рецидивы и обострения

Бокуто выливает кофе как не в себя и просыпается. Его утро еще лениво барахтается в одеялах, тогда как сам он уже заводит мотор побитого жизнью и самим Котаро ленд крузера и сопит над рулем так же громко, как двигатель от долгого простоя. Бо искренне считает, что ранний подъем на работу придумал сам дьявол, потому что как по утрам вообще можно жить, не то что работать? Куроо шутит одну и ту же шутку уже третий год подряд, про то что Котаро сова, как внешне, так и внутри, но Бо все равно над ней смеется, потому что Тетсу всегда вставляет ее в нужное время. По дороге Бо заезжает в соседний магазин и покупает пачку крепких сигарет и горсть мятных леденцов. Бокуто не курит, а от мяты у него першит в горле. Зато Кейджи прокуривает легкие по пачке в день, а леденцы ест на завтрак, обед и хуже будет, если он откажется и от них. Куроо с ним не справляется, но если ему об этом напоминать, будет злиться и забирать все леденцы, предназначенные не ему. Тетсу говорит, что все под контролем, но сам контроль так не считает и говорит Куроо, что он лопух. Бокуто смеется своему отражению в зеркале заднего вида и запоминает шутку, чтобы рассказать ее Куроо. Он не оценит и заберет все леденцы, но Котаро припрятал еще в кармане служебных хлопковых брюк. Ленд крузер неповоротливой глыбой маневрирует между стопором утренних пробок, то и дело скрипя шинами по сентябрьскому асфальту на светофорах. Бокуто слушает что-то клубное и дерганое, неосознанно качая в такт головой и стучит пальцами по рулю. Иногда Бо задумывается и грустит. Он грустит о том, что когда-нибудь Акааши закончит свое лечение в клинике и Котаро его больше не увидит, но привычка по утрам покупать сигареты останется и он начнет курить, чтобы быть ближе к далекому Кейджи. Куроо успокаивает тем, что Акашии выпишется еще не скоро, но Бокуто грустит и из-за этого и, кажется, случайно ломает Куроо, потому что тот зависает и даже перестает грызть леденец, предназначавшийся не ему. От его дома до клиники пятнадцать светофоров, восемь кофеен, шесть супермаркетов и Бо знает все вокруг наизусть, и все вокруг знает его, потому что пробки в городе слишком жестокие и необъезжаемые. Иногда Котаро мечтает перебраться к Тетсу и жить на отшибе всего мира, но боится сойти с ума по работе, как Куроо. Потому что Тетсуро псих похуже своих пациентов, и те, кто пытается доказать, что Бокуто безумнее Куроо просто никогда не видели второго в деле. Иногда Бо думает, что вместо мозгов у Тетсу википедия психиатрических болезней. Котаро пытается забивать свои мысли Куроо, чтобы не думать о Кейджи, который уже сейчас ждет свои сигареты и леденцы. Нельзя думать о пациентах дольше, чем в пределах их личной карты. Даже если у этих пациентов слишком красивые губы и короткие завитки волос на висках.

***

В ординаторской по-больничному светло, она пахнет кофе и бумагой. По оливковым стенам зайчиками прыгают солнечные лучи и прячутся в тенях под шкафами. В кабинете уже много шума, но Бокуто - не Бокуто, если не принесет с собой пару ведер громких шуток и не выльет их потоком оптимизма на головы собравшихся, а особенно — на голову Куроо, потому что тот последний месяц ворчит больше, чем соседка Котаро по этажу. — Ну что, штурмовики психиатрических отклонений, как прошли выходные? — Бо сходу кидает Куроо пару леденцов из кармана и тот ловко ловит их, открывая зубами обертку и засовывая фантик в карман. — Отвратительно, — констатирует Тетсу, хрустя леденцом на зубах и листая какой-то толстенный фолиант. — Впервые соглашусь с Тетсу-чаном, выходные — отстой, — Ойкава прихлебывает кофе, и, судя по количеству «прихлебываний» в секунду, скоро должен появиться Дайчи. — Почему впервые? — обиженно тянет Куроо, отрываясь от чтения, — Ты ведь согласился, что Тсукки еще та язва. — Вы могли бы не обсуждать меня в моем присутствии? — Кей болтает ложкой в белой кружке, размешивая сахар, хотя Бокуто уверен, что в его кофе все-таки соль, и что весь Тсукишима состоит на восемьдесят процентов из соли. — Так не интересно, — Тетсуро любит дразнить Кея, а Котаро поддерживает его в этой любви. — Тсукки, как выходные? — Бо заваливается на краешек стола Кея и замечает, как участились обороты ложечки в кружке. — Ты не перестарайся, а то у тебя там торнадо начнется. — Куроо довольно хрюкает за спиной. — Судя по вашей прическе, Бокуто-сан, вы с этим торнадо уже встречались, — Куроо смеется во все горло и Бокуто готов на него за это обидеться. — Не переживай, Бо, это же торнадо унесло весь эмоциональный спектр Тсукки, — сквозь приступ смеха ехидно выплевывает Тетсу. — И его чувства юмора, — активно кивает Котаро, на что сам Кей лишь строит ироничную гримасу. В ординаторской появляется Суга, а это главный признак скорого появления Савамуры. Бокуто улыбчиво кивает Коуши, кидает на стол Тетсу еще два леденца, слышит его довольное «спс, Бо», подмигивает Тоору и выходит из кабинета, чтобы переодеться в рабочее и навестить главного пациента, от которого он не отлипает уже месяц. Бокуто застает Акааши за привычным занятием. Он крутит в тонких пальцах черный карандаш, не решаясь коснуться грифом белой бумаги. Зарисовки своих мыслей, чувств и переживаний — это метод, к которому прибег Куроо, чтобы немного освободить голову Кейджи и помочь ему самореализоваться. Но за месяц практики Акааши так ни разу и не оставил даже пары штрихов. Бо был уверен, что этот тот самый лист, который ему выдал Тетсуро на первом сеансе. Кейджи нечитаемым взглядом смотрит в окно и пару раз сонно моргает. Бокуто сжимает ладони в кулаки и прогоняет из мыслей мимолетное желание схватить Акааши за плечи и хорошенько его встряхнуть, чтобы он ожил. Иногда Бо думает, что Кейджи — это ровная линия пульса на кардиомониторе и протяжный писк остановившегося сердца. — Акааши, как спалось? — Котаро знает, что Кейджи его заметил, но в их негласном правиле заведено, что он первый начинает разговор, а Акааши его поддерживает. Или нет. — Обычно, — Кейджи всегда отвечает «обычно», но Котаро никогда не понимал, как именно расценивать это «обычно». «Обычно» хорошо или «обычно» плохо? Или «обычно» равно значению «никак», потому что, судя по синяками под глазами, Кейджи не спит вообще. — Готов идти на завтрак? — Бо шарится в кармане хлопковых брюк и выуживает леденец, махая им в пальцах и пытаясь привлечь внимание Кейджи к себе. — Вы машете этим леденцом, будто я собака, которая должна сорваться, только завидев свое угощение, — в его голосе ни упрека, ни обиды, ничего человеческого. Только равнодушная констатация факта и тяжелый вздох напоследок. — Акааши, как ты мог такое подумать?! — слова застревают поперек горла и Бо не может проглотить этот комок обиды. Он ведь покупает эти леденцы, только потому что сам Кейджи когда-то сказал, что очень их любит. Он и не думал этим пользоваться, чтобы зазвать Акааши на завтрак. Да, изначально такой уговор был: Бокуто приносит Кейджи леденцы и сигареты, а в ответ Акааши съедает хотя бы половину тарелки больничной еды, но сейчас Котаро делает это от всего сердца, в надежде, что хотя бы такая мелочь сможет немного порадовать Кейджи. — Простите, Бокуто-сан. Я был довольно груб, — Кейджи снимает со спинки кровати больничный халат и накидывает на плечи. Серый цвет придает его лицу еще более болезненный вид. — Конечно, я готов идти на завтрак. Движения Кейджи ломаные и немного неестественные. Он напоминает фарфоровую куклу, у которой внутри полая пустота, а в красиво нарисованных глазах только холод, от которого сам боишься простудиться. Акааши забирает леденец из рук Бокуто и проходит мимо, отстранено кивая головой. У Бокуто в ушах стоит писк остановившегося сердца.

***

— У Акааши Кейджи эндогенная депрессия, выросшая на почве неудовлетворенности собственной жизнью и отсутствия самореализации в любимом деле, — говорил Куроо больше месяца назад в кабинете у Дайчи, где также сидел Бокуто. Потому что теперь Котаро придется носиться с этим депрессивным суицидником черт знает сколько времени. — И я не понимаю, Дай-сан, почему вы всучили его мне? Ойкава защищал докторскую по депрессиям, ему эта тема ближе. Он в них, как рыба в воде, — Тетсу правда не любит возиться с депрессиями, он много раз об этом говорил и до этого момента Дайчи никогда не давал Куроо подобных пациентов. — Ты знаешь его генетическую предрасположенность? — за своим столом Савамура всегда выглядит внушительно и его неосознанно хочется слушаться. Вот Бо его уже послушался и поэтому сидит здесь. — У его матери биполярка, у него ослабленный психический иммунитет и это делает его восприимчивым, но самого БАР у него нет, а потому мне здесь делать нечего, — настойчиво доказывает Тетсу, а Бокуто только переводит взгляд с друга на главврача. — Куроо, Акааши Кейджи — интересный пациент, ты ведь таких любишь? У его депрессии сложная система, которую распутать не каждый сможет, — «Не, Тетсу на это не поведется» — думает Котаро и оказывает прав. — Дай-сан, не пытайтесь меня провоцировать. Это мой прием, — саркастично улыбается Тетсуро и захлопывает дело. — Давайте договоримся, если через два месяца я его не вытащу — вы отдаете его Ойкаве. Он справится с ним за месяц и я, в конечном итоге, окажусь прав. — Дайчи нехотя соглашается и Куроо выходит из кабинета, помахивая подолами белого халата. Бокуто идет следом, чтобы узнать чуть больше информации о новом подопечном. — Смотри, Бо, у него три попытки суицида, поэтому ты на страже, — Котаро морщится. Он не понимает людей, которые вот так просто пытаются свести счеты с жизнью, хоть и работает в психиатрии уже, считай, десятый год. — Сейчас у него обострение, поэтому не отлипай ни на шаг и смотри в оба. Мне не нужны в личном деле трупы. — Тетсу всегда маневрирует между категоричностью и расплывчатостью, так и не приходя к золотой середине. — Ок, — Бо потирает затылок и обреченно вздыхает. — Что он из себя хоть представляет? — Акааши Кейджи, — это Котаро уже запомнил, — двадцать восемь, преподаватель зарубежной литературы в ВУЗе, — с литературой, особенно зарубежной, Бо никогда не ладил. — Судя по моему первичному осмотру — мечтал стать художником, но был ограничен родителями в выборе профессии. Ты знаешь, что случается с художниками, когда их не признают? — Они впадают в депрессию? — непонимающе спрашивает Бокуто в попытке уловить мысль друга. — Нет, завоевывают мир, Бо. Гитлера помнишь? — Куроо хмыкает своей же шутке, а Бокуто широко улыбается. Отбитые шутки Тетсу отлично вписывались в стены этой клиники. — Но наш поспокойнее, без претензий на мир. — Что будешь с ним делать? — морально Котаро приготовился к потоку непонятных даже ему, медбрату со стажем, слов и фамилий. — Заставлю рисовать, — коротко отвечает Тетсуро, на ходу что-то накидывая в личном деле своим беглым почерком. — Пусть сначала выйдет из своего экзистенциального кризиса, а потом с ним можно будет разговаривать. — Тетсу захлопывает дело и сворачивает к палате тридцать два. Несмотря на жаркое начало осени, в палате холодно. Кондиционер гудит прохладными потоками воздуха, от которых открытые руки покрываются гусиной кожей. Котаро видит своего подопечного, сидящего на кровати в больничной одежде, и сходу определяет, что более идеального пациента для психиатрической клиники и не представишь. Впалые острые скулы, ссутулившиеся плечи, тонкие пальцы, сцепленные в тугой замок, не хватает разве что болезненно горящих глаз, но вместо них — прямой взгляд, пустой, тяжелый, который пулей влетает в переносицу Бо и раскраивает череп. — Акааши, это твой новый лучший друг — Бокуто. Теперь вы с ним не разлей вода. Куда ты, туда и он, — даже с пациентами Куроо остается Куроо, потому что всегда говорит, что они такие же люди, как и все, просто немного иначе воспринимают действительность. — Я думал, вы мой лучший друг, Куроо-сан, — голос у Кейджи подходящий его внешности. Ровный, немного хриплый и совершенно равнодушный. — Я твой старший брат, Акааши. И ты будешь делиться со мной всем, что таится в твоей умной голове, — Бо хочет фыркнуть и сказать, что в его голове мало умного, если он решил покончить жизнь самоубийством, но вместо своей тирады отвечает просто: — Привет, Акааши. Рад с тобой познакомиться, — Котаро кивает головой и прячет руки в карманы брюк, потому что они успели замерзнуть. — Если вы продолжите также часто называть мою фамилию, я точно сойду с ума, — отстранено замечает Кейджи и отворачивается к окну. Бокуто готов сказать, что его и так считают психом, хотя бы потому, что он в специализированной лечебнице, но вместо этого говорит: — Ты можешь звать меня Котаро, — и не получает в ответ никакой реакции. «Очень мило» — думает Бокуто и невольно обижается на такое откровенное игнорирование. — Надеюсь, мы поладим. — Акааши тяжело вздыхает.

***

Бокуто и Акааши не ладят. Точнее, Акааши не ладит с Бо, просто полностью аннулируя его присутствие в собственной жизни, а сам Бо обижается на это, хоть и понимает, что это побочные эффекты болезни. Но в душе Бокуто уверен, что они не поладили бы с Кейджи, даже если бы его психиатрическое состояние было в норме. Они просто слишком разные. Бокуто любит таких людей как Куроо или Савамура, которые сами легко идут на контакт, Акааши же весь в себе, и добиться от него хоть какого-то слова равносильно поднятию булыжника на сотый этаж. Ну, то есть — тяжело и бессмысленно. Потому что, если из его красивых губ и слетает какая фраза, то лучше бы вообще не. Спектр его фраз имеет совсем небольшой радиус от «все нормально» до «все нормально, отстаньте, пожалуйста, Бокуто-сан». И все это произносится монотонным голосом, лишенным абсолютно всего человеческого. А еще Кейджи непозволительно много курит. Бо терпеть не может запах табака, хотя многолетняя дружба с Тетсу могла и приучить Котаро к сигаретам, но нет. Здоровый образ жизни вдолбился в его голову со школы и с тех пор не покидает ее пределов. Бокуто считает курение злом наравне с ранним подъемом по утрам. Но от утра хотя бы не воняет. Бо торчит рядом с курящим Кейджи и дышит через раз. Он знает, что у Акааши припрятан блок сигарет, который привезли ему родители вместе с одеждой, и считает дни, когда он закончится. С такими успехами — довольно скоро. Кейджи выглядит еще более худым, чем в первый день их знакомства, хотя прошла всего неделя. С острого плеча свисает бесформенным мешком больничная одежда. У Акааши очень красивые ключицы, но Бо об этом не думает. Пока Кейджи не замечает пристальный взгляд на своей груди и не поправляет съехавшую пижаму. Вот после этого Бо точно о них не думает и отворачивается. Акааши снова вздыхает и тушит сигарету о бак, проходя мимо Котаро и пронося вместе с легким сквозняком запах табака и шуршание хлопковой одежды. Бокуто и Акааши не ладят, но, возможно, Бо был бы не против?

***

— Ты знал, что он ничего не ест? — Тетсу злой и это видно по его сжатым в ровную линию губам и острому, как скальпель, взгляду. — Что? В смысле? Он всегда относит пустой поднос на мойку, — для Бо это действительно было неожиданностью. Он замечал, что за десять дней Кейджи сильно схуднул, но… — Я думал, что он похудел из-за периода адаптации. В клинике все первое время сбрасывают вес. — Нет, Бо, он похудел, потому что морил себя голодом, надеясь таким тяжелым способом закрыть свой гештальт на самоубийства, — Куроо курит прямо в ординаторской и стряхивает пепел в свою кружку. — Он под капельницами. Упал в обморок прямо на сеансе от истощения. Когда пошли разбирательства, выяснилось, что он отдавал свою порцию Хинате, — Тетсу устало потирает лоб и ерошит и без того взлохмаченные волосы. Бо чувствует себя виноватым перед Тетсуро, и немного перед Акааши. — Вы ведь так и не поладили? Дайчи предлагает сменить ему медбрата, — Бокуто облегченно вздыхает, кивает Куроо, думает, что это правильное решение и говорит: — Нет, — чем снова ломает Тетсу. Тот хмурит брови, пару раз моргает и, кажется, в голове все-таки находит логику в несовместимых словах и поведении Бо. — Люблю твою самоотверженность, — Тетсуро кладет руку на плечо Бокуто, — полная отдача работе, — Котаро даже начал бы гордится собой за такую похвалу, если бы не сквозящий ветром из окна сарказм в голосе Тетсу. — Иди ты, — Бо ведет плечом и скидывает руку Куроо, показушно стряхивая невидимые пылинки с формы. — Тогда мне нужен от тебя отчет о полном дне Акааши, о его привычках, все самые дотошные мелочи, — Бо морщится и чешет затылок, — под отчетом я имею в виду именно «отчет». Да, — Куроо кивает головой, будто его вердикт оспариванию не подлежит, — написанный на бумаге, — Котаро тяжело вздыхает, в точности как Кейджи, и прячет в карманах острое желание потянуть Тетсу за щеку, чтобы тот перестал так ехидно улыбаться. — Не дружу я с тобой, Тетсу, — обиженно смотрит исподлобья Бо и соглашается с устоявшимся мнением, что Куроо еще тот козел. Акааши в стационаре. Лежит на белоснежной до ряби в глазах простыне и смотрит в потолок совершенно отрешенным взглядом. Из его вены тянется тонкая трубка капельницы с витаминным раствором. Бокуто думает, что Кейджи умеет спать с открытыми глазами, потому что невозможно так долго не моргать. И сразу после этого Акааши моргает, и Котаро невольно вздрагивает, потому что статуи не умеют моргать. — Акааши, на меня злится Куроо из-за тебя. Почему ты ничего не ел? — Бо понимает, что разговаривать со статуями странно, поэтому вопрос у него получается больше риторический. — Теперь мы будем есть за одним столом и я буду следить, чтобы твоя тарелка была пустой. — Бокуто-сан, — статуи не разговаривают, — вы не могли бы завтра привезти мне сигарет? У меня последняя пачка, — статуи не курят, — я верну вам деньги. Акааши, который просит что-то у Бокуто, кажется мифическим. Котаро даже хочется переспросить, попросить повторить вопрос, чтобы уверовать в то, что это не его слуховая галлюцинация. Бо прикидывает, а что если? — Акааши, давай договоримся так: я буду привозить тебе сигареты, а ты обещаешь мне съедать хотя бы половину тарелки и выпивать полную кружку сока? — это выводит Кейджи из ступора. Он пару раз моргает и мельтешит взглядом по потолку. Это похоже на замешательство. Бокуто уверен, что впервые за десять дней видит у Акааши хоть какие-то эмоции. — Может, ты что-то еще хочешь? Что ты любишь? Фрукты? Или шоколад? Из алкогольного не проси, у нас это запрещено. Или может какой-то сорт чая? — Леденцы, — Акааши быстро закрывает рот и поджимает губы, будто это слово выскочило само по себе и он вовсе не хотел его озвучивать. Под белой простыней поднимается в глубоком вдохе грудь и Кейджи шумно выдыхает, — мятные леденцы, если можно. Бокуто тридцать три и это самое интимное, что он когда-либо слышал в своей жизни. Это признание было настолько личным и настолько неожиданным, что Бо почувствовал жуткое смущение, будто услышал что-то не предназначавшееся для его ушей, и теперь он совершенно не знает, как себя вести, что сказать, и да, речь идет всего лишь о леденцах, о мятных леденцах, которые Бо обязательно завтра купит. — Мятные леденцы куда лучше сигарет. Может, только ими обойдемся? — Котаро хочет улыбнуться, но у него не получается. У него вообще сейчас не получается контролировать свои эмоции и они скачут по его мозгам кроликами. Бо хочет записаться к Тетсу на личный прием и спросить, что происходит. Что происходит с мятными леденцами, когда они тают на языке? — Тогда лучше только сигареты, — привычно-монотонно отвечает Кейджи и закрывает глаза. Бо остается сидеть рядом в полной тишине и смотреть на свою статую. Красивую сломанную статую.

***

— Акааши, ты ведь преподаешь зарубежную литературу? — это их четырнадцатый совместный завтрак и конец первого месяца пребывания Кейджи в клинике, — а какое у тебя любимое произведение? — Акааши исправно выполняет условия заключенного договора, съедая половину тарелки и выпивая стакан с соком, но какого-то черта не поправляется, все также скитаясь бледным призраком вдоль коридоров больницы. Бокуто как-то раз даже проследил за ним в туалете, чтобы убедиться, что съеденная пища не была оставлена в унитазе. Но нет. Акааши просто не набирал в весе, напоминая смерть в мешковатой больничной одежде, которая то и дело сползала с его худых плеч. Из-за этого у Бо в мозгах случалось короткое замыкание. — Их много, — крутя в руке стакан с апельсиновым соком, Кейджи не отрывает от него глаз, наблюдая за тем, как мякоть липнет к прозрачным стенкам. — Сложно назвать только одно. — Эх, есть такое, — Бокуто все еще безуспешно прикидывает в голове как разговорить Кейджи и вытащить из него хотя бы чуть больше, чем пару предложений за час. — А я вот люблю комедии. Не хочется нести домой рабочую атмосферу, а комедии помогают отвлечься, — Бо никак не мог понять, слушает ли его вообще Акааши, или игнорирует полностью, представляя голос Котаро, как белый шум. — Но в фаворитах у меня все равно «Не грози южному централу». Сколько бы раз не пересматривал, а все равно смеюсь, — даже сейчас Бокуто хотелось улыбнуться. Тетсу тоже нравится этот фильм, хотя он и предпочитает больше психологические триллеры или всякие экранизации. А больше он, кажется, ни с кем его и не смотрел. — Фауст, — Кейджи отвечает, продолжая разбалтывать сок в стакане, и Бо не понимает, кому именно он ответил — ему или соку, — наверно, это «Фауст» Гёте. — Ага, я слышал о нем, — кивает Котаро, рассматривая длинные опущенные ресницы Акааши, — но не читал, — признается честно и чувствует себя дураком, потому что Кейджи поднимает на него взгляд и в нем отчетливое «почему я все еще разговариваю с вами, Бокуто-сан?». — Расскажешь о чем он? — Акааши вздыхает и опускает взгляд, снова продолжая свое увлекательное занятие. «Не ответит» — думает Бо, и Кейджи отвечает: — Если бы вы были моим студентом, Бокуто-сан, я бы не допустил вас к экзамену, — Котаро глухо смеется. Акааши делает глоток сока и отставляет стакан в сторону, — сложный вопрос, — в равнодушном голосе, кажется, пробивается человеческая искра размышлений, — о неспособности воспринимать счастье в его земной ипостаси, о стремлении к познанию вселенной, — Кейджи умолкает и странно отводит уголок губы, будто не решаясь сказать еще что-то, — о поиске души в человеке, — заканчивает свою мысль Акааши и Бокуто подсчитывает в мыслях, сколько предложений Кейджи сказал за раз. — И что, он находит ее? — Бо хочет, чтобы Кейджи говорил вечность и, может быть, еще один день после. Его тихий, хрипловатый голос тает в воздухе, в гуле чужих голосов, и это несправедливо, потому что Котаро не успевает сохранить его вибрации в своей голове. — Находит. Только не там, где искал, — Кейджи допивает сок и уносит поднос с посудой. Бо думает, что, если читать подобные книги на протяжении всей жизни, то действительно можно впасть в депрессию. Поэтому Бокуто любит комедии.

***

— Тетсу, что ты знаешь о Фаусте? — Куроо задумчиво крутит в руках новую папку с личным делом и хрустит леденцами, которые стащил у Котаро из кармана. — Ооо, — задумчиво тянет Тетсуро и отрывает заинтересованный взгляд от бумаг, — ты что из-за Акааши в литературу подался? — Это не из-за Акааши, — Бо отмахивается, но Куроо смотрит так, будто все знает. — Он сказал, что это его любимое произведение, а я не в зуб ногой, — Бокуто почему-то не нравится взгляд, которым смотрит на него Тетсу. Кажется, он злится. Почему все злятся из-за того, что он не читал гребанного Фауста? — Бо, почему ты мне не сказал, что Кейджи нравится Фауст? — потому что Бо сам узнал об этом только сегодня утром. — Неосознанное ассоциирование, — Тетсу подскакивает со стула и несется куда-то к стройным рядам толстых книг, пробегаясь пальцами по корешкам. — Что? — Котаро переспрашивает по инерции, не специально, и жалеет об этом, потому что знает, что сейчас на него польется куча совершенно непонятной информации. — Неосознанное ассоциирование с героем. Вспомни, из-за чего Фауст чувствовал себя несчастным в самом начале? — Бо не знает, из-за чего там чувствовал себя несчастным Фауст, но он чувствует себя несчастным из-за того, что вообще начал этот разговор. — Говорю же, что не читал, — бубнит Котаро, обиженно дуя губы. Куроо вытаскивает какую-то толстую синюю книгу и быстро пробегается пальцем по оглавлению. — Их ситуации схожи. Фауст безуспешно искал душу в человеке, но так и не смог ее отыскать, на этой почве у него развилась первичная апатия из-за невозможности собственной реализации, как ученого. Если бы на его пороге не появился Мефистофель, он бы впал в депрессию и, скорее всего, свел счеты с жизнью, посчитав это последним опытом в поисках души, — Тетсу листает страницы и слюнявит палец. Ойкава, вернувшийся от пациента, вяло плетется к кофеварке и потягивается на ходу, — стоять-бояться, Тоору, у меня к тебе будет вопрос, — Тетсу кидает книгу на стол и от громкого шлепка вздрагивают и Ойкава, и Бокуто. — Может ли пациент с глубокой депрессией неосознанно ассоциировать себя с любимым персонажем, особенно, если мучается от похожих проблем? — Подсознательная ассоциация частое явление, — Тоору прижимает палец к нижней губе и что-то мысленно прикидывает, — если пациенту близки проблемы героя, автоматически включается сопереживание. — Да, я об этом же, — Тетсу ветром проносится мимо Ойкавы и заливает из кофеварки две кружки кофе, всучая одну Тоору, — можно ли как-то использовать эту информацию в целях лечения? — Тетсу-чан, я знаю, конечно, что ты безумен, но не думал, что до такой степени, — Тоору смеется и возвращается за свой стол, — довольно рискованно, — Ойкава становится серьезнее и снова что-то прикидывает в голове, вертя по столу кружку за ушко, — ты можешь все усугубить, а можешь и изобрести новый метод. В целом, зависит от конкретного случая. — Бинго! — Тетсу хлопает в ладоши и поворачивается к Бо, который давно упустил суть разговора. — Бо, нам нужен бог из машины! — кажется, Ойкава давится кофе.

***

Бокуто застает Акааши в привычном утреннем положении с застывшим на окне взглядом, пустым листом и черным карандашом, скачущим в пальцах. Он снова сидит ссутулив плечи, с которых серым мешком сползает рубаха, оголяя край ключицы и другие места, в которые хочется вцепиться взглядом, но Бо улыбается и смотрит на темные завитушки волос, не решаясь опустить глаза ниже. По светлым стенам лезут прыгучие зайчики и октябрь расцветает в них осенним холодком, сквозящим из приоткрытого окна. От него в палате пахнет мокрой листвой и тыквой. Кейджи - осенний человек: Бокуто это знает. Наверно, если оставить его на осеннем солнце чуть дольше, чем на одну сигарету, он рассыплется листвой у ног. Акааши привычно молчит и ждет — или нет — когда Бо заговорит. — Акааши, почему ты никогда не рисуешь? — Котаро задает себе этот вопрос давно, но Кейджи впервые, потому что был уверен, что тот на него не ответит. — Догадываюсь, что Куроо спрашивает у тебя это на каждом сеансе, но мне тоже интересно, — но сейчас Бо спрашивает, потому что последние пару дней Кейджи говорит больше, чем два предложения в час. — Я не знаю что, — Акааши отрывает глаза от окна и смотрит на Бо, и в них, вроде, как и прежде совсем ничего, но почему-то Бокуто хочет верить, что депрессия еще не выжала Кейджи досуха, и внутри, под кожей и костями, есть человек и ему присуще все человеческое. — Куроо ведь говорил, что ты можешь зарисовывать свои чувства и мысли, — а вообще, можно зарисовать мысли? Их же слишком много и они жутко сумбурные. В голове самого Бо, например, за секунду проскакивает с десяток мыслей и большинство из них — сплошная неразбериха. — Мои чувства атрофированы. Я не могу их испытывать, не то что рисовать, — Кейджи пару раз машет черным грифом над листом и кажется делает движение, чтобы начать рисовать, но останавливается и снова переводит взгляд на окно, — а мыслей слишком много и нет четкой картинки, — с этим Бо согласен. — А, может, тогда отвлечешься от всего этого и будешь рисовать то, что знаешь? — Бокуто не психиатр, даже не пресловутый психолог, но он торчит здесь хренову тучу времени, а его лучший друг — ходячая википедия по психиатрии, и вот эта самая википедия часто советует не зацикливаться на одном и уводить мысль дальше, чем за горизонт видимости. — Ты ведь наверняка Фауста знаешь наизусть? Может, будешь зарисовывать сцены оттуда? Те, что больше всего подходят под твои мысли. — Кейджи отрывается от окна и моргает. Бо снова видит замешательство, долю растерянности и еще чего-то, что он не может различить, потому что все еще не психолог. — Может быть, — Акааши поднимает карандаш над бумагой, зависает дольше десяти секунд и проводит черную линию на белом листе. Черный гриф трется о белую бумагу, у которой срок годности должен был выйти больше месяца назад. Бокуто готов взлохматить черные завитки Кейджи, обнять его за плечи и радостно кричать, но вместо этого он прячет руки в карманы и остается стоять в стороне, улыбаясь.

***

В конце рабочего дня Бокуто не чувствует себя счастливым, потому что нужно ехать домой и проводить время без Акааши. А время без Кейджи равно бессмысленному существованию, и если Бо об этом признается Куроо, Тетсу не будет разговаривать с ним неделю и пропишет ему ОКР или с правой. И Куроо, будто чувствуя, что в эту секунду Котаро думает о его правом кулаке у своей челюсти, появляется в желтом фонарном свете парковки и приветливо машет рукой, скинув с себя привычный белый халат и накинув не менее привычную кожанку. — Эй, Бо, как насчет выпить по ноль пять за вечер пятницы? — Тетсу снимает с сигнализации стоящий рядом шевроле и открывает дверцу, ныряя на секунду внутрь и вытаскивая пачку сигарет. — Или планируешь провести выходные за прочтением Фауста? — Я думал, сегодня твое дежурство, поэтому и собирался валить домой, — Бо вспоминает про купленного утром в книжном Гёте и думает, откуда Куроо обо всем знает. — Суга сегодня добрый и решил подменить меня, а взамен я возьму воскресенье, — Куроо раскуривает и выдыхает, опуская дым вниз и тот клубится по коже на его куртке. — Кстати, спасибо тебе за Кейджи, — если в глазах Акааши обычное ничего, то в улыбке Куроо больше, чем можно представить. Бо понимает, что где-то Тетсу обвел его вокруг пальца. — За что? — разбираться в улыбках Тетсуро слишком сложно и даже Котаро не научился этому за десять лет дружбы. — Он начал рисовать. Пришлось притащить ему пачку бумаги, чтобы удовлетворить запросы. Да и он стал откровеннее на сеансах, — Бо был не прав, когда думал, что Тетсу и Кейджи не похожи. Похожи. Они одинаково красиво курят. — И ты отлично справился с ролью бога из машины. — Ты назвал меня богом? Я это знал, но мне все равно это льстит, — Бокуто смеется и Куроо вместе с ним. — Но все-таки? — Помнишь, я сказал, что Дайчи хочет сменить Акааши медбрата? — Бо кивает, — с каких пор такими вещами занимается главврач, а не лечащий психиатр? — Тетсу хитро щурит глаза и в желтизне фонаря это смотрится почти кадром из фильма. Бокуто хлопает себя по бокам и готов сейчас сам прописать Куроо с правой. — Ты, морда кошачья, опять меня обманул? — Бокуто грозно подходит к Куроо, но тот лишь вяло машет руками перед собой и смеется. — Ради благого дела, Бо! — фальшиво подмечает Тетсу и дышит в лицо Котаро табачным дымом. — Я хотел понять, нравится ли тебе Кейджи, потому что если нет, то ты бы не подмечал все мелочи за ним и не рассказывал их мне. Я не могу торчать с ним постоянно, у меня другие пациенты есть, а ты — его сиделка, — Бо фыркает на последнее слово, но Тетсу примирительно стучит его по плечу, — а потом ты выдал про Фауста, и я решил спасти душу Кейджи через твою благодетель и доброту. И — вуаля — он рисует дни напролет и чистит свою карму от мыслей про нереализованность. Если все пойдет в том же ключе — мы спасем душу Кейджи от загребущих лап Мефистофеля. — Ты безумен, — драматично отшатывается от Куроо Бо и хватается за сердце. — Если бы я был нормальным, я бы не работал в психиатрии, Бо. Я бы просто их не понимал, — под стать театральщине Бокуто, Тетсу заламывает руки к желтым фонарям. — Тут театральный кружок, а нас не пригласили? — Ойкава курит свои тонкие и улыбается, пока Ивайзуми ищет ключи в его сумке. — Ойкава, блять, разгреби все это барахло, тут можно трупы прятать, — Хаджиме выкидывает на землю пару записных книжек и Тоору бросается за ними, что-то нервно ворча под нос про диссертацию, которую Ивайзуми только что выбросил на землю. — Ну так что? Бар и мир? — Тетсу тушит сигарету носком ботинка и тянет руку навстречу. — С миром в бар, — кивает Бо и крепко пожимает руку друга, довольно улыбаясь.

***

Кейджи рисует черным на белом и это похоже на страшную сказку. В его мире Фауст сломан также, как сам Акааши, а Мефистофель живой и красивый и почему-то напоминает Куроо. Следить за быстрыми росчерками на листе интересно, следить за пальцами Кейджи интересно, следить за вздрагивающими ресницами Кейджи тоже интересно. И Бо про себя угадывает сцену, которую рисует Акааши, но не говорит. — Акааши, а что еще тебе нравится из литературы? — каким бы не было это большим, Бокуто готов это прочитать. — Страна? — коротко спрашивает Кейджи, не отрывая глаз от бумаги. — Из какой страны? — Бо прикидывает и говорит, — пусть Франция, — Котаро всегда хотел побывать во Франции, потому что там снимают смешные комедии. — «Утраченные иллюзии» Бальзака или «Цветы зла» Бодлера, — названия вписываются в образ Акааши и Бо почему-то даже не сомневался услышать что-то подобное. — Критический реализм Бальзака вообще задал серьезный тон в жанре. — Котаро чувствует себя на лекции и ему она впервые нравится. — А у Бодлера слог приятный. — А сколько книг ты прочитал за всю жизнь? — свои книги, которые Бо прочел по собственному желанию, он сможет пересчитать по пальцам. — Больше, чем могу вспомнить, — Кейджи короткими штрихами наносит фон и убирает карандаш в сторону, — некоторые из них были скучнее моей жизни, — Акааши смотрит на Бо и, кажется, абсолютное ничего превратилось в непонятное нечто. — Мы можем покурить? У пожарного входа нервно курит Ойкава и Бо сверху видит, как ходуном в его пальцах ходит сигарета. Кажется, у него что-то не ладится с пациентом, а Куроо шутил что-то про странную Шираторизаву и скорую свадьбу Тоору. Акааши и Ойкава ладят по каким-то неведомым причинам. По крайней мере, на курилке они понимают друг друга лучше, чем Тетсу понимает Кейджи на сеансе. Начинает холодать. А Бокуто окончательно признается, что влюблен в осень.

***

У Акааши сегодня посетители и он даже не в обычной больничной пижаме. На нем светло-голубая хлопковая рубаха и штаны, которые сползают, потому что Кейджи слишком худой. Бо предлагает ему свой ремень на время, потому что в клинике пациентам запрещено иметь ремни. Им приходится проделать в ремне еще одну дырку. В таком виде Кейджи действительно похож на преподавателя. У Кейджи родители и Котаро оставляет их наедине. Он стоит неподалеку. Возле тридцать шестой крутится Ивайзуми, нервно расхаживая из стороны в сторону. Бо подходит к нему и останавливает его маятник, иначе Хаджиме по состоянию слился бы с пациентами. — Ты сделал предложение Ойкаве? — Ивайзуми смотрит на Бокуто, как на умалишённого, и Бо на секунду задумывается, кто из них больший псих. — Бокуто, у тебя кризис мысли? Ты большей хрени сказать не мог? — Хаджиме нервно отворачивается и прислушивается к шуму из-за двери, — блять! Ивайзуми заскакивает в палату и Котаро влетает за ним. Картина, привычная для клиники: на полу Ойкава, прижатый здоровенным пациентом, у которого из глаз ручьем льют слезы. Бо и Хаджиме оттаскивают от Тоору пациента и валят его на кровать, пока сам Ойкава вылетает из палаты, забыв даже папку с личным делом. — Бо, присмотри за ним, я пришлю Сугу с успокоительным, — Хаджиме подбирает личное дело и вылетает вслед за Ойкавой, а Бокуто остается наедине с плачущим здоровенным парнем. Котаро хочет постучать парня по плечу и сказать что-нибудь веселое, но каждый раз видя, как в немом плаче заходятся пациенты, Бокуто становится страшно. В их слезах слишком много надломленности и бессилия, и это пугает Бо до чертиков. Суга ставит укол и пациент засыпает, а Бокуто все еще смотрит на него и ему очень жаль. Ему жаль, что парень болен, ему жаль, что он не может помочь, ему жаль, что сломанные вещи никогда не станут целыми, как ты их не клей. Бо возвращается к двери Кейджи и за ней слишком тихо. Родители ушли? Котаро тихо открывает дверь и хочет закрыть ее обратно. Вдохнуть-выдохнуть и открыть вновь. Потому что это просто наваждение. Потому что он заразился болезнью от того здорового парня и теперь Бокуто мерещится всякое. Потому что Акааши не мог так поступить. Он не мог повеситься на ремне, который дал ему сам Бо.

***

В стационарке слишком стерильно и пахнет аптекой. В стационарке тихо, только кардиомонитор пищит рывками, в такт бьющемуся сердцу Кейджи. В стационарке Бо, и лучше бы он не был здесь. Он сидит на соседней кровати, прячет руки в карманы, а глаза в открытой шее Акааши. На ней синяя линия его ремня и, кажется, виднеется даже отпечаток бляшки. Бокуто еле дышит, а лучше бы вовсе не. Тащить Кейджи на себе было не тяжело — он ничего не весит. Тяжело было тащить свои мысли — от них подкашивались ноги, а из спины будто вырвали хребет, и Бо готов был свалиться прямо на полу коридора и больше никогда не встать. Бокуто помнит злого, как самый настоящий черт, Тетсу, который маятником метался по палате, швырялся какими-то вещами и разбил, кажется, пару склянок. Куроо злился, потому что его труды пошли насмарку и у Кейджи рецидив. Напоследок он бросил что-то вроде «очнется — позовешь» и вышел из стационара, громко хлопнув дверью. Бо думает, что он полный дурак и что влюбляться в пациентов совсем-совсем не правильно. Особенно, в таких пациентов, как Кейджи, для которых собственная жизнь не дороже патрона в больной голове. Но Акааши пустил пулю не в свою голову, а в сердце Котаро. И если сердце Кейджи еще бьется, то сердце Бо уже пищит длинным противным сигналом. Бо думает, что у Акааши нет сердца, а то, что сейчас бьется под его ребрами — лишь отлаженный механизм. Потому что, если бы у Кейджи было сердце, он бы никогда так не поступил. Кейджи, который рисовал сцены из Фауста и говорил о каких-то писателях, о которых Бо раньше не слышал даже, никогда бы так с ним не поступил. Бо думает, что, как только Акааши очнется, он пропишет ему с правой и ляжет в соседнюю палату, потому что он свел его с ума. Бо думает, что хочет курить. Кейджи открывает глаза. У него сонный взгляд и кажется, будто его только-только разбудили к первой паре, на которую он очень не хотел идти, несмотря на то, что он и есть преподаватель. Кейджи открывает глаза и, кажется, сразу понимает, где находится, и, видимо, ему это не особо нравится. Кто-то отчаянно рассчитывал оказаться на том свете, но только не в смену Бо. Бо сильнее сжимает кулаки в карманах и ломает свое желание кинуться к Кейджи. Ни о каком «прописать с правой» речи уже не идет. Бокуто ломает свое желание обнять Акааши и, может, всего на пару секунд уткнуться носом в шею и почувствовать его запах. Потому что здесь все провоняло аптекой. Кейджи не видит его. Он смотрит только прямо, выискивая что-то в потолке, и Котаро тоже одолевает желание заглянуть в потолок и спросить у него, что он обо всем этом думает. — Акааши, — голос у Бокуто севший и вырывается рыком из груди. Одна секунда — Бо видит, как в испуге расширяются глаза Кейджи, а писклявый кардиомонитор озвучивает учащенное биение сердца. Машина в груди Акааши дала сбой и проявила чувства. Кейджи зажмуривает глаза, будто Котаро на соседней — лишь плохой сон, от которого можно избавиться, стоит только посильнее зажмурить глаза. Но сон не уходит, — Акааши, я прочитал Фауста, — зачем-то говорит Бо, но его тихий голос тонет в учащенном писке монитора, — если бы мы тебя не спасли, с кем бы я разговаривал о Фаусте? Кейджи молчит и жмурит глаза. Бо видит, как пальцы, которые так умело вертят карандаш, сейчас сжимают белые простыни и от этого они почти скрипят. Учащенный пульс бьет по ушам истеричным пищанием. Бокуто думает, что нужно позвать Куроо, он ведь просил, но вместо этого говорит: — Я прочитал Фауста и теперь знаю, что сцены, которые ты рисовал, очень подходят тебе, — желание ломает Котаро. Он хватает запястье Кейджи и тот вздрагивает, распахивая глаза, но все также не сводя взгляда с потолка. — Акааши, я знаю, что это все ничего, и что я для тебя — ничего, и не должен ничего этого говорить, потому что Куроо меня убьет, но, пожалуйста, — Бо сильнее сжимает запястье и видит, как дергается кадык Акааши, — пообещай мне, ни Куроо, ни родителям, ни даже себе, а мне, что ты больше так не сделаешь? — вопрос в интонации выскочил зайцем на луг к охотнику и его не должно было быть в конце. Все потому, что Кейджи повернулся и смотрит. Он повернулся и смотрит на Бокуто, и теперь Котаро хочет смотреть на потолок, потому что он не должен был всего этого говорить. Не должен был. Не должен был. Не… — Простите за ваш ремень, Бокуто-сан, — Кейджи говорит хрипло, и каждое слово дается ему болезненно, — я больше так не буду, — говорит и закрывает глаза.

***

Ноябрь серый и воет промозглым ветром за окном. Бокуто натирает мерзнущие руки и дует теплым воздухом на ладони. На лестничной площадке ничуть не теплее, чем на улице. На улице Кейджи курит с Ойкавой, и почти тонет в серой парке Бо. Котаро шнеркает носом, а горло саднит простудой. Кто заболел первый — никто не помнит, но теперь болеют все. Куроо шутил про то, что здесь и так все больные, просто никогда не уточнялось — кто и чем. Вот, например, Бокуто болен Акааши, а Акааши — депрессией, хотя это уже спорный вопрос. Кейджи докуривает и Бокуто спешит вниз, встречая почти грудью ноябрьский сквозняк, и резко закашливается от уличной свежести. Кейджи протягивает ему парку, но Бо быстро возвращает ее на плечи и велит идти в ней до общего зала. — Вы же болеете, Бокуто-сан, — хрипло звучит голос Акааши в лестничной акустике пролетов и этажей. Голос Кейджи изменился, в нем дергаются нотки человечности и чего-то теплого. Или Бокуто совсем помешался. — Ты тоже болеешь, Акааши, — в доказательство Кейджи шнеркает носом, — так что бегом до зала, — Кейджи кивает и кутается глубже в парку Бокуто, пряча ладони в рукава. Бо думает, что никогда не узнает, какой Акааши на самом деле. Бо думает, что никогда не узнает, насколько Кейджи может быть живым. Бокуто знает, что Тоору собирается его выписывать и что это последние недели, после — ничего. Кейджи рисует цветными на белом и его новая картинка не из Фауста. Бо, по крайней мере, такой не помнит. А еще на картинке есть собака. И это не черный пудель. Акааши слишком погружен в рисунок, чтобы замечать сейчас Котаро, и это, наверно, даже радует Бо, потому что он может спокойно разглядывать длинные ресницы, карандаши в тонких пальцах, открытую линию плеч и запоминать. Запомнить все до каждого миллиметра. Тоору сказал — еще неделя. Бокуто промолчал. — Бокуто-сан, вы ведь любите комедии? — Бо забывает родную речь и как рыба на берегу хлопает ртом. Кейджи первый задает ему вопрос. Он первый начинает диалог. И, видимо, не дождавшись ответа, Кейджи отрывает взгляд от рисунка, — или я ошибся? — Нет-нет, все верно, люблю, — Бо глупо кивает и забывает, что он не болванчик и так много кивать нельзя. — Я подумал, что вам было бы интересно почитать «Трое в лодке, не считая собаки» Джерома. Вам, возможно, понравится, — Акааши не сводит глаз и ждет то ли ответа, то ли пока Бо перестанет кивать. — О, — Бо вспоминает, что надо говорить, — спасибо, Акааши. Обязательно прочту. — Последние пару дней с вами что-то не так. Вы очень плохо себя чувствуете? — Бокуто хочет поставить на паузу мир и немного посидеть, подумать. Может, пока он спал у себя дома, кто-то подменил Кейджи? Бо смотрит в глаза Акааши и, кажется, успокаивается. Нет, заменили не всего Кейджи, а только его голос. Взгляд все такой же отстраненный и холодный. — Просто плохо спал, — отмахивается Бо и по-идиотски улыбается, потому что врать он не умеет совершенно. Кейджи кивает и возвращается к своему занятию. — Акааши, — Бо сказал прежде, чем подумал, — слушай, ты ведь знаешь, — Бо все еще говорит это прежде, чем хорошенько подумать, — что Ойкава собирается тебя выписать через неделю? — карандаш в пальцах Кейджи замирает. Котаро снова хочет поставить мир на паузу, а желательно еще и отмотать обратно, потому что во взгляде Кейджи, кажется, проглядываются эмоции и почему-то это пугает Бо до чертиков. Он никогда не был таким открытым, как сейчас. — Я не должен это говорить, если честно, — но обратного пути уже нет, — но сказал. — Кейджи все еще смотрит так, будто от слов Бо зависит вся его жизнь, хотя сейчас должно быть все в точности до наоборот. Просто Акааши пока об этом не знает. — Я боюсь, что начну курить, когда тебя выпишут, потому что привык каждое утро покупать тебе сигареты. А если тебя не будет рядом, то и курить их будет некому, — Кейджи моргает, будто соглашается с Котаро, — а еще мне не с кем будет болтать о литературе, пусть даже я в ней не разбираюсь, но мне всегда было интересно слушать твои лекции, — Бо собирает пальцы в замок, глупо улыбается и смотрит в стол, как какой-то среднеклассник, который признается в любви. — Я понимаю, как тебе тяжело, и что ты не сможешь пока вернуться к нормальной жизни, пусть тебя и выпишут, поэтому ничего не прошу взамен и ничего не требую. Наверно, — Бокуто осекается и замолкает. Кейджи стучит карандашом по столу почти в такт сердца Котаро, — наверно, я бы просто хотел, чтобы ты все это знал. И спасибо тебе за Фауста, — Бо боится оторвать взгляд от стола и смотрит только на скачущий в пальцах красный карандаш. — Бокуто-сан, — голос Кейджи спокойный, тихий и, может, немного вкрадчивый? Бо насилу поднимает голову, — когда у вас будет свободное время, я был бы очень рад видеть вас на своих лекциях, — Акааши улыбается. Впервые за три месяца.

***

В аудитории душно и, кажется, совсем нет свободных мест. Пахнет страницами старых книг и немного пылью. В аудитории шумно, студенты жужжат, как пчелиный рой и выглядят слишком бодро для четвертой пары. В студенческие годы, Бо никогда бы не подумал, что окажется в свой выходной на лекции, да еще и по зарубежной литературе. Кейджи еще нет, он задерживается на пару минут, и это простительно — это его первое занятие за полугодовой перерыв. Дверь тихо скрипит и рой умолкает под мерный звук шагов. Акааши в светлой хлопковой рубахе и темных брюках, с небрежно накинутым на шею шарфом выглядит слишком по-профессорски. Кейджи бегло окидывает аудиторию взглядом и замечает Бо на задних рядах. Акааши кивает мимоходом и улыбается. Бокуто думает, остановись мгновение, ты прекрасно!