Следуя за красной нитью

Он почему-то не чувствует ничего, когда сажает Гену на поезд — может, легкое облегчение, что неделя недомолвок и неловкостей закончилось, ну, и легкое злорадство из-за того, что он был прав насчет победителя — это действительно его волнует, потому что так не должно было быть. Он помнил очень много рассказов своих знакомых о том, как же это круто повстречать свою Судьбу, какое же чувство эйфории настигает при первой встрече, при первых прикосновениях и поцелуе. Слава помнил лишь их первое прикосновение, когда жжение на запястье, наконец-то, прекратилось, но только из-за этого жжения он его и помнил. Это было неправильно — мысль, как червь, засела в голове и никуда не хотела уходить, словно, он где-то дал слабину, позволив своей обороне пропустить врага — и правильно одновременно. Слава и думать не мог, что разрушать чужие личные парадигмы даже на локальном уровне окажется так тяжело. Он мнил себя андеграундом, не таким, как все, и постоянно день изо дня противопоставлял-противопоставлял-противопоставлял себя другим. Противопоставлялось как-то херово, учитывая, что в большинстве своем все это противопоставление натыкалось на стену «да ты просто не вырос». Славик не очень понимал, куда же ему расти дальше, но спорил уже с неохотой — с течением времени учишься игнорировать такие выводы от людей. И Карелин не понимал раздражало ли его то, что Гена так легко подстраивался под течение, буквально сливаясь с потоком, или же просто бесило, что сам он так не мог. Ломало — это сложно отрицать. Ломало по-настоящему, когда суставы выворачиваются, а любая попытка сделать что-то против своих убеждений заканчивается ноющей болью и слабостью в мышцах. Ломало, и это было так смешно, потому что Слава почти никогда до этого момента не испытывал эти странные ощущения и не думал, что от простых мыслей без действий может так ломать. — Давай, Ден, возьми трубку. Но Ден не берет трубку, Ден, наверное, сейчас смотрит на телефон и посылает Гнойного по всем возможным направлениям. Уши горят, а руки дрожат от холода. Март, а словно осень на дворе — Слава иногда ненавидел дождливый Питер больше, чем всю эту кутерьму с судьбами. — Упрямый баран, пиздец. Он закуривает, засовывает телефон в карман куртки и понятия не имеет, что же делать дальше. Нет, имеет конечно же, но не знает, как воплотить свои желания в реальность. Адрес Дена он помнил наизусть, но не был уверен в том, что ему будут там не то, что рады, а вообще пустят на порог. А еще не хотелось наткнуться на кого-нибудь «из». И эта мысль вводит в ступор: Слава ни разу не видел Дена с кем-то достаточно долго, чтобы ревновать хотя бы чисто по-дружески. Ему это казалось вполне нормальным, потому что у Дена был он, Анзор и Фаллен, и зачем им вообще кто-то еще. Но он все же собирается: выходит из ступора и заказывает такси к адресу, что выучил наизусть. Это кажется ему действительно правильным решением.

***

— Уходи. У Дена взгляд просто убийственный, и лучше бы он вообще не открывал дверь, чем вот так. У Дена жесты немного ломанные и раздраженные, а за спиной темнота квартиры с оглушающей тишиной. Славе не хочется уходить ни в коем случае, потому что кажется, что он должен быть здесь. Ден весь такой знакомый, а взгляд — пускай и пронзающий до костей — слишком родной. Слава привык ко всему этому. Привык настолько, что обходится «без» оказывалось тяжело. — Я должен извиниться, — правда, должен и никак иначе. — За ту хуйню, что сболтнул тогда. Не сболтнул, а написал, но какая разница — масштабности хуйни это не умаляло. Только полный идиот не понимал, что для Дена его бракованность — тяжелое клеймо, которое он нес еще с самого детства, терпя насмешки и жалостливые взгляды. Не такой, как все в самом настоящем понимании этой фразы; не такой, как все, зато такой, каким бы хотел его видеть Слава. Но Дену ведь похуй, да? Ведь всем хочется судьбы (кроме Славы, но Слава ебнутый — ему можно), хочется этого эфемерного счастья и заходящегося в щемящей любви сердца при первом поцелуе с Судьбою (у Славы этого не было, но он ебнутый — это все объясняло), а у Дена этого не было и не могло быть из-за отсутствия этой чертовой татуировки на запястье. — А потом извиняться за каждое такое сорвавшееся слово из-за твоих неполадок с Геной? — у Дена ухмылка такая злобная, что Славе выть хочется просто невыносимо. Но он не воет, только ломает пальцы и переминается с ноги на ногу, стоя на пороге и упрямо придерживая дверь, чтобы она не захлопнулась у него перед носом. Дена это, наверное, бесит жутко, но он смотрит на него — не отводит взгляда, а значит не все потеряно. А еще за спиной Дениса, там в темноте квартиры, не слышно никаких звуков, а значит и никаких посторонних людей — это успокаивало. Хотя Славу один вид Чейни — заспанный, пусть и немного раздраженный, успокаивал. На сердце немного легко становилось после недели вынужденной разлуки из-за его ебланского поведения. — Нет, просто… А что «просто» сказать не получается, и мозг не успевает сгенерировать оправдание, чем очень подводит. Слава где-то на грани стыда и праведного возмущения, но держится. Оттесняет Дена вглубь коридора (тот не сопротивляется, поджимает губы и качает головой, но отходит, позволяя зайти Славе и закрыть за собой эту чертову дверь) и смотрит взглядом побитого щенка, который провинился на самом-то деле и вину признал, но не знает совершенно, как ему извиниться. А Ден давит. Видит этот взгляд, но давит, скрещивая руки на груди и прислоняясь боком к стене. — Просто что? Будешь срываться на ком-то другом? — у Дена много причин накричать на Славу и выставить из коридора, но Чейни слишком генерал в их импровизированном войске, чтобы так просто поддаваться своим желаниям. — На Гене, скорее всего тоже. Молчи. Он и жестом не показывает, но Слава сразу затыкается, уже было открыв рот — возразить нечего, правда, мозг генерирует совсем уебищные шутки на тему пидорства и «мамку ебал». Защитная реакция, о которой Ден прекрасно знает. — Ты же у нас весь такой несчастный, да, Слав. О, боже мой, у меня есть Судьба, — Слава опускает взгляд, когда Ден почти идеально копирует его завывания. От этого становится обидно, ведь он только Денису и ныл так, чисто по-дружески, чтобы поддержку увидеть, а не выслушивать все это, стоя в коридоре. — Но вам-то не понять, у вас ее нет. Жалейте меня несчастного, ведь у меня не семидесятилетний старик претендует на мой прекрасный зад. А кто не пожалеет, тот просто мудак, что не понимает твои терзания, да, Слав? Ты мечешься между Судьбой и Свободой, но никак не можешь сделать свой ебаный выбор. Послать Гену или остаться с ним. Прессуешь мозги мне и ему в желании усидеться на двух стульях. Не порви жопу, когда будешь перескакивать с одного на другой. — Хватит, я не… — но договорить дальше не получается, ибо у Дена взгляд насмешливый и немного злой — верит в свою правоту, считая, что достаточно знает Славу. — Я не сижу на двух стульях. — Да, а на что это похоже? Ты хоть Гену бы пожалел, что ли. — А ты его мамочка заботливая? — Слава сам не понимает, почему бесится из-за того, что Ден так часто вспоминает об этом человеке. — Это чертово имя и так вытатуировано у меня на запястье, нахуй ты про него постоянно говоришь? — Пытаюсь понять, какого хуя тебя не устраивает! Они смотрят друг на друга, как два барана, скрестив руки на груди. И это точно не первая их ссора, но эта чертовски глупая ссора кажется чертовски важной на данный момент. Они смотрят друг на друга, как два барана, не смея отвести взгляда. — Гена, блять, меня не устраивает, Судьба эта ебучая меня не устраивает, татуировка меня, блять, не устраивает. — Ну да, ведь тебе достался начитанный парень, а не грудастая баба с размером, стремящимся в бесконечность! — Нахуй мне твоя бесконечность, Чейни, я хотел, чтобы там было твое ебаное имя! Слава не сразу догоняет, почему запястье пронзает такой болью, но легкое удивление с испугом в глазах Дена — отрезвляет. Он сам не понимает, когда умудрился подойти так близко впечатать ладонью в стену рядом с лицом Чейни. — Что? — Что? Слава понимает, что сморозил чушь, только вот отходить совершенно не хочется, и слова брать обратно Славе тоже не хочется. Хочется выплыть из омута глаз Дена и взглянуть на ситуацию более трезво, но это за гранью реальности. Они слишком близко и дыхание перехватывает так сильно, что Слава даже не замечает легкое пощипывание в районе татуировки. Плевать. Сейчас рядом Ден, который смотрит на него испуганно и растерянно, будто только что хорошенько так получил под дых. — Не хотел, — голос у Чейни задушенный и хриплый, а у Славы все не получается оторвать взгляда. И руки, словно сам Слава под гипнозом, оказываются на плечах Дена. — Не говори мне, что я хочу, а чего нет, — руки дрожат, сжимают плечи Чейни, который стоит, как истукан в попытках переварить информацию. — Заебал уже, блять. — Но судьба… — На хуях я ее вертел. И правда вертел. Ден не может не согласиться с тем, что Слава уже давно все происходящее на хуях провертел. И не сказать, что Дену это очень не нравится. Правда, все это так неловко и неожиданно, и поцелуй этот чертов также неловок и неожиданнен и настолько переполнен нежностью, которая никогда не была сильной стороной Славы, что Ден попросту теряется. Отвечает на поцелуй, тонет в объятиях Славы в ощущениях, как от того самого поцелуя, но все равно теряется. Прижимается к Славе, словно всегда этого хотел — и хотел, наверное, сложно мысли в кучу собрать, но Ден эйфорически счастлив, цепляясь за худи Славы, что ему просто поебать на то, что он там хотел или не хотел. И Слава слишком ясно понимает, что это он первый сделал чертов шаг, притянув к себе Дена; он слишком ясно понимает и не жалеет ни капли — словно груз тяжелый с плеч, когда Ден отвечает на поцелуй. И почти не обращает внимание на пульсирующую боль, что возрастала с каждой секундой. Игнорирует ее, убирая руку за спину и сжимая кулак, но отпускать Дена не хочет; игнорирует ее, когда она буквально выжигает сосуды, но только сильнее прижимает к себе Дена, закрывая глаза, прикусывая губу. Он чувствует эту чертову боль, но все равно, наконец-то, понимает, как должен ощущаться тот самый поцелуй с настоящей судьбой. Только вот ненадолго. — Слав? Татуировка огнем жжет, когда Слава сползает на пол и хочется кричать, но он держится. Только слезы в углу глаз, потому что больно, потому что ужасно, адски, пронзительно больно, и Ден, как назло отстраняется, смотрит на него испуганно и лишь улыбается немного нервно и разочарованно. — Сейчас пройдет. Я не буду трогать, и оно пройдет, — Ден снова делает шаг назад, пока не упирается в стенку, а руки за спиной скрещивает, словно боится прикоснуться до Славы. — Что это? Блять, что это, Ден? — он задыхается, смотрит растерянно и сжимает чертово запястье. — Я не знаю… такое редко бывает, просто… Гена твоя судьба и тебе надо смириться с этим, Слав, — Ден хочет протянуть руку, помочь встать, но только сильнее сжимает кулаки — нельзя. Теперь уже нельзя. — И все? Типа, — он морщится, закрывает глаза и головой качает, когда пульсирующая боль начинает отходить и прекращает выжигать изнутри сосуды. — Пошел нахуй — такой твой вердикт? — Не мой. Я не контролирую это. Просто, судьба не любит эмоциональных измен, пресекает их, я просто не ожидал… — Что мои слова про татуировку и тебя — не ложь? — Я думал, ты заигрался. — Охуенно, Ден. Охуенно я заигрался, — у Славы усмешка, а у Дена виноватый взгляд — как быстро они поменялись местами. У Славы боль, словно артерии и вены выжигали, у Дена разочарование и дышать сложно — он ведь сам хотел бы имя Славы на своей руке. У Славы отчаяние и бессилие, когда он медленно встает, чтобы покинуть эту квартиру, у Дена борьба с собой в попытках остановить себя от необдуманных поступков — дверь хлопает оглушающе громко в наступившей тишине.