рецидивы и обострения

Октябрьские вечера пахнут одиночеством и сыростью, особенно, когда ты скитаешься один по бесконечным улицам, утопающим в стеклянных витринах магазинов и кофеен. Разве так поступают с лучшим другом, Бо? Разве так поступают, я тебя спрашиваю. В каком месте оправдание: «Тетсу, ну что ты разошелся, я у родителей в гостях, мама испекла любимый бисквит и ты вообще не предупреждал, что хочешь прогуляться» — котируется, как приемлемое? Это полный беспредел — оставлять Куроо Тетсуро в одиночестве в субботний вечер. Даже сам вечер субботы не любит оставаться в одиночестве, вытягивая на свои сумрачные улицы все больше и больше народа, а Тетсу теперь броди в одиночку и кури в компании самого себя. Приятная компания, ничего не скажешь, но неплохо было бы ее разбавить, потому что наедине с собой он может побыть и дома. Куроо выдыхает в осенний воздух ровные колечки дыма, зажмуривает левый глаз и целится пальцем в самую середину, выпуская невидимые пули одну за другой, в мыслях попадая прямо в яблочко. Со стороны он, наверно, выглядит как идиот, но какая от этого польза, если рядом нет человека, способного по достоинству оценить уровень идиотизма? Тетсу думает, что Бо продал их дружбу за бисквит. Куроо грустно вздыхает, замечая на ровном стриженном газоне смятую упаковку от фастфудовского деликатеса для ожирения. Тысячи лет эволюции; тонны пролитой крови за возможность доказать свою значимость в этом суматошном мире; сотни величайших умов, пытавшихся разобраться в человеческой сути и хоть немного понять мотивы человека, и в ответ на все эти бесконечные труды, которые пытаются доказать, что современный homo sapiens давно ушел от первоначального животного внутри себя, аннулируются обычной смятой упаковкой, которую не удосужились донести до мусорного бака в пяти шагах по тротуару. Человек не любит выходить далеко из своей зоны комфорта, а потому срет там же, где спит. С другой стороны, думает Куроо, другая сторона дороги и на той стороне полно людей, которые ничем не отличаются друг от друга. Может, все эта замудренная психология и психиатрия — дикая чушь, а человек — это всего-то набор форм и пропорций, привычное строение атомов, подвижные объекты наподобие нейронной сети, в которых нет ничего, кроме инстинктов самосохранения и продолжения рода. Проще говоря — жри и трахайся. Тетсу любит людей, но только не сегодняшним вечером, где каждая встречная пара напоминает ему о душевном одиночестве. И все было бы не так плохо, не выходи он сегодня из дома вовсе. Но дома тоже все плохо, поэтому он и вышел. Замкнутый круг, в котором Тетсу закуривает еще одну и спешит через пешеходный, едва успевая проскочить до красного. Все плохо, потому что Тетсу нечем занять мозги, а они привыкли ежесекундно перерабатывать информацию. А когда она не поступает, происходит то же, что и с пустым желудком — он начинает переваривать сам себя. За последние пару месяцев к нему в руки не попадало интересных пациентов, не считая Акааши Кейджи, но Акааши Кейджи — это стена, а со стенами тоже разговаривать скучно, если ты, конечно, не шизофреник, но у Тетсу пока только первичная психопатия. В психушке здоров тот, кто первым надел халат, ну, или халат, который первым одел человека. Все зависит от того, какой формой расстройства ты страдаешь. А, может, наслаждаешься. Куроо смеется в пустоту и внутренняя пустота улыбается ему в ответ. Тетсу неспешно шаркает ботинками мимо неприглядной подворотни, в которой обменивается любезностями толпа подростков, явно не поделив друг с другом развивающуюся социопатию и повышенный СДВ, без которых редко обходится переходный возраст. В этом и вся его прелесть: хрен разберешь, реально у подростка биполярное, или просто шалят гормоны. Куроо приглядывается, оценивает ситуацию как не критическую и проходит мимо, сворачивая к парковке, на которой оставил свой шевроле. Дома всяко уютнее обгладывать себе кости. Но дома на саморазрушение уже не тянет, потому что есть кофе, открытый томик Гете, за который Тетсу не скажет спасибо Акааши, и привычное одиночество человека, живущего на отшибе города. Куроо засыпает над раскрытым Лесным царем, уткнувшись носом в жесткий переплет и вдыхая запах свежей типографской краски.

***

Утро по своей природе должно быть нежным и легким, но бьет по голове тяжелым будильником на семь ноль-ноль. Тетсу захлебывается кофе, давится сигаретой и сонно чешет к шевроле, попутно опрокидывая на себя весь октябрь в своей записной книжке. Дел много. И это хорошо. В ординаторской сонно, потому что понедельник. Кажется, даже утренние лучи, ежесекундно вбегающие в открытое окно, засыпают, стоит им только коснуться чистого паркета. Куроо зевает, чем подстрекает зевнуть всех остальных, и на его не специальную провокацию ведется даже вечно собранный Тсукки. Он поправляет съехавшие очки и снова прихлебывает кофе с таким рвением, будто он действительно подарит заряд бодрости. Но утром понедельника от сонливости ничего не спасет. Ойкава в вечных записных книжках, которых у него больше, чем сохраненных нервов у Ивайзуми. Можно ли приравнять постоянное стремление Тоору записывать свои мысли в блокноты к обсессии? И… — Тетсу-чан, убери свой взгляд с моей макушки, — бормотание Ойкавы из-под кипы толстых фолиантов почти не слышно, — он отпугивает мои мысли, — Тоору, не отрывая взгляда от записей, машет рукой, будто стряхивает с воздуха невидимые пылинки. — Все-то ты чувствуешь, — Куроо улыбается и переводит внимательный взгляд на Тсукишиму, где его встречает раздраженное «даже не пытайтесь, Куроо-сан» и грустно вздыхает. — Ойкава, может тебе в экстрасенсы податься? — Там слишком серьезный кастинг. Берут только таких отбитых, как ты, — последнее «ты» Тоору тянет нарочито долго и отрывает взгляд от бумаг, довольно щуря глаза, — я не потяну. — Где там Дайчи со своими папками? — вяло тянет Тетсу, но думает только о том, где прохлаждается Бо, потому что без него здесь совсем сонно. Потом, правда, вспоминает, что все еще обижается на него за вечер в одиночестве и задумывается, как проучить бисквитного предателя. — Куроо-сан, у вас сегодня особо тяжелый взгляд, — Тсукки включается в бой, видимо, разобравшись со своими делами или демонами, — кажется, под глазами у вас неудавшиеся выходные. — Такие же неудавшиеся, как твои шутки, — Ойкава напротив тихо хмыкает и Тетсу берет раунд со счетом один-ноль. В ординаторской прилив бодрости, а, если точнее — прилив Сугавары, который несет за собой не тайфун, но Дайчи, что по своему существованию — равноценно. — Суга, что скажешь, ожидает нас сегодня «доброе утро» от Дай-сана? — Тетсу тянет кончики пальцев к потолку и слышит хруст собственных суставов, отдающихся ломкой болью в пояснице. Так вот в чем заключается понятие «за тридцать». — Кого-то точно сегодня наградят новеньким. Буквально вчера привезли в стационар, — Коуши роняет пару усталых взглядов на пустую кофеварку, со вздохом принимаясь заваривать новый. У Суги и кофе тяжелая судьба: так уж выходит, что лучше него кофе не заваривает никто, но сам Сугавара на него никогда не успевает. — Пахнет суицидником, — потому что в стационарку обычно попадают только они. У Тетсу уже лежит один такой с незакрытым гештальтом. — Опять вангуешь? — Тоору крутит в пальцах ручку и смиряет Куроо любимым взглядом аля «ты ни один тут такой умный». — Занимаюсь сложением очевидных фактов, Тоору, — имя звучит, как щелчок по носу, и в ответ Ойкава поджимает губы, а Куроо ставит галочку в два-ноль. Дайчи в ординаторской появляется молча, а это значит, что беда миновала. Либо она не настолько страшная и не подходит под уровень опасности «доброе утро» от Савамуры. — Понедельник решил не особо вас грузить пациентами, — «в отличие от тебя» — думает Куроо, но продолжает улыбаться, отвечая вздернутой бровью на долгий взгляд Дайчи. — У нас сегодня только один. Только не надо за него драться, — «потому что победитель уже определен» — вздыхает Тетсу, опуская взгляд на личное дело Акааши. — И что по первичному? — Куроо протягивает открытую ладонь, ожидая получить новую папку к трем остальным. Ойкава заметно выдыхает, Тсукишима поправляет очки, Суга заваривает кофе. Тетсу вздыхает. — Посттравматика. Сильное аффективное. Парень не разговаривает. Совсем, — Куроо открывает новенькое личное дело, пробегаясь глазами по личным данным и думает о том, что в свои двадцать два у него и времени не было помышлять о суициде. В отличие от Козуме Кенмы. — Естественно, причины попытки суицида выяснить невозможно. Так что, — Дайчи улыбается, а Куроо уже в мыслях проговаривает эту фразу, — полагаюсь на тебя. — Что же ты так невзлюбил меня в последнее время, Дай-сан? — потому что у Тетсуро очередная стена, а его кувалда сломалась о предыдущую, — я ведь неплохой парень. — В своих фантазиях, — иронично подмечает Тсукишима, маяча на выходе подолами своего халата. Два-один.

***

Трубка капельницы прозрачной веной тянется под кожу и прячет свою иглу в белоснежном укрытии пластыря. Правое запястье обмотано тугим бинтом почти до локтя, будто парень пытался не вены себе вскрыть, а нахрен отрубить половину руки. От чего же ты так яростно бежал, Кенма? Оболочка от человека, носящая позывные Козуме Кенма, лежала на дальней кровати стационарки и не реагировала ни на какие внешние раздражители. А здесь их как минимум трое — Тетсу, Бо и Кейджи, через пару коек под витаминной капельницей. Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались. Куроо ставит диагноз — тяжелый случай, и хочет закрыть за собой дверь с другой стороны палаты. Но белый халат на нем напоминает, что он пока здесь за главного, а потому самое время расчехлять свою новую кувалду и ломать стены, или нос Бо за испорченные выходные. Но Котаро, кажется, чувствует фантомную боль в носу от взгляда Тетсу и протягивает ему волшебный примирительный леденец, улыбаясь так, что растворилась бы даже соль внутри Тсукишимы. Куроо драматично вздыхает и примиряется не столько с Бокуто, сколько с мыслью, что обижаться на него невозможно. В больших глазах Кенмы различим разве что потолок. Он, наверно, очень увлекательный в стационаре, потому что Акааши тоже залипает в него. Может, тоже прилечь, отдохнуть, посмотреть в потолок и слиться с атмосферой? В этой стерильной тишине, пронизанной аптечным запахом есть нечто сакральное. Для душевнобольных. Можно ли вообще вылечить душу? — Привет, Кенма, — разговаривать со стенами Куроо привык, у него все-таки есть Акааши, — я твой лечащий врач — Куроо Тетсуро, но ты можешь звать меня, как тебе удобно, — потолок в глазах Козуме остается таким же ровным. — Мне рассказали, что ты не хочешь разговаривать? — это неплохой способ изолировать себя от общества, но нам придется поговорить, — вероятно, у тебя есть на это особые причины. Я это понимаю. Кенма моргает, а Куроо вздыхает. Он уже соскучился по болтливым пациентам, из которых не приходится клещами вытаскивать каждое слово, а они сами с радостью поделятся своим безумием. И ладно Кейджи — его молчание хотя бы осмысленно и является осознанным выбором, в случае с Кенмой — молчание может быть как проявлением посттравматического синдрома, так и желанием огородиться от лишних расспросов. Причем настолько сильным, что само сознание отказывается выходить на контакт. Молчание — золото. Но не в этом случае. Куроо привычно заполняет дело на ходу, маяча по стационарке. Если это посттравматика, то не от неудавшегося суицида. Скорее, сама попытка была аффектом от события, а учитывая полностью исполосованную руку, Кенма сам не до конца отдавал отчет своим действиям. В основном суицидники, Тетсу тормозит на секунду, окидывая взглядом «стену номер один», осознанно идут на самоубийство, уделяя немалое время самому ритуалу ухода из жизни. Это время подготовки — своеобразный спасительный круг, когда человек подсознательно надеется, что кто-то придет и спасет его. «Стена номер два», судя по записям хирурга, покромсал свое запястье так, что пришлось наложить с десяток швов. Но все это было пустым подгоном фактов, психотип на этом не построишь. Выход был только в разговоре с создателями этой «стены».

***

— Доброе утро. Я — лечащий врач, — стены, — вашего сына — Куроо Тетсуро, — Тетсу улыбчиво приветствует взвинченных родителей. Пожимает руку отцу, от которого исходят легкие пары алкоголя, и улыбчиво кивает матушке, примечая бессонную усталость, пролегшую под глазами. — Могу я с вами немного побеседовать? — Конечно! Все, что нужно, — мать, кажется, еще немного, и сляжет на соседнюю койку с сыном. «Тяжело» — думает Куроо и очень хочет почесать лоб, но вместо этого указывает рукой на диванчик. — Присядьте, — кабинет Дайчи предрасполагает к общению за чашечкой кофе, а не к вопросам о причинах суицида чьего-то сына, — у Кенмы посттравматический синдром, вам об этом уже говорили? — Да. Поэтому он не говорит? — нет, возможно у него просто бунтарский период затянулся. Вы видели его волосы? — Это одна из возможных причин, — мягко отвечает Тетсу, успокаивающе вглядываясь в заплаканные глаза матери. Не хватало еще истерики в понедельник утром. — Расскажите мне о Кенме. Какой он? Чем увлекается? Есть ли у него друзья? — Куроо ставит на то, что нет и выигрывает. — Ох, Кен… он всегда плохо ладил с людьми. Ему социальные связи тяжело давались, — «интроверт с выраженной социофобией» ставит в голове галочку Тетсу, — друзей у него толком не было никогда. В начальной школе еще дружил с каким-то парнем. Как его звали… Милый, ты не помнишь? — Это не так важно, — останавливает ее Тетсу, стараясь не засорять мозг излишней информацией, — расскажите, чем он увлекается? — Он очень любит игры. Ну, компьютерные эти. И со своим PSP никогда не расстается. Мы его привезли, если это разрешено, — единственное, что сейчас занимает Кена — потолок в стационаре. Куроо кивает, давая понять, что игровая консоль разрешена. — Он поэтому и пошел на программирование, чтобы дальше заниматься играми, — интроверт с выраженной социофобией, так еще и задрот — да это прям набор латентного хикки. — Еще он постоянно в социальных сетях сидел, общался с кем-то, — ужас, двадцатидвухлетний парень, сидящий в соцсетях. Какая неожиданность. Куроо все еще борется с желанием почесать свой лоб. — У него были проблемы в университете? Может, неприятности с преподавателями или сверстниками? — что-то же привело его к столь агрессивному желанию покончить с жизнью. — Кенма не любит делиться своими проблемами. Вечно все в себе носит. Но ничего серьезного, вроде, не случалось, — мама надрывисто всхлипывает. У Тетсу болит голова. — Он живет с вами? — Куроо заранее знает ответ, но спрашивает, чтобы убедиться. То ли в своей правоте, то ли в очевидности ситуации. — Да, — мама на секунду осекается, бросает робкий взгляд на Тетсу и опускает глаза, разглядывая свои ладони, — мы думали, он пойдет в университет, найдет себе девушку и решит переехать, но пока нет, — Куроо думает, что девушку Кен себе так и не найдет, и родители тоже об этом уже догадываются. — Спасибо. Я обещаю, что с вашим сыном все будет хорошо, — Тетсу успокаивающе пожимает руки матери и кивает отцу. У Тетсу болит голова и это только начало. Впереди его ждут горы золота, а Кенма станет его главным спонсором.

***

Первый сеанс проходит в полной тишине, но другого и не ожидалось. Кенма все также смотрит в потолок, изредка моргая. Правда теперь увлекательный потолок стационарки сменился на потолок обычной палаты, но Кен, кажется, и в нем находит нечто занимательное. Тетсу даже обидно. Он всегда считал себя занимательнее потолка. Но сейчас его присутствие равноценно прикроватной тумбочке. Куроо молчит. С его последнего: «ну, давай помолчим вместе» прошло уже полчаса и еще пять минут. Способ не особо эффективный, но должен быть действенным. Ключевое здесь: должен быть. Тетсу в нем не уверен, но дух экспериментаторства всегда брал верх над «проверенным». А потому Куроо молчит, уповая на то, что Кенма привыкнет к нему настолько, что перестанет расценивать как нечто враждебное и заговорит первым, чем значительно поможет врачебной практике Куроо, своим родителям, да и самому себе. Потому что извечное психиаторское «выскажись и полегчает» работает, как ни абсурдно, — всегда. Тетсу перелистывает пятьдесят третью страницу Страданий юного Вертера, все еще не говоря спасибо за это Акааши, и тяжело вздыхает, кидая мимолетный взгляд на «стену номер два». «Стена» моргает и тоже вздыхает. Куроо чувствует себя, как на первом свидании: вот мы оба неловко молчим, вздыхаем и никто не осмелится взять за руку другого. Только вместо букетно-конфетного, у нас больнично-таблетный. Ну-с, помолчим-повздыхаем. Интересно, Кенма вообще замечает его присутствие? А если Тетсу вдруг решит станцевать ламбаду? Или кинет в Кена книжкой? Или приставит к его голове ствол и будет цитировать известную фразу из фильма Кровь и бетон, гундосящим голосом крича «ублюдок, мать твою, а ну иди сюда, говно собачье…»? Тетсу ставит на то, что его просто проигнорируют и, наверно, выигрывает. Если молчание золото, то внутри тебя целый рудник.

***

У Куроо за пазухой неделя молчания и небольшой сдвиг. Ну, точнее, сдвиг не у самого Тетсу — у него-то он с рождения, — а в неэффективной, но действенной практике с Кенмой. Не сказать, что особо действенной — Кен все еще не забалтывает его своими историями из жизни, — но теперь Куроо уверен наверняка, что «стена номер два» его замечает. Во вторник Кенма впервые отрывает свой взгляд от потолка и поворачивает голову на вошедшего Тетсу. Куроо уверен: первое — он впервые видит Кена в анфас, а не в профиль, и это как вывихнуть обе лодыжки разом; второе — у Кенмы глаза больше, чем у Бо, и это красиво настолько, что должно быть противозаконным. У Кенмы в глазах ничего, но не как у Акааши. У Кейджи это «ничего» от фразы «а какой смысл?», у Кена — «меня сломали, не оставив ничего внутри». И Куроо, кажется, тоже ломает это «ничего». Он стоит на пороге палаты, пока Кенма не отводит взгляд обратно к потолку. Это дилетантство — реагировать так на своего пациента, но Тетсу казалось, что взгляд Кена расчертил перед ногами невидимую черту, говоря «стой, пока я не пойму, что тебе можно доверять». Куроо делает первый шаг на вывихнутых лодыжках и видит, как Кенма закрывает глаза. Из этого золота Тетсу уже может слить себе гроб.

***

На обеденном Куроо курит и следит за облетающей листвой, думая о том, что осень придумана для всех душевнобольных, и не только потому что это пора рецидивов и обострений. Просто она сама неизлечимо больна, умирая каждый год, чтобы летом вновь возродиться с безумием, а потом отхаркивать листву вперемешку с дождем. Осень пропахла апатией так же сильно, как пальцы Тетсу сигаретами. — И что, Кенма так и молчит? — Бокуто, завернутый в какой-то странный шарф, подпирает лопатками стену и крутит в пальцах мятный леденец. Как-то даже непривычно видеть Бо без Акааши, но Кейджи внезапно решил поспать, уткнувшись носом в стену и сливаясь с ней по принципу «белое на белом». — Ага, хранит в себе задатки партизана, — у Тетсу «две стены» и никакого просвета. А еще осень в голове, и от этого не легче. — Опасно это. — Что «это»? — Котаро кладет на макушку Куроо леденец и тот скатывается по челке, умирая с легким фантиковым шуршанием в ладони Тетсу. — Кену, по хорошему, надо прописать антидепрессанты, но я не хочу, — Бо по-странному ухает и мнется. Куроо знает, что Котаро хочет спросить и с зевком отвечает, — потому что. В двадцать два подсаживаться на таблетки — значит не видеть без них жизнь. Можно было облегчить себе работу и давно прописать их Акааши, но я привык, что с пациентами нужно говорить, а не залечивать. Поэтому, Кейджи только под витаминными, а с Кенмой я молчу. — Думаешь, он привыкнет? — Бокуто чешет свою гриву и зевает в такт Тетсу, хрустя челюстью. — Надеюсь, — потому что больше не на что, — он замкнутый социофоб. Думаю, он и в нормальном состоянии не особо разговорчивый, а посттравматика просто обострила его замкнутость после пережитого аффекта. Проще говоря — его замкнуло. И чтобы перезагрузить его, надо разблокировать систему, — Тетсу тушит сигарету о бак и закидывает в рот леденец, сразу вгрызаясь зубами в застывшую карамель. — И ты думаешь эээ… разблокировать систему, просто просиживая рядом? — многие считали, что Бо далек от психиатрии, но десять лет стажа и умение широко мыслить лишали этих «умников» любого права голоса. — Я стану для него чем-то вроде вируса. Буду маячить до тех пор, пока он просто не смирится и не примет меня в свою систему, добавив в список «не носящих угрозы», — Кенма ведь программист, да? Он, наверно, оценил бы шутку. Если бы Куроо шутил. — А зачем ему антидепрессанты? У него же посттравматика? — Котаро щелкает пальцами и щелчок разносится эхом по всему лестничному проему, отскакивая от стен всех четырех этажей. Куроо хмурится от шума, потому что у него снова болит голова. — Есть большая вероятность того, что у него проявится первичная депрессия, — потому что у них с Акааши намного больше общего, а не только увлекательное умение молчать, — он никому не рассказывает причины своего поступка, самостоятельно переваривая его раз за разом в своей голове. — Как ты? — Бо идет впереди и хмыкает. А Тетсу за это очень хочется спустить с него рабочие штаны, чтобы он запутался в них. — Бо, я рассказываю тебе все. Будь это иначе, я бы уже лежал в одной из палат и смотрел в потолок, — в мыслях Куроо все еще очень хочет понять сакральность больничных потолков, — наверно, моим лечащим назначали бы Ойкаву. — Не, Тсукки, — смеется Бо, — он бы своим серьезным тоном спрашивал тебя про детство, а ты бы рассказывал случай про клей и волосы, и потом, — Котаро резко оборачивается, не дойдя двух ступеней до пролета, встает в нелепо-пафосную позу и, — с тех пор у меня такая укладка, малыш, — снова оборачивается и заливается смехом, шумя на все этажи. — Бо, ты придумал двести сорок седьмую причину «почему у Куроо Тетсуро такая странная прическа», молодец, — Тетсу бодает смеющегося Котаро в спину и сворачивает вправо на третьем.

***

Куроо листает докторскую про ипохондрический бред в структуре психоза и очень благодарен за это работе. Не то, чтобы их месячник с Гете не удался, но читать о философском, когда твой мозг загнан до автоматического препарирования психических извилин любого существа, случайно мелькнувшего в поле твоего зрения, сложно. Тетсу накручивает челку на палец и перелистывает на десятую. Куроо читает крайне медленно. Не потому что не интересно, — Тетсу любит психозы, — просто его взгляд предательски ежеминутно отрывается от привычных черных строчек и что-то ищет в стене. Ну, в «стене номер два». Хотя Кенма не делает чего-то особенного, он просто существует в этой больничной палате, привычно уперев пустой взгляд в потолок и моргая со скоростью пять раз за минуту. Куроо пытался также, и теперь у него вместе с головой болят глаза. Кен кажется эфемерным, поэтому Тетсу отрывает взгляд от книги и проверяет, не растворился ли пациент в воздухе, оставив после себя только пролежни на постели, а может и вовсе ничего. Куроо признает, что с Акааши все еще не так плохо — он хотя бы говорит два предложения за час, а за день можно даже составить целый абзац. С Кенмой не по себе даже психиатру со стажем в десять лет. Над его палатой висит двухнедельное молчание и Тетсу иногда хочется взвыть. Куроо кажется, что его метод — откровенный провал, но с какой-то странной внутренней надеждой он дает себе срок в еще одну неделю, а после обещает пойти проверенной тропой с разговорами, убеждениями и манипуляциями. Он снова вгрызается взглядом в научный текст, надеясь выкинуть из головы вздохи и редкие движения Кенмы, провалиться в психоз и перестать накручивать себя и челку на палец. Куроо проигрывает и снова изучает профиль Кена, будто на нем выписаны иероглифы, и, если их разгадать, тебе выпадет ключ к исцарапанной душе. У Кенмы прямой взгляд в потолок, усталый и, кажется, немного затравленный. И непонятно, чего Козуме боится больше — себя самого или сидящего молча Куроо. У самого Тетсу в сотый раз на языке вертится одно и тоже — «расскажи». Кенма закрывает глаза и вздыхает. А еще через секунду у Куроо под ребрами екает. Кенма открывает глаза и поворачивает голову вправо, кажется, случайно перерезая горло Тетсу, потому что его легкие начинают захлебываться кровью. Куроо кажется, что сейчас они поменялись местами. Он — пациент, Кенма — его врач. Тетсу препарируют, вынимают сердце, желудок и легкие, рассматривают их под микроскопом, зачем-то кладут на неправильные места и сшивают обратно крупными стежками. Эксперимент завершен, и Кенма снова отворачивается, разрывая зрительный контакт, длившийся не больше пяти секунд, а может, целую вечность. А может, у Куроо психоз. А может, молчание тоже умеет говорить.

***

У Куроо болит голова. Он прячет лоб в ладонях и смотрит не моргающим взглядом в стол. Пока никто не видит, можно вытряхнуть свою усталость и побыть с ней наедине пару минут. Кабинет Дайчи все еще предрасполагает к мирному чаепитию, а не к разговорам о неудавшемся суициде. Только на этот раз попытки к бегству в мир иной предпринимает «стена номер один». Савамура возвращается в кабинет со стаканом воды и аспирином, ставит стакан перед Тетсу, а Тетсу перед фактом: — Пей, — говорит, — на тебя невозможно смотреть, — и садится напротив, в свое кресло главврача, которое давит на Савамуру и которому он никогда не был рад. Тетсу не спорит. Закидывает в рот круглую таблетку, делает глоток прохладной фильтрованной и глотает, зная, что аспирин здесь не поможет. Его головная боль давно стала носить форму психосоматического расстройства. — Ты единственный, кто за последние полгода не брал ни одного дополнительного выходного, — Дайчи снова включает режим заботливого папочки местного дурдома, — не мне тебе объяснять, как постоянный контакт с пациентами влияет на психологическое состояние врачей. — Закон психиатрии номер сто восемьдесят пять: «у каждого психотерапевта должен быть свой психотерапевт». Поэтому Куроо присматривает за Ойкавой, Ойкава за Тсукишимой, Тсукишима за Сугаварой, а сам Суга за Савамурой. А вот за Куроо присматривает Дайчи. — Тебе нужно отдохнуть, и если ты не пойдешь по собственной воле, я прибегну к своим полномочиям. — Я не возьму отгул, пока Козуме не заговорит, — потому что нарушать систему привыкания очень плохая идея. — И вообще, Дай-сан, что за детский сад? Я чувствую себя нормально. — В стационаре ты перевернул каталку с утками, — было дело, — и хорошо, что они были пустыми, — ну, Тетсу же не совсем идиот. — Вспылил чутка. Между прочим, не без оснований, — Куроо гоняет по столу стакан, наблюдая за тем, как бьется вода о стекло, — кто без моего ведома пропустил родителей к Акааши? Они же для его суицидальных вспышек, как тряпка для быка. И, как результат, — он пытался повеситься на ремне Бокуто, — об этом он с ним поговорит отдельно. — Признаю, это была моя оплошность. Его родители давно настаивали на беседе с сыном, и так допекли меня звонками, что я не выдержал, — Дайчи сжимает пальцы в кулаки и сводит брови. Брать всю вину на себя его любимый фетиш. Куроо вздыхает и останавливает стакан. — Я бы тоже дал согласие. Сам был уверен, что его психиатрический фон выровнялся, — спасибо, Бо, — видимо, родители где-то перегнули. Дайчи, — Тетсу недовольно поджимает губы и отправляет стакан катиться по столу в сторону Савамуры, — отдавай Акааши Ойкаве. Я вытащил из него все, что мог. Савамура кивает. Куроо выходит из кабинета, выискивая в карманах пачку сигарет, и вспоминает, что они закончились еще с утра. Невелика потеря, всегда можно стрельнуть ментоловые Ойкавы, но в ординаторской Тоору нет, а разыскивать звезду дурдома по всей клинике Тетсу не в силах и без желания. Куроо кидает страдальческий взгляд на настенные часы и спешит к Кенме за сегодняшней порцией молчания. Но молчать у Тетсу не получается. Напряжение берет свое и выливается на палату, привыкшую к полной тишине, раздраженными причитаниями Куроо. — Знаешь, Кен, ты лучший собеседник, что у меня был, — Кенма смотрит в потолок, — потому что умеешь слушать. — Куроо привычно садится в кресло напротив, лицезря отстраненный профиль Козуме, и складывает руки на груди. — Может, я что-то делаю неправильно? Может, занимаюсь не своим делом вовсе? Может, люди не хотят, чтобы им помогали? Вот ты, Кен, хотел бы, чтобы я помог тебе? — Козуме моргает и поворачивает голову в сторону Тетсу. Но на этот раз Куроо был готов встретится лицом к лицу со взглядом-сканером, а потому лишь сбивчиво вздыхает и продолжает своей монолог, — я всегда любил людей, считая, что внутренний мир каждого настолько богат и уникален, что исчерпать его невозможно, а уж понять до конца — тем более. Особенно, если говорить о психически нездоровых людях. Они похожи на драгоценности в этом нормальном мире, — вот ты, Кен — золото, — но их ценность никто не может оценить по достоинству, считая попросту непригодными для общества. Так себе мировоззрение. Мы воспринимаем мир шизофреника, как нечто пугающее и извращенное, но что, если он просто видит мир под другим углом? Что в этом плохого? — Кенма все еще смотрит и не моргает. Разве можно не моргать так долго? Кенма, ты существуешь? — Мне не жаль психов, наоборот, я им завидую. А как не завидовать тем, кто может быть настоящим собой и не боятся осуждения окружающих? Тетсу замирает на полуфразе и с открытым ртом. Ему кажется, мерещится, видится, что Кенма кивнул. По его венам течет расплавленное золото, достигая самого сердца.

***

Куроо считает до трех и открывает дверь палаты. Вчера Кенма кивнул, заставив Тетсу зависнуть в пространстве минут на бесконечность, с нелепо открытым ртом. Кенма наконец подает признаки психиатрической жизни, и третья неделя экспериментальной молчаливой практики дает сдвиг к направлению ключевого фактора психиатрии — общению. Куроо отсчитывает до трех, чтобы вернуть себя в норму, а норму в себя. Тетсу делает шаг за порог. Кенма поворачивается и говорит: — Привет.

***

Куроо делает пару глотков пенного не фильтрованного и ставит пустую бутылку на стол, наблюдая, как Бокуто открывает вторую. У них сегодня вечер субботы, несколько бутылок пива в холодильнике, волейбольный матч на кухонном телевизоре и какие-то разговоры, о которых они привычно забывают после особенного удачно забитого мяча. Бо пытался вытащить Тетсу в центр и скоротать вечер в каком-нибудь баре, но попытка не удалась, поэтому Котаро приехал к Куроо, заманчиво гремя бутылками. Не оставлять же друга в такой поздний час на улице? - …и мама мне говорит: «Возьми кусочек бисквита для Тетсу, а то он небось совсем исхудал без…» Ууух! — Бо стучит кулаком по столу, от чего бутылки вздрагивают, — вот это был кросс! Блокирующие даже среагировать не успели, — Котаро смачно отпивает из горла, с грохотом возвращая бутылку на стол. Белая пенка бурлит у самого горлышка, намереваясь покинуть пределы бутылки. — А как тут успеешь? Он себе там плечо не вывихнул с таким замахом-то? — Тетсу сползает со стула и шлепает тапочками по полу, по дороге выкидывая пустую бутылку и забирая новую из холодильника. Крышка спрыгивает с горлышка с легким пшиком и прохладный ячмень растекается по горлу, придавая организму живости. — Да было очевидно, что они возьмут первую партию, — Куроо вытирает губы ладонью и роется в шкафчике в поисках завалявшейся пачки чипсов. — Бо, как ты мог взять пиво, но не взять что-нибудь перекусить? — Бро, я думал заказать пиццу, — растеряно чешет голову Бокуто. Без привычной укладки он выглядит по-домашнему. — У меня есть одна бесплатная доставка. — Давай, — вместо чипсов Тетсу находит только полупустую пачку крекеров и со вздохов закрывает шкафчик, — мне Маргариту и побольше сыра. — Помню, — кивает Котаро, стуча пальцами по экрану смартфона, — кстати, знаешь что? — Что? — Куроо возвращается на место, опустошая на ходу бутылку. — Акааши предложил мне, ну, — Бо мнется, опускает глаза на стол и, кажется краснеет. — Совершить двойное самоубийство? — Куроо не особо в курсе, как сейчас обстоят дела Акааши, но, судя по сияющему лицу Ойкавы, у них все в порядке. — Нет же! — Бокуто грозно зыркает, пока Тетсу тихо посмеивается над бездумной влюбленностью совеня в бывшего пациента, — он предложил мне посещать его лекции, так-то! — Котаро настолько горд и доволен, что Куроо даже не хочется портить его эйфорию, но они все-таки лучшие друзья. — И что? Ты теперь получишь докторскую степень в области литературы? — Тетсу хрюкает от смеха, глядя на серьезно сведенные брови Бокуто и обиженно поджатые губы. — Я теперь получу возможность общаться с Акааши вне стен клиники, — Котаро запивает свою обиду пивом и с громких ах, ставит бутылку на стол, улыбаясь во все тридцать один. Потому что одного заднего у Бо нет еще со школы. — Не знаю, правильно ли общаться психотерапевтам и прочему медперсоналу с пациентами в обычной жизни, — задумчиво тянет Тетсу, елозя донышком по столу. — Почему? — Бокуто удивленно хлопает глазами и встревоженно поглядывает на Куроо. — Может вызывать подсознательные ассоциации со временем пребывания в клинике, и, как итог, — рецидив болезни. Типа, я помню как Бокуто-сан вынимал меня из петли собственного ремня, тогда мне было очень плохо, а плохо мне было, потому что… и пошло-поехало, — Тетсу замечает потерянный и разбитый взгляд Бо на себе и вздыхает, — но это не обязательно. Если вы будете общаться только на отстраненные темы, наверно, все будет хорошо. — На-вер-но? — чеканит по слогам Котаро, все сильнее хмурясь. Это опасно. Может разразиться гром. — Ну, блин, Бо, в медицинской практике были прецеденты, — не Тетсу же их выдумывать, — все зависит от уникальности каждого случая. Зная психику Кейджи, — Куроо прикидывает в голове, насколько восприимчива к болезненным воспоминаниям «стена номер один», и безапелляционно заявляет, — это возможно, — чем собственными руками подкидывает пороха в огонь. — Тогда нам лучше не общаться, — голосом, которым можно читать только панихиды на похоронах, отвечает Котаро, присасываясь к горлышку с такой страстью, будто намеревается уйти в недельный запой, — но я ведь могу просто посещать его лекции? — с новой волной надежды вопрошает Бо и смотрит так, будто от ответа Куроо зависит жизнь человечества на земле. — Спроси лучше у Тоору, он все-таки его лечащий, — Тетсу всерьез задумывается над вопросом об общении психиатра с бывшим пациентом. Потому что… почему? — Я спрашиваю у тебя, как у своего бро! И как у лучшего в мире психиатра Куроо, мать его, Тетсуро, — это, конечно, льстит, — стоит мне общаться с Акааши или я ему этим только наврежу? — Тетсу замечает, как пальцы Бо сильнее сжимают бутылку и стекло вот-вот лопнет под его напором. — Попробуй, — Куроо ставит себя на место Котаро, — но внимательно следи за его состоянием. Иначе Акааши станет у нас постоянным клиентом, а Ойкава не скажет тебе спасибо за подпорченное личное дело. Бокуто успокаивается, бездумно уставившись в экран телевизора и попивая пиво. А Тетсу думает, насколько болезненным может стать для бывшего пациента психушки частая компания лечащего врача. И почему-то в мыслях Куроо ситуация, не связанная ни с Бокуто, ни с Акааши.

***

— Как ты себя чувствуешь, Кенма? — с понедельника Тетсу с новыми силами рвется в бой с молчанием и впервые выигрывает со счетом три-один. Козуме теперь слишком непривычно сидит, закутавшись в свою красную толстовку поверх серой больничной одежды, и смотрит на Куроо, иногда неуверенно отводя взгляд к окну. Там ноябрем резвится осень, уныло умывая стекло накрапывающим дождем. Три недели Кенма не выходил из палаты, почти не вставал с кровати, проводя круглые сутки в лежачем положении, за увлекательным занятием изучения потолков. Но, несмотря на столь полноценный отдых, парень кажется очень уставшим и едва не разваливается. Бои со своими демонами выдались ожесточенными. — Нормально? — спрашивает Кенма то ли у Тетсу, то ли у себя самого. Голос у Кена тихий, но в палате, пропитавшейся молчанием, звучит ударом тарелок. Слышать Кенму непривычно. — Может, хочешь немного пройтись? Я покажу тебе клинику, — Куроо понимает, что Козуме нужно двигаться и хоть немного включится в социальную жизнь. Это ускорит период реабилитации. Но сам Кенма, кажется, так не думает. — Мне здесь комфортно. Не хочу выходить, — Кен бросает на Тетсу взгляд из серии «я все еще присматриваюсь к тебе» и отводит его к окну. Сначала потолок, теперь окно. Куроо чувствует, как его самолюбие поднимет руки к верху и качает головой, сдаваясь и говоря что-то вроде «этот парень меня сделал». — Тогда давай немного поговорим о тебе, — Тетсу открывает личное дело и щелкает ручкой, выуженной из-за уха, — расскажи, что ты чувствовал все это время? Попробуй описать свои переживания. Кенма молчит. Он едва заметно хмурит лоб и опускает взгляд вниз, изучая свои ладони. Признак обиды и стыда. Куроо оставляет пару росчерков размашистым почерком. — Это нужно? — голос звучит еще тише, что Тетсу едва разбирает вопрос. Козуме все еще смотрит вниз и прячет ладони в рукава. — Это тебе поможет, — также тихо отвечает Куроо, изучая выпирающие угловатые плечи под мешковатой толстовкой, а потом ловит себя на этом и снова возвращает взгляд к личному делу. — Сначала было много всего, — Кен неровно вздыхает и поднимает голову, от чего Тетсу пробирает холодный озноб, а челюсть сжимается так плотно, что по палате вот-вот разнесется скрип зубов. Во взгляде — потерянность и страх, от которых самому Куроо становится дурно. Голова снова начинает болеть. — Потом, когда я очнулся после наркоза, все как-то притупилось. Но в голове я все еще отчетливо слышал голос, который твердил мне заткнуться и я боялся заговорить. — «Заткнуться»? Так вот почему его замкнуло на молчании. Кенма видел в нем спасение. Но от чего? — Кенма, скажи, чей голос велел тебе замолчать? — Куроо ловит себя на мысли, что сам готов заткнуть навечно этого мудака, но потом вспоминает, что он пока врач, и в его обязанности входит лечить людей, а не наоборот. — Это голос моего однокурсника, — Кен нервно дергает уголком губы, — Ямамото Такеторы. — Почему этот Ямамото хотел, чтобы ты замолчал? — Кенма снова опускает голову вниз и прячет ладони в рукава. Он сидит еще пару минут не двигаясь, а потом медленно опускается на подушку, зарываясь под одеяло, и отворачивается к стене. Козуме полностью закрывается, пытаясь спрятаться от дурных воспоминаний. Куроо понимает, что на сегодня сеанс окончен. Он совсем недолго всматривается в белоснежную ткань одеяла, пару раз сжимает и разжимает ладони и закрывает личное дело, привычно погружая палату в полную тишину.

***

Тетсу открывает дверь с ноги, чем ставит на уши всю сонную ординаторскую. Сегодня он в прекрасном расположении духа, о чем должен знать весь персонал, хотят они того или нет. Ойкава от неожиданности даже проливает кофе на паркет и снова бубнит о том, какой все-таки Куроо придурок. — Хватит причитать, будто это последний кофе в твоей жизни, Тоору, — Тетсу отправляет шарф на стол к бумагам и убирает куртку в шкаф, — что это вы такие уставшие с утра по-раньше? — Потому что это не мы провалялись дома два дня, Куроо-сан, — у Тсукишимы не видно глаз, а вместо них — два мешка бессонницы вперемешку с перенапряжением. — Имей советь, Тсукки, я брал законный больничный, — впервые за полгода, между прочим. Мог бы и восхититься самоотверженной отдаче делу своего наставника. — Мы тут все температурим на грани обморока, — Ойкава заливает в кружку новую порцию, — кто вообще принес эту заразу в больницу? — Тебя? — скалится Куроо, нарываясь на недовольный цык от Тоору, — кажется, ты сам притащился сюда со своей диссертацией несколько лет назад. — Насколько я слышал, ты сам-то первое время был здесь на птичьих правах, потому что провалил тестирование на пригодность, мистер-психопат, — заговорщически щурится Ойкава, проходя мимо стола Куроо. — Куроо-сан, у вас склонность к психопатии? — Тсукишима спрашивает так, будто совершенно не удивлен. А вопрос — скорее уточнение, нежели интерес. — Некоторые первичные признаки, которые не значат ровным счетом ничего, — Тетсу не обращает внимания на колкости любимых коллег, пробегаясь глазами по отчетам о своих пациентах, за которыми во время его отсутствия присматривал Суга, — то же самое можно сказать о тебе, Тсукки, и об отсутствии у тебя эмпатии. Но все мы понимаем, что это не так, — Тетсу отрывается от бумаг и хитро улыбается, вглядываясь в безразличное лицо Кея, вынуждая спросить: — Почему? — провоцировать интерес в Тсукишиме легко. — Иначе ты бы не сидел здесь. У врачей один из самых высоких показателей уровня эмпатии. Тем более, у психиатров, — Тетсу выуживает из кармана припрятанный мятный леденец и бросает на стол Кея, — съешь, а то у тебя лицо кислое. — У всех ведь в универе был тест на проверку уровня эмпатии, — Ойкава откидывается на спинку стула и прихлебывает кофе аккуратными глотками. — Что там было? Посттравматика у девушки после изнасилования? Или сексуальная дисфункция? — Не, там было кратковременное расстройство, — Куроо крутится на стуле, уложил затылок на спинку и пялясь в потолок, — посттравматика. — Как у вашего пациента, Козуме Кенмы? — Тетсу тормозит ногой стул и зависает в пространстве. Куроо думает: изнасилование ведь одна из самых частых причин посттравматического расстройства, и почти подрывается со стула, на ходу хватая с вешалки халат. За дверь он выскакивает со словами: — С меня пиво, Тсукки.

***

Куроо застает Кенму за завтраком. Судя по отчетам Сугавары, за два дня отсутствия Тетсу Кен так и не вышел из палаты, проводя круглые сутки за игрой в консоль. То, что Кенма снова начал интересоваться своими увлечениями, конечно, большой сдвиг, но необходимость влиться в социальную жизнь стоит острым углом. Если он не сделает этого в клинике, по возвращению в общество Кенма может схлопотать срыв. Но сегодня Тетсу не собирался вытаскивать Козуме в общий зал. Сначала нужно разобраться с одним незаконченным разговором. — Извини, что я сегодня рано, — Кенма застывает с пончиком в руке, рассматривая вошедшего Тетсу. — Приятного аппетита. — Вы болели? — Кен перестает сканировать Куроо на предмет возможной угрозы и возвращается к еде, не обращая внимания на присутствие Тетсу. — Вместо вас был другой врач. — Почему ты решил, что я болел, а не просто взял выходной? — о том, что Кенма наблюдательный, Куроо догадался давно. Тетсу называет это «сканированием», по факту же — внимательность и умение замечать детали. Козуме стал бы неплохим психологом. — На последнем сеансе у вас щеки и нос были красными. Я решил, что от температуры, — Кенма не доедает свой пончик и кладет его на тарелку, убирая поднос на тумбочку. — А ты тоже наблюдаешь за мной, да? — довольно тянет Тетсу, замечая скользящий взгляд Кенмы на себе. Парень хмурится, и на его лбу появляются маленькие морщинки. В ответ Кен молчит, — можешь не говорить, я все вижу, — Куроо ухмыляется, а Кенма еще сильнее хмурит лоб. — Кенма, скажи, ты ведь мастер играть в молчанку, — кажется, парень чувствует подвох и поднимает острый взгляд на Тетсу, поглядывая исподлобья, — тогда почему Ямамото Такетора говорил тебе замолчать? — провокации — это главный конек Куроо. И если не врать самому себе, он испытывает от них немало удовольствия. Поэтому тест на пригодность выявил у него первичную психопатию. Но в случае с Кенмой — это нежеланная необходимость. Самые сильные эмоции — негативные, но они же и самые эффективные. Кенма жмется спиной к стене и подбирает под себя ноги, пряча ладони в рукава толстовки. Он снова закрывается, захлопывает перед Тетсу дверь в свою душу, и прячется от неприятных воспоминаний под ворохом одеяла. — Кенма, существует такое понятие, как врачебная тайна. О том, что ты мне расскажешь, не узнает никто, даже твои родители, — Куроо сцепляет пальцы в замок и немного подается вперед, чтобы поймать бегающий взгляд Козуме, — Кен, расскажи, почему ты так боишься Ямамото Такеторы? — Тетсу понижает голос, и он с хрипотцой растворяется в тишине палаты. Кенма цепляется пальцами за одеяло, сжимая его в кулаках, и тянет на себя, прячась почти по самый подбородок. В его больших глазах паника и страх. Кен на грани истерики, суматошно комкает одеяло, изо всех сил пытаясь сдерживать эмоции, лавиной одолевающие его мысли. Куроо сидит на месте, сильнее сцепляя пальцы, чувствуя, как суставы начинают неметь, а руки дрожать. Плачь, Кен, тебе это нужно. Тетсу хочет увидеть золотые слезы молчания. — Яма…мото, — Кенма захлебывается воздухом и прячет лицо в ладонях, — изнас… — Кенма всхлипывает. Куроо закрывает глаза, — изнасиловал меня, — Тетсу кажется, что на его зубах скрипит стекло, — при всех, — Кен безвольно опускает руки и не поднимает головы, — это было на улице, поэтому он говорил мне заткнуться, чтобы никто из прохожих не слышал, — плечи Кенмы дрожат, а голос прерывается тихими всхлипами, — они подловили меня в подворотне, недалеко от дома. Кто-то из них узнал, что я… — истеричный всхлип лишает воздуха, и Кенма надрывно выдыхает. — Что ты нетрадиционной сексуальной ориентации, — продолжает за него Тетсу, не отрывая глаз от опушенной макушки. — Да. Ямамото задирал меня и спрашивал, был ли у меня… секс с другими парнями. Когда я сказал, что не было, он ответил, — Кенма поднимает голову. В его заплаканных глазах страх, отчаяние и стыд. Куроо не хочет видеть всего этого, но смотрит прямо, поддерживая зрительный контакт, давая понять пациенту, что ему можно раскрыться и довериться. — Он ответил, что станет первым и сделает мне подарок на день рождения. Тетсу не сдерживает себя и распахивает глаза шире. Перед глазами личное дело Козуме Кенмы и дата — шестнадцатое октября. К горлу подкатывает тошнотворный комок.

***

Тетсу блюет в туалетной кабинке, упираясь руками об унитаз, и не может остановиться. Живот сводит каждый раз, когда перед глазами всплывает цифра шестнадцать, комок подкатывает к горлу, и Куроо выблевывает остатки своего скудного завтрака, зажмурив глаза. Если бы можно было выблевать свои мысли, Тетсу так бы и поступил, но они одолевают мозги скопом, и Куроо никак не может это прекратить. Впервые моральная боль отражается на физическом уровне. — Бро, это ведь далеко не факт, — Бо стоит рядом с кабинкой, держа в руках стакан с водой и всунутое Сугой успокоительное, — обычное совпадение. — Это ничего не исключает, — Тетсу заваливается на холодный кафельный пол, прислоняясь спиной к кабинке, и утирает набежавшие от неприятных ощущений слезы, — я просто проигнорировал, — выровняв севший голос, добавляет, — что за таблетка? — Успокоительное, — Котаро протягивает стакан воды и неуверенно крутит в пальцах белую капсулу, — Суга дал. — Тетсу делает пару глотков воды и протягивает раскрытую ладонь навстречу Бокуто. Котаро кладет таблетку, и Тетсу слету отправляет ее в рот, даже не запивая. — Ты ведь не спрашивал, где это было? — Блевать потянуло раньше, — Куроо выуживает из кармана пачку сигарет и вытаскивает одну, закуривая прямо в туалете. Дым неприятно дерет раздраженное горло и оседает в районе гортани. В голову неконтролируемо лезут воспоминания о субботнем вечере одиночества, о бисквите, скомканной упаковке от фастфуда и потасовке подростков, которую Тетсу просто проигнорировал. Прошел мимо. Шестнадцатого октября он прошел мимо своего будущего пациента. И за это он получил целую гору проклятого золота. — Даже если его там не было, — одной затяжкой Куроо вытягивает почти пол сигареты, — мог пострадать кто-то другой. И это тоже моя вина. — Тетсу бьется макушкой о тонкие стенки кабинки и оставляет сигарету тлеть в зубах, — равнодушие самый страшный порок общества. — То была обычная драка, — Бо заваливается рядом, прижимаясь спиной к плечу Куроо, — будто ты сам никогда никому морду не бил, — Котаро елозит задницей по холодному кафелю, — у тебя же отменная интуиция. Будь там что серьезное, ты бы почувствовал. — Кто назначил тебя моим лечащим врачом? — Куроо лениво усмехается, — люблю твою самоотверженность и желание помочь всем. — Я у тебя научился, — Котаро пихает спиной Тетсу в плечо и хмыкает, — ты когда в такую неженку превратился? — А ну-ка, — Куроо пихает Бокуто в ответ, — кто тут неженка? — Куроо Тетсуро — неженка с совсем не нежной прической, — Бо громко смеется и смех эхом отскакивает от хлористых стен туалета. — Твои шутки про мои волосы неисчерпаемы, — вздыхает Тетсу, выкидывая докуренную сигарету в унитаз.

***

Куроо стоит за дверью палаты и считает до трех. Раз: на его плечах мешком повис фантом вины и «даже если» — ничего не исключает. Два: как смотреть в глаза человеку, которого, возможно, ты мог спасти. Три: его снова тошнит, а блевать в палате — не самый удачный способ терапии. Раз, два, три. Нужно войти. Раз, два, три. Топтание у двери никому не поможет. И, вдох-выдох. Раз, два, три. Входи. Раз, два, три. Тебя ждут. Тетсу аккуратно толкает дверь и входит. Глаза не находят Кенму на привычном месте, но находят на непривычном около окна. Кен стоит в своей безразмерной толстовке и хлопковых больничных штанах, с босыми ногами на холодном полу. Куроо замечает, что бинты больше не выглядывают из-под рукава. Сняли повязку. Теперь Кенме придется всегда носить длинные рукава. Хотя Тетсу советует пациентам-суицидникам со шрамами от порезов набивать тату. Шрамы таят в себе много болезненных воспоминаний. — Доброе утро, Кен, — Кенма едва заметно вздрагивает плечами и оборачивается, — как спалось? — А, нормально, — отстранено отвечает Козуме, снова разворачиваясь к окну, — не просыпался. — Сегодня отличная погода, — у Тетсу снова все сворачивается в животе. Он проглатывает ком своей вины, отдающий желчью, и улыбается, — не хочешь прогуляться? Ноябрь редко радует солнечными днями. — Я думал об этом, — Кен отходит от окна и обувает больничные тапочки, — давно не дышал свежим воздухом. — Эн-нет, Кен, ты оденешься нормально, — не хватало еще твоей простуды для полной коллекции, — в тумбочке кроссовки. Ноябрь обманчив. Его солнце яркое, но пустое. Ветер едва ощутим, но все равно знобит холодом. Ноябрь — это простуда, декабрь — уже грипп. Кенма отстает на шаг и привычно молчит, мнет подошвой кроссовок шуршащую листву, и смотрит куда-то в голые кроны деревьев. Куроо отдал ему свой шарф, потому что в легкой куртке Кенмы почти нет воротника, а голая шея в ноябре не предвещает ничего хорошего. В горле все еще давит вязкий ком, и Тетсу закуривает, чтобы хоть немного приглушить мерзкий привкус желчи. Пора заканчивать. — Кен, как ты себя чувствуешь? — Куроо чуть замедляет темп шага, ровняясь по плечу Кенмы. — Мне не холодно, — Козуме отрывается от разглядывания веток и опускает взгляд на Тетсу, незаметно поправляя шарф. — Хорошо. А твое душевное состояние? — Куроо первый проигрывает в гляделки, выпуская дым в сторону. — Куро-сан, могу я задать вопрос? — одно пропущенное «о» в фамилии заставляет Тетсу спрятать улыбку за сигаретой. Сам говорил, что может называть как удобно. Куроо кивает. Кен недолго мнется, замолкая, а потом, — у вас что-то случилось? — демонстрирует таланты своей наблюдательности. Тетсу перебирает с затяжкой и закашливается. — С чего ты взял? — голос срывается от дерущего ощущения в носу и горле. — Молчите больше обычного, — пожимает плечами Кен, опуская голову вниз, — непривычно. — Просто не выспался, наверно, — шуршащие листья сменяются на трущийся гравий, и Тетсу ощущает каждый камень под подошвой. — Если вы будете мне врать, я тоже не скажу правды, — Кен пинает круглый камешек, а Куроо замечает маленькие морщинки на лбу. Хмурится. — Убедил, — наиграно-обреченно вздыхает Куроо, пряча руки в карманы, — просто проявляю некомпетентность по отношению к пациенту. Твоя история задела меня слишком сильно. — Вам неприятно со мной общаться? — Кен повторяет движения Тетсу, убирая ладони в карманы и немного ускоряя шаг, уходя вперед, подсознательно стараясь удалиться. — Не в этом дело, — Куроо подстраивается под его шаг, пряча в сжатых кулаках желание схватить за локоть и остановить, — чувствую свою вину, — выдает на одном дыхании. Кен останавливается. — Мне… нормально. В моральном плане, — и снова идет вперед, отвечая честностью на честность. — Если не вспоминать, пытаться не вспоминать, то мне нормально, — Кенма снова запрокидывает голову вверх, — знаете, это все было совсем близко к моему дому. И когда… когда меня оставили в той подворотне, больше всего я не хотел идти домой. Не хотел смотреть в глаза родителей, которые ждали меня, чтобы поздравить. Я зашел в магазин бытовых товаров и купил канцелярский нож, — Тетсу закурил следующую, — мне казалось, что это единственно правильный выход. Далеко от магазина я так и не отошел. — Любые воспоминания можно стереть, сделав их нейтральными. Нужно время, — Тетсу треплет волосы Кена, в голове ругая себя за это. Но его компетентность, как лечащего врача, и так под сомнением. Ком из горла уходит. Остается только осевший привкус табака. Куроо знает дело Кенмы наизусть. И адрес, вписанный в нужную графу. Шестнадцатого октября Тетсу был на другом конце города. Фантом вины убирает пару килограмм из мешка. Ноябрь — простуда, но Куроо не боится разгуливать без шарфа.

***

Бо прячет подбородок в высокий ворот вязаного свитера и стучит ложечкой о края кружки с чаем, размешивая сладкий мед. По клинике на правах хозяйки все еще гуляет простуда. В комнатушке медперсонала вместо привычного аптечного висит лечебно-травяной, выбиваясь ромашкой. Тетсу с кофе, потому что в списке лучших друзей он идет на втором месте, сразу после Котаро. — И знаешь, что самое странное, — Куроо изучает золотистую баночку, прикидывая, насколько странным может быть вкус кофе и меда, — в больничной выписке ни слова о синяках или кровоподтеках, которые наверняка должны были остаться после насильственного акта, — Тетсу проигрывает своему любопытству и добавляет ложечку меда в кружку, помешивая. — Не знаю, — гундосящий голос Бокуто похож на мальчишечий, — может этот… как его? Ну, мудак, короче, — Бо хлюпает горячим чаем и морщится, — старался все делать аккуратно, не оставлять следов? — Это была вспышка агрессии, направленная на унижение. Он сделал все это прилюдно, собрал зрителей, — Куроо думает: сколько неосознанных зрителей могли просто пройти мимо, как и он сам? — так что без синяков, как минимум, там дело не обошлось. Ясно, что судмедэкспертизу проводить бы никто не стал без заявления и постановления, но первичный осмотр явно показал бы наличие насильственных действий.  — Думаешь, кто-то из врачей мог прикрывать этого ублюдка? — Бо хмурит брови и поджимает губы, чем выражает высшую степень недовольства. — Давай не будем искать повсюду заговоры. Это пахнет паранойей, — кофе выходит слишком сладкий, и Тетсу не может его пить, — я психиатр, а не детектив. Тем более, без согласия Кенмы я не имею права. — И ему все так просто сойдет с рук? — Бо добавляет еще ложку в чай, а Куроо кажется, что мед скрипит у него на зубах. — Большинство жертв насилия никогда не рассказывают о пережитом унижении, — Тетсу выливает приторный кофе в раковину и возвращает кружку в шкафчик, — если бы у Кенмы не случился аффективный срыв, и он не исполосовал свою руку, никто бы и не узнал о произошедшем. — Отстойно, — вздыхает Котаро, уплетая целую ложку меда. Куроо не может на это смотреть.

***

— В конце недели вы сможете забрать Кенму домой, — Куроо принимает родителей за своим столом, заваленным личными делами, пособиями и справочниками. Поэтому для разговоров с посетителями он предпочитал кабинет Дайчи. — Посттравматическое расстройство отступило, психическое состояние вашего сына вернулось в норму. — Доктор, как мы можем вас отблагодарить? — в сердцах всхлипывает мама, утирая слезы платком. — Это моя работа, — привычно отвечает Тетсу, улыбаясь. — Но я настоятельно советую обсудить с Кенмой его перевод в другое учебное заведение. — Куроо-сан, вы узнали, из-за чего Кен решился на это? — Тетсу кажется, что он вообще впервые слышит голос отца. — К сожалению, долг меня обязывает сохранить врачебную тайну. Кенма не хочет, чтобы о причинах его поступка узнали родители, — предвещая наплыв вопросов, из серии «как так? мы же его родители!» отвечает, — если Кенма решится, он сам вам все расскажет. Дайте ему немного времени. Единственное, что могу посоветовать, перевести Кена в другой университет. — Хорошо, мы обязательно обсудим это с ним, — кивает отец, хмуря лоб. В точности, как это делает Кенма. — Постарайтесь избегать расспросов на больную тему, иначе он еще сильнее закроется в себе. Повторюсь, дайте ему время пережить все плохие воспоминания, — отец протягивает Куроо ладонь и Тетсу отвечает на рукопожатие. — Доктор, нужна ли Кенме дополнительная терапия? — мама оборачивается у самой двери, застывая на пороге и не решаясь сделать шаг то ли вперед, то ли за дверь. — Если Кенма сам того пожелает, — кивает Тетсу, вспоминая недавний разговор с Бо об общении пациента и врача за пределами больницы. Куроо думает, что это дилетантство, так привязываться к пациенту, но отпускать Кенму из мира, где Тетсу чувствует себя значимым, не хочется. Совсем.

***

За десятилетнюю врачебную практику у Куроо в личном списке несколько десятков пациентов. Тетсу никогда не скрывал своей душевной привязанности к особо тяжелым и запущенным случаям, потому что в них кроется истинная природа безумия, приходящая с саморазрушением личности и бесконечными попытками обуздать свой самый большой страх — себя. С посттравматикой Тетсу сталкивался еще в интернатуре, тогда его пациентом была молодая девушка — жертва вооруженного ограбления, у которой был триггер на все громкие шумы. Было не интересно. С Кенмой тоже не интересно. Как с пациентом. Куроо думает: дилетантство, и вздыхает возле двери. — Проблемы? — Ивайзуми чешет с другого конца коридора и его басистый вопрос застает Тетсу врасплох. — Только не говори, что твой пациент тоже хочет отправиться с тобой в какое-нибудь райское место. — Шираторизава может быть только одна, — Куроо вешает голову на бок и, иронично ухмыляясь, говорит: — там уже забито за Ойкавой. — Если я его не найду через пять минут, сам его туда отправлю, — Хаджиме бросает взгляд на номер палаты, а потом на Тетсу, — не видел? — Куроо мотает головой, — ладно. Не стой тут долго. — Уговорил, — Тетсу открывает дверь. Сегодня последний сеанс, но Кенма об этом еще не знает. Сидит привычно-непривычно в позе лотоса, подпирает спиной стенку и нажимает на кнопки консоли со скоростью близкой к световой. Кен так поглощен игрой, что не замечает присутствия Куроо, пока тот не делает пару шагов вперед, усаживаясь на стул и закидывая ногу на ногу. — Привет, — довольно говорит Тетсу и улыбается, удостоившись ответного кивка, — как себя чувствуешь? — мешков под глазами не видно, а с лица ушел трупный оттенок серости. Кенма выглядел вполне здоровым. — Все в порядке, — констатирует Кен, откладывая консоль в сторону и выпрямляя ноги, свешивая носки с кровати. — Ничего не беспокоит? Спишь нормально? — Кенма снова кивает, бегло изучая Куроо, будто выискивая подвох. — Тогда у меня для тебя хорошие новости, — еще немного сканирования и он поймет, в чем загвоздка, — это наш последний сеанс и завтра я тебя выпишу, — Тетсу щурит глаза в улыбке, но подвох в том, что все это игра. — Завтра? — в вопросе смятение и испуг, будто Кенма и вовсе не был готов к тому, что когда-нибудь отсюда выйдет. Тетсу замечает, как ладони прячутся в рукавах толстовки, выдавая волнение. — Ты не готов уйти? — Кенма ведет плечами и опускает голову, пряча лицо за прядями осветленных волос. — Нет, готов, — Куроо подмечает, как мнется Кен, не решаясь что-то сказать, елозит рукавами по хлопковым больничным штанам и украдкой бросает взгляды исподлобья. — Кен, что-то не так? Ты же знаешь, со мной ты можешь поделиться всем, что тебя волнует, — Тетсу догадывается в чем может быть причина такой реакции и заверяет, — твои родители ничего не знают. Ты расскажешь им сам, если решишься. Они обещали обсудить с тобой перевод в другой университет. — Да, но, я хотел спросить, — Кен поднимает голову, пару секунд смотрит в глаза Куроо, а потом неуверенно отводит взгляд, — можно ли продлить наши разговоры? — Тетсу не сдерживается и пару раз непонимающе моргает. — Ты хочешь продлить курс терапии? — Кен убирает прядь за ухо и отвечает: — Наверно, да.

***

Декабрь тянется длинной гирляндой вокруг города и сияет золотом рождественских украшений. При таком параде даже субботний вечер в одиночестве не кажется унылым, а увешанные мерцающими огоньками витрины магазинов и кофеен не отталкивают пустым холодным светом. Воздух морозный, щекочет нос и щипает щеки, а руки даже в карманах зимнего пальто зябнут. О том, чтобы закурить в такую погоду и мысли нет. Куроо продрогше хохлится возле одной из сотен кофеен, сжимая и разжимая кулаки в карманах, чтобы хоть немного разогнать кровь в замерших руках. Пальцы правой то и дело упираются в пачку сигарет, это подначивает затянуть, но слишком холодно. Декабрь сквозит минусом и Рождеством. Тетсу выдыхает пар изо рта и осматривается по сторонам, вытягивая подбородок из шарфа и быстро пряча обратно. Слева он замечает знакомый пуховик и делает вид, что сейчас вовсе не пытался свернуть себе шею, оглядываясь. — Почему ты здесь стоишь? Холодно же, — Кенма растение теплолюбивое, не переносящее морозов. Ему никак не понять мотивов Куроо, каждый раз ждущего его возле дверей, вместо того, чтобы просто войти и сидеть в тепле. — Поджидаю тебя здесь, чтобы ты мимо не прошел, — у Кена шарф натянут по самый нос, а на голове шапка с капюшоном сверху. — На чем у нас закончился прошлый сеанс? — улыбаясь, тянет Тетсу, чувствуя как от мороза горит лицо. — Ты собирался позвать меня на какой-то психологический триллер, — Кенма совсем прячется в шарфе и тянет руку к двери кофейни, — пойдем, я совсем замерз. — После вас, — Куроо толкает рукой дверь и она открывается с перезвоном золотых колокольчиков.