солнцем в земле обетованной, которое на этот раз носила еще более странное название, чем обычно. — Как там называется их рай? Ширитэ… Шируто… — Тоору оторвался от тыканья ложкой в овсянку, которую он страх как не любил. — Шираторизава, — Ивайзуми внимательно следил за новостями, с удовольствием уплетая свою порцию. В отличие от Тоору, Хаджиме считал овсянку залогом хорошего дня, а потому готовил ее на завтрак каждый день. Поначалу Ойкава наотрез отказывался есть эту скользкую кашу, но сходив пару раз голодным на работу, принял свое поражение и добросовестно съедал по утрам свою порцию, правда, все равно продолжая морщиться и враждебно тыкать в нее ложкой. — Идиотизм, — Тоору закатил глаза и сунул в рот ложку с овсянкой. Интересно, откуда взялась эта привычка — есть овсянку по утрам? Фрейд говорил, что все идет из детства. Эта привычка осталась с Хаджиме с родительского дома, или же наоборот — синдром, вызванный проблемами в семье? Может, матери некогда было готовить ему завтрак, а в семье его лучшего друга по утрам всегда готовили овсянку, и потому Ивайзуми подсознательно считает, что в доме, где по утрам всегда едят овсянку, царит гармония и спокойствие? — Если ты диагностируешь меня — я тебя ударю. — Тоору так увлекся размышлениями о детских расстройствах и овсянке, что не заметил, как начал пристально сверлить Ивайзуми взглядом. Сунув еще одну ложку с кашей в рот, Ойкава запил ее хорошим глотком кофе и улыбнулся, доказывая Хаджиме, что у него и в мыслях не было раскидываться диагнозами вне рабочего места. — Знаю я этот взгляд аля «я докопаюсь до истины». Я тебе не пациент. — Ивайзуми недовольно цокнул и отвернулся к телевизору, допивая свой кофе. — Ива-чан, никаких диагнозов — обычное любопытство. Скажи, а ты овсянку с детства ешь? — Хаджиме бегло окинул взглядом заинтересованного Ойкаву и снова вернулся к новостям. — Да, — Кинул напоследок Ивайзуми, даже не обернувшись на Тоору. «Значит все-таки расстройство» — подумал Ойкава, положив подбородок на скрещенные пальцы. Хаджиме не умеет врать. Радио в машине продолжает вещать о чертовой секте. Ойкава пытается думать о своих пациентах, но хренова Шарите… Ширедо… короче, эта хренова земля обетованная настойчиво лезет в мозг и, кажется, вот-вот станет новым пристанищем для всех праведных прямо в голове у Тоору. Ойкава отворачивается к окну и смотрит на пролетающие мимо стройные дома, списанные будто с картинки. Родители провожают детей в школу, застегивают им плотнее осенние ветровки и натягивают на головы сопротивляющейся ребятни шапки. Хотя октябрь радует солнечной погодой и температура еще ни раз не упала ниже десяти. Родительская гиперопека никогда не приведет ни к чему хорошему. «Небось еще и овсянкой закармливают», — кривится Тоору, провожая взглядом в боковом зеркальце авто мальчика со здоровенным портфелем за спиной. — Ты чего такой молчаливый? — Хаджиме уверенно держится за руль, не сводя глаз с дороги. — Опять встал не с той ноги? — Задумался. — Ойкава следит за парнишкой до поворота и отворачивается от окна. — Я слышал, что Дайчи хочет отдать моего пациента тому молодому интерну — Тсукишиме. — Какого именно? Того с ДРИ? — Ивайзуми приоткрыл окно, впуская в машину немного свежести и утренней прохлады. Тоору начал рыться в сумке, выискивая сигареты. — Ну да, Кагеяма. Его вторая личность считает себя роботом. — Выудив из кипы личных дел, записных книжек и парочки нужных пособий пачку, Ойкава быстро выхватил тонкую ментоловую сигарету и клацнул красивой серебряной зажигалкой, подаренной Хаджиме на Рождество. — Ты ведь сам говорил, что не можешь найти с ним общий язык. — Ивайзуми бросил недовольный взгляд на курящего Тоору. — Тем более новичок выглядит толковым парнем. — Самый толковый парень в этой клинике — я, — Ойкава раздраженно выдыхает дым и аккуратно стряхивает пепел в окно, беспокоясь, чтобы его не раскидало по салону. — Куроо бы с тобой поспорил, — Ивайзуми усмехается, сворачивая влево и выезжая на пригородную трассу. — Как тебя вообще взяли на работу с твоим нарциссизмом? — У Тетсу-чана комплекс Бога и ему почему-то об этом никто не говорит, — Ойкава обиженно откидывает челку назад, все-таки просыпая немного пепла на штаны. — И я просто амбициозный. — Ему об этом никто не говорит, потому что нет у него никакого комплекса. Если ты не ладишь с человеком — это не значит, что у него психологические проблемы. — Ивайзуми тормозит на красный, и Ойкава снова просыпает пепел. — Ива-чан, кто из нас психиатр? — Тоору отправляет докуренную сигарету за окно и скрещивает руки на груди. Овсянка — ни черта не залог хорошего дня. — Напомню тебе, что у меня, как у медбрата — тоже есть медицинское образование. И в этой клинике я работаю подольше тебя. Так что прекрати ныть и заткнись. — «Сам же недавно спрашивал, почему я молчу», — обиженно думает Тоору, но вслух добавляет: — Я не ною. — Ты жалуешься на жизнь и у тебя открывается рот — значит, ноешь, — Смеется Хаджиме, сворачивая с трассы на знакомую дорогу. — Не честно использовать цитаты из Игры Престолов! — Ойкава все больше распаляется. Он прекрасно понимает, что Ивайзуми шутит и что ссорится он совершенно не хочет, но задетое самолюбие не дает спокойно вздохнуть. — Все честно, успокойся. Мы приехали. — Хаджиме паркуется на своем месте и глушит мотор под нервный хлопок дверью Тоору. Ойкава снова закуривает. Ментол приятно оседает на языке, прогоняя кофейный привкус. Возле служебного входа в клинику стоят два полицейских форда. Видимо, день будет длинным и тяжелым.

***

В ординаторской было тихо. Все четыре стола были завалены различной документацией, выписками из карт и личными делами пациентов. Сквозь длинные вертикальные жалюзи нежно-зеленого цвета заползал солнечный свет, ровными линиями расчерчивая светлый паркет. Высокий шкаф ослепительно-белого цвета вытянулся вдоль стены, ровным книжным строем пособий и справочников подпирая оливковые стены. За своим столом уже сидел интерн Тсукишима, что-то выводя в одной из карт. Его скрипящая ручка, трущаяся шариковым стержнем о бумагу, вызвала неприятную волну мурашек по телу. Ойкава поежился и прошел к своему столу, на ходу снимая бежевое пальто и стягивая длинный шарф. — Доброе утро, Кей-чан. — Тоору повесил на плечики пальто и сунул его в шкаф. — Ты сегодня дежурил? — Доброе. Да. — Если Тсукишима не язвил — что было крайне большой редкостью, по мнению Ойкавы и Куроо, и это, пожалуй, было единственное, в чем они сходились — то всегда отвечал односложно. Тоору предполагал, что тем самым он придает своему образу больше значимости, ведь среди других врачей Кей был самым младшим. Так и сейчас, на приветствие Ойкавы Тсукишима даже не поднял головы, усердно продолжая что-то выводить своим аккуратным почерком. Тоору выложил на стол личные дела, которые брал с собой, чтобы получше в них разобраться. Глаза наткнулись на карту Кагеямы Тобио, и Ойкава тяжело вздохнул, метнув взгляд на сосредоточенного Тсукишиму. Если его пациента отдадут интерну — это ляжет крайне неприятным темным пятном на репутацию. — Утречко, мозгоправы. — В распахнутые с ноги двери ввалился Куроо с его извечной наглой улыбкой на всю рожу. Ойкава сосчитал бы внутри до десяти и успокоился, но прекрасно знает, что эта чушь ни черта не работает без самовнушения. — Доброе. — С легким пренебрежением в голосе ответил Тсукишима, но, назло Ойкаве, глаза от карты все же оторвал. Неужто он уважает Куроо больше, чем его? — Доброе, Тетсу-чан. — Тоору лениво подал руку, которую тут же крепко пожали. — Видели два полицейских форда возле служебки? Кажись, новенькие постояльцы прибыли. — Куроо завалился за свой стол, кидая поверх папок шарф. — Вангую, что кого-то из секты привезли. — Хоть ты не начинай, не могу уже слышать о ней. — Ойкава сложил на столе руки и уперся в них лбом. Эта Шарето-как-ее-блять-там уже доводила Тоору до компульсий. Каждый раз, когда она упоминается в чьей-то речи, Тоору неосознанно начинает закатывать глаза. — С чего вы взяли, Куроо-сан? — Тсукишима, кажется, окончательно отвлекся от своего заполнения, уставившись на Тетсуро своими медовыми глазами, спрятанными под тонкую оправу очков. — Дважды два сложил. Самого наставника нам не привезут — он психопат, да и под следствием. Значит, кого-то при деньгах и особо «верующего» с ОКР. Ненавижу фанатиков. Они только и умеют, что твердить про свои святыни. — Куроо сделал пару оборотов на стуле и подскочил с него, направляясь к кофеварке. — Кто кофе будет? — Я. — Кей что-то бегло чиркнул в записной книжке и вернул ручку в карман белого халата. Ойкава, обиженно поджав губы, сверлил дырку в светлой макушке Тсукишимы. Какого черта этот интерн выбрал в наставники Куроо? — Доброе утро. — В двери впорхнул улыбчивый Суга и Ойкава выдохнул. Наконец-то в кабинете появился хоть кто-то, кто его не раздражает. — Сейчас подойдет Дайчи, я видел, как он выходил из своего кабинета. — Даже кофе не успел выпить. — Разочарованно вздохнул Куроо, возвращаясь за свой стол. — Йеу, Суга. — Тетсуро пробил «пять» Коуши и завалился на стул, моментально создавая видимость глубокой занятости. — Дома надо было пить. — Вставил свое слово Тоору. Он догадывался, что Куроо вряд ли получит нового пациента, на нем и так висят пятеро. У Сугавары тоже пятеро. У Тсукишимы трое. У самого Ойкавы четверо. Можно предположить, что новенького отдадут интерну, если он не тяжелый. — Доброе утро. — Ни черта оно не доброе. И овсянка ни черта не залог хорошего дня. — У нас пациент, предположительно с ОКР. Тяжелая форма. — В ординаторскую вошел главврач клиники — Савамура Дайчи — человек крепких убеждений и нервов. — Ушиджима Вакатоши, один из членов секты. — Бинго! — Куроо хлопнул в ладоши и подмигнул Кею. — Ойкава, он твой. — Дайчи протянул светло-бежевую папку Тоору. — Отдай Кагеяму Тсукишиме, а сам займись Ушиджимой. — Шираторизаву уже было сложно назвать раем. По крайней мере — для Ойкавы.

***

Прародители культов и сект, все эти духовные гуру — обычно невероятно харизматичные, обаятельные и красноречивые люди, которые умеют втираться в доверие, манипулировать сознанием, а нередко обладают неплохой психологической базой знаний. Неверно считать, что человек уверенный в себе и трезвомыслящий не сможет оказаться под воздействием духовного лидера, особенно, если этот лидер находился долгое время в близком контакте с «жертвой». Духовные наставники нередко оказываются отличными мошенниками, скрывая свою психопатию под личиной божественного просвещения и праведными мотивами улучшения жизни на всей планете, как духовной, так и физической. Ойкава пытался вспомнить самых известных духовных гуру, которые аккуратным списком были выведены в его учебнике по психопатии. Чарльз Мэнсон, Дэвид Кореш, Джим Джонс, вся шестерка основателей Ку Клус Клана — Тоору не помнил их имен — Сан Мен Мун, и еще десятка два. У всех было огромное количество последователей, а вместе с ними и огромное количество денежных средств. Любая церковь, по мнению Тоору, была самым стабильным банком, у которого еще ни разу не случалось инфляций и кризисов. Духовность не обесценивается. Тоору курил, облокотившись спиной о шершавую стену здания и думал о том, что это действительно божья кара. Иначе он никак не мог объяснить, как этот чертов пациент повис на его шее. Тому даже были предзнаменования: Ивайзуми, который вообще редко смотрит телевидение, вдруг залип на новостях об этой секте, Куроо с его «предсказаниями», Дайчи с его «добрым утром» — Савамура никогда не желает доброго утра, обычно просто спрашивая все ли собрались. Ойкава начал прочесывать свои знания о религиозном ОКР: обсессия проявляется через навязчивые мысли о совершенных грехах, страх прогневать своего бога, вследствие чего верующий может попасть в ад; искренняя вера в то, что религиозная практика должна быть на все сто процентов безупречной, в противном случае она бессмысленна; мысли о своей недостойности спасения. Компульсия проявляется в постоянных молитвах; постоянные обращения к богу и просьбы простить его за то или иное неблагочестивое намерение; защита религиозных символов ценой своей жизни. Тоору прикинул в голове, во что он сам может верить столь сильно. Разве что в томик Эмиля Крепелина по клинической психиатрии. Горящий фитилек подходил к концу сигареты, когда Ойкава наконец очнулся от своих мыслей. Нормально покурить ему так и не удалось, хотя ради этого он еле сбежал от Савамуры, убеждая Дайчи, что ему срочно нужно в туалет. Из служебной двери показалась знакомая темная макушка. — Ойкава-сан, извините, что побеспокоил. — Акааши в больничном сером халате и светло-бежевой пижаме выглядел болезненно. — Кейджи, ты был на завтраке? — Тоору выкинул сигарету в бак и оглядел пациента. За последний месяц Акааши, кажется, похудел еще больше. Хлопковая просторная рубаха мешком свисала с худых плеч, оголяя острые ключицы. Куроо явно с ним не справляется. — Да. — Кейджи закурил, глубоко затягиваясь и почти не выпуская дым обратно. — Там была овсянка. Не люблю овсянку. — Прекрасно тебя понимаю. — Ойкава готов был пожать ему руку. — Куроо отпустил тебя покурить? — Нет, я под присмотром Бокуто-сана. — Акааши поднял голову вверх. Тоору последовал его примеру и увидел маячившую в окне макушку Котаро. Бокуто приветливо помахал Ойкаве. — Ладно, тогда я пойду. — Тоору похлопал по плечу Кейджи и вошел в здание. Поднявшись на второй этаж, Ойкава посоветовал Бокуто всунуть в Кейджи хоть ложку овсянки, иначе Куроо придется мучиться еще и с его анорексией. Пора было заняться своими делами. Вытянув из кармана белого халата пачку жвачки и закинув две подушечки в рот, Ойкава заглянул в ординаторскую за личным делом пациента и направился прямиком в палату повышенного удобства. Четвертый этаж. Номер тридцать шесть. Ушиджиму Вакатоши Тоору застал не в том виде, который успел накрутить в голове. Да и выглядел мужчина далеко не как фанатичный сектант, а вполне нормально. Если, конечно, можно выглядеть «нормально» в больничной пижаме в клинике для душевнобольных. Вакатоши отличался от большинства пациентов внушительным телосложением, а в глазах не виднелся болезненный блеск. Ушиджима поднял голову на вошедшего Ойкаву и уставился на него жутко-сверлящим взглядом. Тоору за годы своей практики повидал много психов, но этот почему-то особенно его пугал. На секунду даже промелькнула мысль вызвать Ивайзуми и посадить его рядом. На всякий случай. — Доброе утро, Ушиджима-сан. — Нихрена оно не доброе. — Я ваш лечащий врач — Ойкава Тоору. Для удобства нашего общения можете просто звать меня Тоору. — Ойкава поставил стул напротив пациента и сел, открывая личное дело. Ушиджима Вакатоши. Тридцать четыре. Не женат. Детей нет. Дойдя до графы работа, Ойкава еле сдержал себя, чтобы не присвистнуть: исполнительный директор одной из крупнейших строительных компаний. Но в целом, не особо удивительно. Люди, несущие на себе большую ответственность чаще других страдают от ОКР. Дальше первичный диагноз от Дайчи: тяжелая форма религиозного обсессивно-компульсивного расстройства, вызванного продолжительным воздействием на психику и подавлением собственного мнения. Ойкава не любил почерк Савамуры. Слишком размашистый. Что там было про размашистый почерк? Глобальность мышления и предприимчивость? Мысли ушли не в то русло. Тоору закрыл дело. — Как вам будет удобнее, чтобы я вас называл? — Обычно пациенты не идут на прямой контакт глазами, но этот был исключением. Ушиджима смотрел только в глаза. И от этого было крайне не комфортно. — По имени. Вакатоши. — Голос тяжелый, грудной. Нотками выбивается уверенность и спокойствие. Никакого намека на истерию или сломленность. Интересно. — Хорошо. — Ойкава откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу, демонстрируя свою расслабленность, хотя внутри ее совершенно не чувствовал. Было в этом парне что-то пугающее, но Тоору никак не мог понять, что это. Расслабленная поза призывает к более неформальной обстановке, чего Ойкава и пытался добиться. Но Вакатоши сидел абсолютно ровно, положив ладони на колени. Поза открытая, но напряженная. — Вакатоши, расскажите, как у вас дела? Вас все устраивает? — Все в порядке, спасибо, что спросили. Только форма, которую мне выдали, немного мала в плечах. — Ушиджима поерзал плечами и снова сел прямо. Ойкаве он казался слишком нормальным и это было плохо. — Чуть позже вам привезут ваши вещи и вы сможете переодеться. — Ойкава кивнул и снова открыл папку, доставая из кармана ручку. — Расскажите, как бы вы описали последние десять месяцев своей жизни? — Тоору, вы во что-нибудь верите? — Ойкава удивленно оторвал взгляд от белых бумаг и посмотрел на Вакатоши. — Речь идет не обо мне, — Тоору сдержанно улыбнулся. — Вы хотите наладить со мной беседу. Меня может и считают психом, но я не идиот. Разве в беседе не принимают участия два человека? — Бровь Ойкавы нервно дернулась. В его практике еще не было такого, чтобы пациент поучал его. — Конечно, — Тоору выдохнул. — Я верю в себя. В свои знания и способности. — И в томик по клинической психиатрии. — А во что верите вы, Вакатоши? — Я тоже верю в себя. — Ушиджима кивнул, продолжая неотрывно смотреть в глаза Тоору. — А еще я верю в Шираторизаву. — Ойкава еле сдержал себя, чтобы не закатить глаза. — Если следовать заветам нашего ученья, все хорошие, праведные люди, окажутся в Шираторизаве, — Ойкава все еще держится, — и будут жить там в достатке и радости, позабыв о горестях и скверности земной жизни. — А какие заветы нужно соблюдать, чтобы, — Ойкава вдохнул и выдохнул, — чтобы оказаться в Шираторизаве? — Получилось даже без запинок. Тоору нервно сглотнул, пытаясь не показывать подходящего к горлу страха. Теперь, при упоминании этого райского места, глаза Ушиджимы загорелись маниакальным огнем, а пальцы вцепились в хлопковую ткань больничных штанов. — Их немного. Первый и самый важный: отдавайся своему делу полностью и трудись, чтобы взрыхлить почву. Потому что только из плодородной и ухоженной почвы можно собрать богатый урожай. Все, кто не прикладывает должных усилий для увлажнения почвы, кто заковывает свои помыслы в бетон, — не достойны ступать на богатые земли Шираторизавы. — Ойкава прикрывает глаза и закатывает их под веками. — Второй: будь честным с собой и с другими. Ложь подобна бетону. Она сковывает твой язык. — Тоору думает, что это не секта, а скорее клуб любителей-садоводов, и что их совершено не обязательно было разгонять. — Третий: чтобы попасть в Шираторизаву, — Ойкава почти смирился, — нужно уйти сразу, как только ты закончишь со своими делами, чтобы дать дорогу новому поколению. — А вот и проблема. Почти главный прикол всех сект — самоубийство. Ну, суицид — это уже чуть ближе к психиатрии, чем плодородная почва. — И на какой стадии сейчас вы, Вакатоши? — В деле Ойкава убористым почерком выводит приблизительную систему лечения и подтверждает поставленный ранее диагноз. — Я должен был уйти еще неделю назад, если бы мне не помешал мой друг. — Ушиджима поворачивает ладони вверх и приподнимает хлопковые рукава. На обеих руках тугие бинты на запястьях. Ойкава незаметно качает головой. Да, случай тяжелый.

***

— Вакатоши, расскажите, на кого вы хотели быть похожим в детстве? — Это был второй сеанс и Ойкава шел по набросанному сценарию беседы, которую он продумал вчера вечером. Понаблюдав незаметно весь день за поведением Ушиджимы, Тоору понял, что случай у него интересный и нестандартный. Это действительно было религиозное ОКР, но проявлялось оно не через явные симптомы. Ушивака, прозвище, придуманное Куроо, быстро прицепилось к языку, не проводил часы на пролет в молитвах, расчесывая лоб до красноты, не донимал людей рассказами о Шираторизаве, но неотступно следовал заповедям религии: расспрашивал других пациентов и врачей, чем они занимаются и как относятся к своему делу. Если ответ ему нравился, он сдержано кивал, будто ставя галочку в голове. За ужином чуть не довел до истерики Хинату, доказывая ему, что если он собирался полететь, то нужно было лететь, несмотря ни на что. Назвав его представителем бетона, Ушивака рассердил Шое, и тот пытался залезть на стол, чтобы доказать обратное. Кажется, Тсукишиме с его подопечным придется начинать заново. — На своего отца, как и многие мальчики. — Ойкава не хотел его расстраивать тем, что далеко не многие мальчики хотят быть похожими на своих отцов. — Он занимал тогда ту же должность, что и я сейчас. Думаю, он гордился бы мной. — Всем известно, о ком говорят в прошедшем времени. — Расскажите, что с ним случилось? — Тоору заметил, как, впервые за все время, плечи Вакатоши сгорбились, а взгляд стал немного потерянным. Значит, умер не так давно. — Рак. Он скончался год назад. — Теперь все вставало на свои места. Ушиджима был членом секты почти десять месяцев, а за два месяца до этого он лишился отца, который был для него примером для подражания и человеком ведущим. Частично лишившись ориентира в своей жизни, Вакатоши неосознанно начал искать похожего лидера с сильным характером и, видимо, нашел его в духовном гуру. — Скажите, Вашиджо Танджи частично заменил вам отца? — Тоору заметил, как заходили желваки Ушиваки. Значит, сам не отдавал себе в этом отчета. — Да, думаю, так и есть. Его мнение было для меня самым важным. — Ойкава чиркнул еще пару строк в дело. — Было? А сейчас уже нет? — Тоору заметил, как плечи Вакатоши все сильнее горбятся. — Я слышал, как один из врачей назвал его психопатом, и склонен ему доверять. — Вероятно, Куроо. Его попросили провести психиатрическую экспертизу, чтобы доказать, что Вашиджо можно судить, а не признавать его невменяемым. — Но это не означает, — плечи Ушиваки снова расправились, будто ему в позвоночник вставили железный прут, — что Шираторизава — это часть его бредовой фантазии. Я видел ее. Своими глазами. — Общие галлюцинации — это нормально для сект. Скорее всего Вашиджо распылил в воздухе наркотик, а своими речами создал общий образ, в который хотелось верить каждому. Плюс, не стоит забывать про самовнушение. Ойкава торопливо записывал свои мысли в дело, покусывая нижнюю губу. — Скажите, Тоору, что для вас рай? — Ойкава оторвался от заполнения и посмотрел в глаза Ушиджимы. Вакатоши любил поддерживать зрительный контакт. — Думаю — моя жизнь и есть рай. Я делаю ее такой, какой хотел бы видеть, устраивая так, как мне удобно, — нагло врет Тоору, вспоминая вторую заповедь садоводов-суицидников. Но Ушивака не улавливает лжи, одобрительно кивая. — Я тоже так считал, пока не увидел ее изнанку. Все люди прогнили изнутри, их языки сковал бетон, а души изъедены червями — на такой почве не будет плодов. — Из-за взгляда Вакатоши, Тоору даже показалось, что его язык действительно сковал бетон. — Но в Шираторизаве я увидел только честность. А когда люди честны — они красивы. Вот вы красивы, Тоору. — Уголок губы Ойкавы нервно дернулся, но он быстро скрыл свою нервозность, улыбнувшись шире. — Спасибо, Вакатоши. Приятно слышать. — Честность Ушиваки напрягала. — Но разве все люди прогнили? Думаю, в мире еще много людей, способных на честность и, — Ойкава закусил губу, обдумывая правильную фразу, — и тех, кто способен взрыхлить почву и одарить ее, — дерьмом, — плодородием? — Да, мы находили таких людей. Правда, очень редко. Многие не проходили первого испытания, и не желали вносить в фонд нашей церкви сумму, предназначенную для, — хорошей жизни Вашиджо, — обогащения почвы.  — Позвольте спросить, какая это была сумма? — Не будь Ойкава психиатром, никогда бы не поверил, что под таким идиотским предлогом люди несли деньги в секту. Но внушение очень сильная основа. Можно сказать — бетонная. — Триста тысяч. Это совсем малые деньги для такого праведного дела. — И это первый взнос, который они с Ивайзуми внесли за свой дом. Да уж, очень малые деньги.  — Это моя зарплата за полгода, — честно признается Ойкава, сам того не желая. Но, видимо, его случайная честность одобрительно принимается Вакатоши, и тот кивает, снова ставя в своей голове галочку. Вечером, сидя за горой бумажек и раскрытых пособий со справочниками, подпитываемый лишь кофе, Ойкава штрудировал любую информацию о религиозном ОКР. Ивайзуми тщетно пытался дозваться Тоору уже минуты две, но тот был слишком поглощен своим делом. Все было почти разложено по полочкам, но почему этот Ушивака никак не хотел отступаться от своего, твердо уверенный в существовании Широтаризавы? К тому же, Тоору никак не мог выкинуть подавляющий взгляд Ушиджимы, от которого у Ойкавы мурашки бежали по спине. Смерть отца имеет сильное аффективное воздействие, но это не главный рычаг, заставивший Вакатоши прогнуться под влияние Вашиджо. У Ушиджимы невероятная выдержка и стальная сила воли. Что могло ее сломать? Если Ойкава найдет ответ на этот вопрос — он сдвинется с мертвой точки.

***

— Тоору, вы любите свою работу? — На третьем сеансе Ойкава сидел уже с пустыми руками, все также закинув ногу на ногу и сцепив пальцы в замок. Ушивака, кажется, привык к Тоору и неосознанно скопировал его позу, также сцепив пальцы в замок. — Я нахожу ее интересной. Мне всегда нравилось разбираться в человеческих эмоциях и поведении. — Ойкава применил способ смены позиций. Сегодня он позволил Ушиджиме первому задать ему вопрос. — Какой у вас процент излечившихся? — Тоору держит взгляд прямо, не отрываясь от глаз Вакатоши. Тот кажется, даже не моргает. Но вопрос заставляет Ойкаву поджать губы, потому что у Тсукишимы с Кагеямой, кажется, есть прогресс. — Есть, к сожалению, болезни неизлечимые, которые протекают на протяжении всей жизни, иногда выливаясь в рецидивы и обострения. Шизофрения, например. Биполярное расстройство. — Что первое, что второе Тоору не любил. — А так, у меня стопроцентная продуктивность.  — Да, другие о вас отзывались также. — Ойкава еле сдержал нервную улыбку. — Я поговорил с другими пациентами и некоторыми санитарами, — за «санитаров» Ушивака получил бы неплохой нагоняй от Хаджиме. Ивайзуми ненавидел, когда его так называют. — Почему вас так заинтересовала моя персона? — Тоору начал нервно хрустеть пальцами, подсознательно прогибаясь под тяжелым взглядом Вакатоши. Видимо, сейчас будет что-то про… — Потому что вы хороший человек, Тоору. Вы можете попасть в Шираторизаву, — Ойкава, не сдерживаясь, закатывает глаза. — Вы полезны для этой почвы. — Ему хочется выйти. Прямо сейчас. Взгляд Вакатоши слишком тяжелый, слишком прилипчивый, он говорит это слишком серьезно.

***

— Так, он сказал, что ты красивый, потом сказал, что ты — хороший человек, а потом подтвердил, что ты достоин Шираторизавы? Мне кажется, в следующий раз он позовет тебя замуж. — Куроо заливисто смеется, и его гадкий смех отскакивает от оливковых стен ординаторской. Ойкава курит прямо в окно, не дойдя до улицы. Тоору уверен, что на следующем сеансе он истерично рассмеется Ушиваке в лицо, если тот скажет ему что-то про Шираторизаву. — Ойкава, ты согласишься? Мне поговорить с Ивайзуми? Он все поймет. — Тетсуро продолжает крутится на стуле, пролистывая дело любимого пациента. — Да пошел ты. — Тоору готов кинуть в него недокуренную сигарету, но тогда Дайчи точно его убьет. — Посоветовал бы, что с ним делать. — Ну, попробуй подыграть ему. Скажи, что он убедил тебя и что ты хочешь узнать больше об этой Шираторизаве. — Тетсуро откидывает голову на спинку и грызет мятный леденец. — Хотя он умный, может и не повестись. — Куроо громко причмокивает. — Хотя, если ты его зацепил, думаю — расскажет.  — В смысле, «ты его зацепил»? — Пальцы впиваются в подоконник и белеют. Ментол дерет горло и выходит из легких. — С чего ты взял? — Куроо перестает крутится и задумывается. — Он говорил, что ты красивый, потому что честный, да? Хотя он явно плохо тебя знает, — Тетсуро хрустит леденцом на зубах. Ойкава закатывает глаза и делает последнюю затяжку. — Что, если смерть его отца была лишь одним событием из череды аффективных раздражителей? Что, если его обсессия — это честность, вылитая в религиозную компульсию? — Куроо закидывает руки за голову. — Подумай над этим. Ойкава ненавидит Куроо не потому, что он мудак, а потому что в психиатрии он чертов гений. Тоору завидует.

***

— Вакатоши, расскажи мне чуть больше про то, что ты увидел в Шираторизаве? — На четвертом сеансе они переходят на ты. Ойкава решается применить стратегию Куроо, хотя и откровенно побаивается ее. Перед самой дверью он отсчитывает до десяти, внушая себе, что это должно помочь успокоиться. Ушикава сам немного доводил Тоору до компульсий, а в голове каждый раз при упоминании Шираторизавы начиналась истерика. Еще немного, и Ойкава сляжет в соседнюю палату с нервным срывом. Возможно, он не воспринимал бы все происходящее всерьез, если бы не маниакальный взгляд Ушиджимы, от которого выворачивало наизнанку. Единственное, чем в таком случае Ойкава мог удобрить почву, так это завтраком. — Там полно плодородных полей, на которых растут богатые зерном стебли пшеницы. — Да-да, о подсознательной мании к садоводству у Ушиваки Ойкава уже догадался. Но вопрос явно порадовал Вакатоши. Тоору показалось, что он даже улыбнулся. — А ветви яблонь прогибаются от сочных больших плодов. Там нет места лжи, там нет места лени, там царит мир добра и трудолюбия. — «Еще и синдром трудоголика» — подмечает Тоору, едва заметно покачиваясь на стуле. — Там мы будем счастливы, Тоору. — Ойкава замирает на месте. — Мы? — Переспрашивает Тоору и его голос предательски срывается. — Ты достоин Шираторизавы. Внутри Ойкава плачет.

***

— Вакатоши, расскажи, что случилось до смерти отца? — Ойкава неосознанно отодвигает стул подальше, но садится строго в ту же позу. Пятый сеанс дается Тоору нелегко. Он почти умолял Дайчи сменить пациента, но тот наотрез отказался, ссылаясь на то, что Ушиджима явно доволен Тоору, как лечащим врачом. Ага, как же, как врачом. А еще как партнером по суициду. Им там в Шираторизаве явно не хватает психиатров. — У меня были проблемы в компании. Была большая утечка денег. Оказалось, мой помощник подворовывал со счетов. Это вылилось в скандал. — Прут из позвоночника Ушиджимы снова вынули и его плечи болезненно опустились. Обсессия на честности, Куроо был прав. — Пока происходили судебные разбирательства, я был в больнице с отцом. — Впервые за все сеансы, Вакатоши опустил взгляд, разглядывая свои руки. — Наверно, если бы я не забыл о работе, все было бы иначе. — В спину снова вернулся прут. — Но за этот грех я уже расплатился. — В Шираторизаве нет места лжецам и обманщикам? — Понимающе кивает Ойкава. Хотя кивает он скорее из-за догадки про обсессию. — Поэтому нам там будет лучше. — Кивает Вакатоши в такт кивку Ойкавы. У Тоору на лицо напрашивается истеричная улыбка. — Вакатоши, но ведь я не часть вашей религии. — Аккуратно, на сколько может, Тоору пытается уйти с темы их совместного пребывания в Шираторизаве. — Я ведь не проходил испытания. — Ойкава сглатывает, когда обезумевший взгляд Ушидшимы почти припечатывает его к стулу. — Я внесу за тебя деньги на благо церкви. — Ойкаве хочется закричать, что нет уже никакой церкви, что ее разогнали к чертям собачьим и что он сам готов попрыгать на ее обломках. — Если ты готов принять наши заветы и пройти свой путь. Я уверен, у тебя получится. — Пока у Ойкавы получается только сдерживать истерику. — Вакатоши, я все же не уверен, что подхожу. — Мышцы лица сокращает и у Тоору получается почти извиняющаяся улыбка. Она, возможно, такой и была бы, если бы не дергающаяся бровь. Ушиджима смотрит на Тоору безумными глазами. Ойкава шумно выдыхает. В секунду Вакатоши преодолевает расстояние, разделяющее их и валит Тоору на пол со стула, наваливаясь на него сверху своим немалым весом. Ойкава думает — кнопка вызова санитаров на стене. Ойкава знает — он не дотянется. — Не смей такое говорить, Тоору, — въедливый шепот проникает в перепонки и звенит в голове колоколом. — Ты идеально подходишь. В Шираторизаве мы будем счастливы. Давай уйдем туда вместе. — В обезумевшем голосе слышится болезненная просьба. На щеки Ойкавы капают горячие слезы из маниакально-горящих глаз Вакатоши. Ивайзуми и Бокуто приходят на шум и оттаскивают обезумевшего Ушиджиму от Ойкавы. У Тоору заканчивается воздух и начинается истерика.

***

Ойкава плачет в ординаторской, забившись в самый угол дивана, хотя первая волна истерики уже ушла, оставив за собой лишь громкие всхлипы и неровное дыхание. Успокоительное постепенно действует. Ивайзуми сидит рядом, прижимая к груди голову Тоору и сбивчиво гладит по волосам. У Ойкавы в горле застряло стекло по имени Ушиджима Вакатоши, и он никак не может его выблевать. Если после смерти Тоору попадет в Шираторизаву, он собственноручно перероет все плодородные поля и сожжет яблони. — Ты чего так разошелся? Будто тебя пациенты никогда не валили на лопатки. — Тоору чувствует, как вибрирует грудь Хаджиме, когда он говорит, и это успокаивает лучше таблеток. — Он давно меня доводил своей Шираторизавой. — На последнем слове Ойкава почти захлебывается всхлипом. — Он сказал, что я идеально подхожу для нее и накинулся на меня. Я был готов распрощаться с жизнью. — Да ты сам кого хочешь до истерики доведешь. Никогда не поверю, что какая-то нелепая Шираторизава довела тебя до истерики. — Хаджиме умолкает и пальцы в волосах на секунду замирают. — Ты ведь проникся его историей, да? Тебе его жалко. Поэтому ты так близко к сердцу и воспринимал все. — Ивайзуми вздыхает и Тоору слышит, как бьется его сердце. — Вроде не первый год практикуешь, а нервы еще не закалил. — Как работать без сопереживания? — Бубнит Ойкава в грудь Хаджиме, и голос почти выровнялся. — Спроси у Куроо. Мне кажется, он вообще не прошибаемый. — Прошибаемый. Он просто скрывает это лучше. — Тоору утыкается мокрым носом в шею Ивайзуми и часто дышит. — Не пойду больше к нему.

***

— Надеюсь, ты будешь не против, если за нашей беседой присмотрит Ивайзуми? — За пять минут до сеанса Ойкава принял хорошую дозу успокоительного и сосчитал возле двери в палату до десяти. Но лучше любых таблеток успокаивал стоящий за спиной Хаджиме. — Нет. Я понимаю. — Вакатоши горбился и не поднимал глаз на Тоору, явно сожалея о сделанном на прошлом сеансе. После этого Ойкава не появлялся два дня. Он не появился бы вовсе, если бы не настойчивость Дайчи. — Вакатоши, скажи, ты можешь сам объяснить свое поведение? — Ойкава говорит, как ни в чем не бывало. Это дается также тяжело, как таскать на своих плечах бетонную арматуру. Но нельзя, чтобы Ушиджима понял, что Тоору беспокоит случившееся. Это не профессионально. Ойкава считает себя профессионалом. — Я думал об этом. — Ушивака поднял голову. Тоору нервно сглотнул. К его маниакально блестящим глазам добавилась доля безумного чувства вины. От этого взгляда стекло в горло Ойкавы впивалось еще сильнее острыми углами. «Вроде не первый год практикуешь» — спасительным сигналом звучит в голове голос Ивайзуми. — Когда начались наши сеансы, мне стала сниться Шираторизава, — Тоору на секунду прикрывает глаза, — до этого, я никогда не видел ее во сне. И я понял, что увидел ее благодаря тебе, Тоору. Я видел нас двоих посреди поля пшеницы, собирающих богатый урожай. — Ойкава слышит, как за спиной хрустит пальцами Хаджиме. — Это можно объяснить. За прошедшую неделю мы с тобой очень часто виделись и много беседовали. Твое подсознание просто привыкает ко мне. К тому же, мы немало времени посвящали именно Шираторизаве, — на последнем слове Тоору еле сдерживает нервную улыбку. — Этот сон — просто отражение твоей действительности, Вакатоши. — Нет, это не так. — Ушиджима снова расправляет плечи, снова кажется пугающим, только взгляд выдает внутреннюю обиду. — Это не действительность. Там мы были счастливы, — от Тоору не ускользнуло выделенное «мы», — здесь я вижу только твой страх. — Разве я чего-то боюсь, Вакатоши? — Ойкава улыбается самой доброжелательной улыбкой, но воздух из груди выходит рывками. — Меня. И мне очень жаль. Потому что в тебе, Тоору, я вижу свою Шираторизаву. Ойкава устало закрывает глаза.

***

— Дайчи, забери Ушиваку! Я не справляюсь с ним! Я превратился в его обсессию! — Тоору врывается в кабинет Савамуры и кидает на стол больничную карту Ушиджимы. Ойкава устало валится на кресло возле окна и прячет лицо в ладонях. — Я знаю, что ты скажешь, что это не профессионально, и что в этом месяце у меня уже забирали пациента, но Дайчи, я не справляюсь. Еще немного и я сам слягу в соседнюю палату! — Я разговаривал с Ушив… Ушиджимой на эту тему. Он сказал, что очень не хотел бы, чтобы кто-то тебя заменил. — Тоору слышит, как вздыхает Савамура и как барабанит пальцами по столу. — Если ты хочешь двойной суицид — ты его получишь! — Ойкава подскакивает с места и несется к столу главврача, ударяя ладонями о столешницу. — Сначала вскроюсь я, а вслед за мной — Ушивака. И мы будем оба счастливы в Шираторизаве. — Ойкава, я не сменю тебе пациента, особенно, когда он так положительно настроен к тебе. — Дайчи устало трет переносицу. Тоору слышит, как за дверью кто-то шикает. — Тогда я пишу увольнение по собственному желанию. — Савамура сверлит тяжелым взглядом, но Тоору совершенно серьезен. Если выбор стоит между его психическим здоровьем и работой, он выбирает первое. За дверью все еще кто-то возится. Тоору кажется, что он слышал голос Ивайзуми. Савамура молчит. Проходит минута в напряженном молчании, за ней другая. Кажется, даже голоса за дверью притихли в ожидании вердикта. По светло-бежевой папке с корешком «Ужиджима Вакатоши» ползет тонкий луч солнца, перерезая ее напополам. — Хорошо, я сменю тебе пациента. Ушиджиму я заберу себе. Ойкаве кажется, что он попал в чертову Шираторизаву.

***

Ноябрь дышит промозглым ветром, дождем и первыми морозами. Ойкава глубже кутается в теплый шарф, держит в дрожащих пальцах сигарету и прокуривает легкие. Горло саднит, голос осип от подхваченной простуды, которой в клинике, кажется, болеют все. Акааши рядом шнеркает носом, держит сигарету в губах, отогревая замерзшие руки в карманах. На нем большая серая парка со сбившимся мехом на капюшоне — кажется, в такой ходит Бокуто — а на ногах лишь больничные тапочки. Кейджи — первый пациент, которого Дайчи забрал у Куроо и отдал Ойкаве. Этим даже можно было гордиться, если бы не повод обмена. Тоору и Кейджи быстро нашли общий язык, а их сеансы плавно переместились из палаты на улицу, где можно было курить без опаски. Акааши за месяц успел даже набрать немного в весе, хотя, откровенно говоря, это была больше заслуга Бокуто, чем Ойкавы. Но они с Кейджи договорились каждое утро съедать по тарелке ненавистной овсянки. Клинику постепенно заносило первым мелким снегом, крупой оседающим на почерневшую скрученную траву бывшего зеленого газона. «Может, почва здесь неплодородная?» — подумалось Тоору, и он истерично хохотнул. — Ойкава-сан? — Голос Кейджи тоже севший, отдает болезненной хрипотцой. Будь он хорошим врачом, запретил бы Акааши курить. — Да просто вспомнилось. — Тоору затягивается и отправляет недокуренную сигарету в бак. — Пойдем, а то ты совсем заболеешь. — Ойкава открывает дверь, а сразу за ней уже ждет Котаро, натирая замершие руки. Акааши отдает куртку Бокуто, но тот снова накидывает ее на плечи пациента и велит идти в ней до общего зала. — Я зайду к тебе в четыре. — Напоминает Тоору и поднимается выше на этаж. Ему нужно на четвертый к новому пациенту. Мимо тридцать шестой Тоору проходит на цыпочках и почти кожей ощущает провожающий его тяжелый взгляд, хотя все двери были закрыты. Его новый пациент — Кьетани Кентаро. Двадцать шесть. Первичный диагноз — обостренное ДРЛ: агрессивное поведение, антисоциальность, необщительность, малый спектр проявления эмоций. «Социопат, значит» — думает Ойкава, окидывая взглядом новенького. Кьетани даже не поднялся с постели, продолжая сверлить дырку в потолке глазами. — Что интересного показывают? — Ойкава ставит стул на привычное место, закидывает ногу на ногу и открывает дело. Работа пошла по привычной схеме. Пока в коридоре громко не хлопнула соседняя дверь. Тоору едва заметно вздрогнул. Прошел почти месяц, как Ойкава отдал Ушиджиму Савамуре, но тень широкоплечего пациента с маниакально горящими глазами все еще преследовала Тоору по всей клинике. Особенно, когда он оставался на ночные дежурства. В тишине спящей клиники ему мерещился тот въедливый шепот Вакатоши и его слова: «Ты достоин Шираторизавы». В общей комнате Ойкава ловил на себе его пристальные взгляды, от которых стекло все еще трепыхалось в горле, а из легких куда-то девался весь воздух. И сейчас, сидя в соседней палате, Тоору казалось, что Ушиджима прожигает его своим взглядом сквозь стену. Хотя Дайчи заверял, что Вакатоши стало лучше. Но Ойкава в это не верил. В голове все еще настойчиво крутился тихий грудной голос Вакатоши. «В тебе, Тоору, я вижу свою Шираторизаву».