Следуя за красной нитью

Слава никогда не верил в провидение, закон бумеранга, карму и, конечно же, судьбу. Всегда усмехался, когда кто-то начинал задвигать разные теории, и пренебрежительно отмахивался, когда его пытались ввести в разговор. Слава знал про эволюцию и читал учения Дарвина, поэтому пренебрежительно относился ко всем этим чудачествам и даже как-то пытался вступать в полемику с особо отбитыми, но бросил это неблагодарное дело. Что можно противопоставить людям, которые тычут тебе в лицо именем своего соулмэйта и пренебрежительно усмехаются со словами «а это ты как объяснишь»? Ничего, особенно, если ты и сам не мог понять, почему и зачем нужны были эти чертовы имена. Слава не любил разговоры про соулмэйтов и раздраженно закатывал глаза, недоумевая с тех, кто радостно орал, что нашел-таки своего. Как можно было так радоваться человеку, которого ты видишь в первый раз и как можно желать провести с ним всю жизнь, так и не узнав досконально? Слава клал хуи на всех этих приверженцев консерватизма, которые и помыслить не могли, что кроме татуировок на коже были иные, другие, наверное, более правильные способы подобрать себе спутника жизни. Такие, как общение, поиск одинаковых увлечений и взглядов на мир. Поэтому Слава скрывал свое имя, витиеватыми буквами выгравированное на запястье, (не свести, не срезать) за длинными рукавами кофт, за напульсниками, за идиотскими браслетами, отмахиваясь ото всех, что имя слишком распространенное и интимное для него. Этот предлог люди воспринимали намного охотнее, чем нежелание подчиняться какой-то судьбе. Он всегда надеялся, что не найдет своего, надеялся, что окажется одним из тех неудачников или еще лучше — бракованных, как меньшая часть населения Земли. Он надеялся, что сможет выстроить что-то свое наперекор всем этим людям, имени и карме, которая буквально издевалась над ним. Он вообще на многое надеялся, попадая в немилость конформистов, раздражая своих родителей скрытыми запястьями и нежеланием искать это имя, ловя немного сконфуженные и недоуменные взгляды Дена на этих чертовых напульсниках — да, его лучший друг оказался единственным, кому он вообще рассказал о своей позиции. И он принял это. Тяжело, со скрипом, с задумчивым взглядом «разве так можно», но принял это, потому что если и верил в судьбу, то считал, что каждый сам творит ее себе. Да, он вообще на многое надеялся, сидя в своей квартире, поглаживая Коху и морщась от дыма сигарет, лезущего в глаза. Правда, надежды шли прахом, разрушаясь и не собираясь восстанавливаться в ближайшее время. Татуировка горела нещадно. Сегодня вечером он увидел баттл Геннадия Фарафонова с Сином. Татуировка горела нещадно, будто выжигая изнутри, но Слава терпел, поглаживая чуть дрожащей рукой Коху, рассматривая белые с потеками обои и стряхивая пепел с потухшей сигареты. И почти не обращал внимания на Чейни, чья рука покоилась на его плече (он пытался успокоить, наверное. Смотрел немного озабоченно и сконфуженно, сморщив лоб и фокусируясь только на затылке друга, не представляя, что же можно сказать в качестве поддержки) , но все равно не ощущалась и вполовину так, как татуировка на запястье. Татуировка горела нещадно, а Слава ненавидел свою жизнь за такую насмешку. Парни. Ровесники. Рэперы. Слишком много совпадений, слишком много причин, чтобы встретиться в ближайшем будущем. Одна рэп-тусовка — какая насмешка. Нужно было уйти, уехать, улететь в Хабаровск и никогда не возвращаться, баттлить там, беря вершину за вершиной. Быть самым лучшим из худших. Перспектива удручала (Коху она удручала тоже - животное постоянно возмущенно и негромко мяукало, регулярно смотрело на Славу так, будто сомневалось в его умственных способностях, и перестало оттаптывать его ноги в требовании очередной порции жрачней) мир удручал, а татуировка все жгла и жгла руку, наверное, надеясь на какие-то действия хозяина, который не спешил их предпринимать. Ведь, в конце концов, можно извернуться так, чтобы видеть друг друга лишь издалека. — Самочувствие будет ухудшаться с каждым разом, — Ден будто читал его мысли — ладно, не будто, он всегда читал его мысли, зная, что может сотвориться из ниоткуда в голове Гнойного — и по лицу было видно, что эти мысли совсем не нравятся Денису. — Но, ты, конечно сделаешь все по-своему, не так ли? Ему никогда не нравилось, когда Ден хмурился так — он не видел сейчас, но чувствовал все эти манипуляции за своей спиной, потому что они слишком хорошо знали друг друга — поджимая губы, сводя брови к переносице и скрещивая руки на груди, принимая оборонительную позу, в которой он будет нападать. — Не так ли, — это получается как-то глухо и сдавленно, словно на горло что-то давило, не давая говорить, и Славу это раздражало. Следя краем глаза, как Чейни усаживается рядом с ним на стул и открывая свой чертов излюбленный сыр, он все еще пытался заставить оторвать свой взор от экрана ноутбука. Получалось как-то не очень, ибо он все время возвращался к профилю Гены, к профилю Сина и к улыбке Ресторатора, который был уж слишком доволен издевательством над раковыми больными. — Почему рак, — Ден непонимающе изгибает бровь, поворачиваясь к Славе, что словно зачарованный гладил Коху, — то есть, Син говорил про опухоль, а она не всегда означает злокачественный рак. Мой соулмэйт либо идиот, либо высасывает темы из пальца. Ден усмехается, но никак не комментирует, позволяя Гнойному изойти на говно по поводу своей Судьбы. Чем бы дитя не тешилось, как говорится.

***

Он все еще не верил в предначертанную судьбу и прочие бредни, что так усердно втирала мать. Он все еще не верил в мифы о вечной любви и смерти в один день со своим соулмэйтом, что так усердно втирала мать. Он вообще перестал верить во что-либо, как только увидел этот баттл. Но татуировка все горела и горела раскаленным свинцом где-то внутри вен и артерий, сворачивая кровь, разрывая, ломая, выжигая сосуды, а вместе с ними и шаткое чувство в собственной правоте. И пусть прошли те времена, когда на мир смотрелось через призму юношеского максимализма — это были хорошие времена, если не лучшие в мире — но иногда хотелось их вернуть себе, хотелось окунуться в то время, в то чувство, а не решать свои проблемы. Он все еще не верил, но ноги сами несли в бар 1703, пока боль от жжения постепенно утихала — эта чертова метка будто чувствовала настрой, читала мысли и знала все желания хозяина, что касались соулмэйта. Он все еще не верил, но не мог не пойти на чертов полуфинал (Гена должен был выйти победителем, пусть Слава из принципа болел за Старуху. Гена должен был выйти победителем, потому что сам задал себе такую высокую планку, которую мог не перепрыгнуть) и, наконец-то, боже мой, хотя бы мимолетно коснуться своего соулмэйта. (это желание было выше его — отдавало на кончиках пальцев приятным зудом, заставляло сердце ускорить свой ход при одной мысли. И окрыляло. Убивало. Унижало) Он держал себя в руках. Действительно держал: усмехался, улыбался, хлопал там, где нужно, выкупал панчи и анализировал раунды соперников, пока Денис пытался анализировать поведение Гнойного. Он держал себя в руках в прямом смысле, обхватив плечи и выстукивая идиотский ритм ни о чем. Он держал себя в руках, а в ушах — словно надоедливый белый шум — была слышна пульсация собственного сердца. И почему-то проигрыш Гены стал для него намного большим ударом — он-то вообще думал, что это не станет никаким ударом — это была обида на судей, обида на Фарафонова, который не смог перепрыгнуть собственную планку и обида на самого себя, что вообще волновался за происходящее. Все шло по наклонной, и это было видно даже Фаллену, что усмехался в своих черных очках, салютуя Старухе пластиковым бокалом пива. Все шло по наклонной, и Слава тоже радостно катился, пока еще тормозимый здравым смыслом и трезвым разумом. И, конечно же, рукой Дениса, что ненавязчиво, но уверенно касалась плеча Карелина. — … иначе я сам тебя толкну? — Что? — Слава как-то не замечает нарастающий шум — через какое-то время они будут снимать Млечного и Букера — и укоризненного взгляда Чейни, а заметив, лишь обреченно вздыхает. — Я понял, понял. Уже иду. Гена стоит у стены, немного хмурясь и роясь в телефоне. Наверное, ему обидно и неприятно из-за этого проигрыша, и Гнойный благодарит всех Богов, в которых не верил, что он не чувствует эмоций соулмэйта, иначе это было бы действительно тяжело. — Это было такое себе шоу, — Слава мастер начинать диалоги, и тут уж ничего не попишешь, но к черту. Открываем все свои изъяны с самого начала, чтобы не было потом обидок, сюрпризов и прочей галематьи с закатыванием глаза и вздохами «я думал — ты не такой». — Задать такую высокую планку и так просраться в полуфинале. Гена не почти что не удивлен, но тут ключевое «почти» — это видно по замешательству, возникшему на лице, которое тут же сменяется то ли усмешкой, то ли ухмылкой — кто разберет. — Я думал, что ты не придешь, Карелин. — Он не скрывает имени Славы на запястье, что написано грубоватым и угловатым почерком, и Гнойному становится как-то неуютно — имя Гены было спрятано за очередным красным напульсником, что сейчас смотрелся абсолютно лишним. — Я пришел посмотреть на Букера. — Конечно, поэтому ты останешься здесь, — Гена проворно убирает телефон в карман куртки, все также не сводя взгляда со своего соулмэйта, и хуй разберет, что творится в голове этого человека. И почему-то Славе совершенно не хочется этого знать. — Но я предпочту гостиницу, уж прости. — Я живу один. Слова срываются раньше, чем мозг успевает осознать происходящее и обработать информацию извне. Он уверен — это действие проклятой татуировки, так что Ден может гордиться тем, что заставил прийти его сюда и снова-снова-снова, черт возьми, переступить через себя. В баре почему-то становится до отвратительного душно и шумно, да и имя горит адским пламенем, и, кажется, что только у него одного, потому что лицо Гены отражает только удивление, но никак не боль, что заглушала все другие ощущения, как у него чуть ли не все это время. — Я сочту это за приглашение, — эта улыбка не отзывается в нем ровным счетом никак, но прикосновение чужой руки к его руке — амброзия и дуновение ветра в жгучую жару. Это прикосновение — лекарство, что позволяет унять, наконец-то, эту боль, этот тремор в руке. Слишком сильное облегчение — вот, что он чувствует, когда их пальцы переплетаются на выходе из бара. Идиотское, неправильное ощущение, что так и должно было быть — вот, что он чувствует, когда диктует свой адрес таксисту. И, конечно, растерянность напополам со смятением настигают его уже у порога квартиры из-за того, что оставил Чейни одного в этом чертовом 1703.