Следуя за красной нитью

«У меня не получается, я его точно убью сегодня ночью.» Слава в панике и очень раздражен — у него не получается, как бы он не пытался. На часах три ночи, солнце уже давно село за горизонтом, и даже Гена мирно спал в комнате Славы, развалившись на всю кровать, полностью вытеснив хозяина, пока сам хозяин квартиры, кровати — но, видимо, уже не своей жизни — сидел на кухне и тупо втыкал в экран телефона, пытаясь объяснить себе же свое странное поведение. У него действительно не получалось, пускай все по началу начиналось нормально. Спокойные разговоры о рэпе и музыке в целом за поеданием роллов — Гена терпеть не мог роллы и любил лишь филадельфию, но ради Славы, который как-то обмолвился о своей любви к ним, заказал много разных вкусов — перешли на книги и фильмы, где у них практически полностью разнились вкусы. В этом не было ничего удивительного или смертельного — люди не одинаковые, а искать даже в своей Судьбе полностью идентичную тебе личность — глупо, но все же. За жарким разговором о том, чья же история лучше, Олдоса Хаксли или Джорджа Оруэлла, Слава внезапно уловил в себе глухое, тупое, но очень явное раздражение к парню, что сидел напротив. И пока тот пытался доказать, что Хаксли больше угадал природу человека, сыграв на его желаниях, Слава понимал, что бессознательно отвергал каждый аргумент, что приводил Фарафонов. Это было странно, словно снова возвращаясь в детство с извечным «а баба Яга против», Слава просто не хотел ни слушать, ни слышать, стоя на своем и раздраженно сжимая кулаки и покусывая губы. Агрессия, которая зарождалась в самом начале разговора, медленно, но очень верно разгоралась, словно непогашенный уголек. И Славе было стыдно. Не за свою агрессию в целом, а потому что она была направлена именно на Гену, который был совершенно ни при чем. Это ведь судьба свела их так навязчиво, а не Гена сам навязался на пост Судьбы Гнойного; это ведь судьба поселила его здесь — им нужно было узнавать друг друга, если они хотели прожить вечность друг с другом — а не сам Гена напросился, как сбрендившая фанатка. Слава прекрасно понимал это, но вот не мог контролировать эту злость, которая разгоралась все больше и больше с каждым аргументом Гены. Карелин и подумать не мог, что какой-то спор о книгах сможет выбить его из состояния «мне, в принципе, похуй на все твои доводы» до состояния «я размозжу тебе бошку, если ты не найдешь аргументов получше». Самое ужасное было в том, что он никогда не реагировал так на доводы Чейни, которые были идентичны Гениным. Правда, об этом он задумался только в конце разговора, когда смеющийся Фарафонов поднимал руки вверх и пытался произнести «туше» — конечно же, он видел раздражение Славы, пусть тот и пытался его скрывать за веселой улыбкой и снисходительным тоном, но не понимал причину этого раздражения, собираясь сгладить возможный конфликт в зачатке. Не сказать, что Гена смирился с этим скачущим настроением Славы, но прекрасно понимал его: когда ты всю жизнь идешь против системы, а после система нагибает тебя, делая нихуевый кульбит, так просто смириться с происходящим очень сложно. Гене было проще, ибо он давно принял свою судьбу, лишь немного посокрушался над тем, что это все же парень, а такие пары пусть и встречались, но все же были редкостью, шатающей духовные скрепы и моральные устои. Пускай и было так смешно смотреть на мир гомофобии, когда не ты, а судьба распоряжалась тобой. «Если ты будешь думать об этом в таком ключе, то просто сожрешь сам себя.» Ден отвечает на удивление быстро. Десяти минут не прошло с отправки его сообщения, а чайник только-только начал закипать — сегодня Слава обходился без пива. Это было немного удивительно, потому что обычно любящий режим Денис ложился спать часов в двенадцать, чтобы не чувствовать себя утром убитым овощем — до Карелина только сейчас дошло, что он мог его разбудить. Ден отвечает на удивление правильно, не стараясь успокоить Славу или начать потакать его капризам — такого никогда не было, ибо в их паре именно Денис отвечал за трезвый ум и рациональные решения — а лишь констатируя факт, который Карелин и так знал, но вот принимать совершенно не хотел. Это как точка невозврата, когда ты осознаешь, что ты на ней — назад не свернуть. Славе было стыдно отчасти за свое детское поведение, за постоянно сопротивление судьбе, системе и окружающему миру вокруг. Раковая опухоль — так можно было назвать их. Раковая опухоль, разрушающая скрепы и мир, стоящий на трех слонах, и, как только мысль о сопротивлении всему этому будет внесена в массы, то процесс будет не остановить. Но, с другой стороны, что же, блять, это за духовные скрепы такие, что это за слабая и нестабильная мораль, которую так легко можно уничтожить одним дуновением ветра? «И что ты предлагаешь делать?» Заварку он все же передержал, пока минут десять раздумывал над ответом — теперь напиток горчил на языке, а зеленый чай почти что коричневого цвета навевал тоску. Даже здесь он умудрился проебаться. «Смириться? Люди так делают, когда происходит что-то совершенно от них не зависящее. Принимают ситуацию и ищут в ней плюсы, а не ведут себя, как дети, которым запрещают смотреть мультики и навязывают манку на завтрак.» «Тебе легко с этой-то позиции. И, блять, никаких попыток понять все бедствие этой хуйни. Рад, наверное, что сможешь избавиться от капризов ребенка, да?» Он понимает, что творит хуйню, и понятия не имеет, что же находит на него в этот момент. Словно переключателем — раз, и ты уже ведешь себя, как мудак, что совершенно не беспокоится о проблемах других. Чай все еще горчит на языке, а на душе так паршиво, когда он перечитывает совершенно идиотскую смску с совершенно идиотскими претензиями к единственному другу, который пытался смотреть на ситуацию с разных точек зрения. Он был мудаком всегда и сейчас, жаль понимает это слишком поздно, когда сообщение уже прочитано отправителем, а время до ответа тянется так, будто он попал на планету, как в этом ебанном Интерстелларе — один час как семь лет. Но тут уж скорее минута, как вечность. Ему хочется кинуть извинение следом, но противный червь гложет изнутри, твердя, что Ден не понимает всех масштабов трагедии, что Ден слишком плоско смотрит на мир, что Ден слишком заперт в своей раковине, чтобы понять его и его страдания. И Слава почему-то соглашается с этим червем, позволяя себе перекинуть вину за свое поведение не только на Гену, что мирно отсыпался в своей кровати, но и на Дена, что не оставлял его никогда. «Да, Слав. Именно, мне очень легко. Это ведь тебя называют бракованным, а не меня. Мне никогда не понять великие мотивы и страдания Славы Карелина. Спокойной ночи.» Перечитывая в третий раз сообщение от Дениса, который был в сети «пять минут назад», Слава понимает, что проебался. По-крупному так проебался, сотворив немного нелогичную хуйню, забыв о том, что не только он в этой жизни страдает. Очень хочется надееться, что лимит доверия у Дена к нему не исчерпал себя окончательно и ему удастся переиграть ситуацию. А пока он допивает чай, обреченно поворачивая голову в сторону своей спальни, ему следует решить еще одну горящую проблему. Слава не помнит, когда все-таки ему удается уснуть, примостившись рядом с Геной на кровати, но просыпается все равно первый, в объятиях этого идиота, который перепутал его с подушкой. Выпутываться, чтобы не разбудить гостя тяжело, да и не шибко-то хочется: в кровати тепло, а ритмичное тиканье часов успокаивает и отвлекает от мыслей обо всем. Он сам не замечает, как снова проваливается в сон, отсчитывая вместе с часами это время и сдерживая, чтобы не взять в руки телефон и не извиниться за вчерашнюю нелепость перед Деном — чувство вины иногда все же терзало его, особенно, если дело касалось дорогих ему людей. — Знаешь, — они сидят на кухне и в относительной тишине пьют чай: где-то в глубине комнаты играет Гражданская Оборона, а за стенкой ругается отец с ребенком — классика для воскресного дня в обычной старой панельной пятиэтажке, где кажется, что стену можно проломить с одного точного удара кулаком. — Я должен извиниться за вчерашнее. Славу ломает. Он прекрасно понимает, что вел себя, как мудак, но даже сейчас вслух это признание дается ему слишком тяжело — хочется вывернуть все суставы и начать вертеться, как червь под острым ножом, лишь бы избежать этого разговора. Славу ломает. И взгляд Гены не придает уверенности — растерянный, олений, так и хочется спросить, где же тот взгляд, который он выдавал на баттлах, из-за которого и на колени опуститься не зашквар — а Карелин все еще злится, будто это извинение из него вытягивают клещами. Славу ломает. Он держит прекрасную мину при плохой игре (медаль за вечный образ похуиста и Оскара за актерское мастерство), накрывая ладонь Гены своей и несильно сжимая. — Не очень понимаю, что на меня нашло. — Просто я изначально смирился с тем, что мне уже все предначертано, а ты пытаешься сопротивляться, — Гена убирает свою руку из-под его и кладет себе на колено — ему чуть-чуть не комфортно из-за вчерашней агрессии, а в голову закрадываются странные сомнения, которые он пытается рассеять. — Это нормально, знаешь, главное не заиграться. И почему-то именно сейчас Славе приходит всего две ясные, как день мысли: он совершенно ничего не чувствует к Фарафонову, кроме легкого раздражения, в котором сам Гена был невиновен, а еще, что если он будет вести себя, как мудак, то Гена просто напросто сбежит от него куда подальше. Это ведь хорошо, не так ли? Свободу взамен на вечную и крепкую раковину одиночества. — Возможно, ты прав. — Слава улыбается и убирает свою руку, чтобы более не смущать Фарафонова. — Прогуляемся? Покажу тебе Питер и все такое. — Я думал, что ты знаешь город точечно и только места проведения вписок. — Ну, а кто тебе сказал, что я стану водить тебя по памятникам архитектуры?

***

— А вот здесь я выблевал все свои внутренности после победы на отборе в четырнадцатом, — Гена качает головой, закрывает лицо рукой, но все же не может сдержать улыбки и смеха, рвущегося наружу. — Ден тогда-то впервые и назвал меня распиздяем. — И был прав. Слава улыбается, смотря на Фарафонова, что оглядывал типичный тупичок во дворах, куда мелкие бегали покуривать сигареты после школы или во время выходных. Он чувствует себя достаточно комфортно, чтобы расслабиться, рассказывая о своих с Деном и Анзором похождениях, а не проезжаться по мозгам Гены без причины. Но нужно отдать должное Карелину, памятники архитектуры в его туре «где я бухал и сколько раз» тоже были, и это было просто умилительно смотреть на то, как Слава корчил из себя экскурсовода, пытаясь рассказать про тот или иной памятник. Большую часть информации, конечно же, он брал из головы, на что Гена лишь качал головой, поправлял неточности и уже не пытаясь избежать тактильного контакта. Татуировка у Славы больше не горела, не причиняла адскую боль и вела себя слишком спокойно. Это успокаивало. Татуировка у Гены вспыхивала острой болью в определенные моменты их диалога, но ему так и не удалось уловить закономерность. Это удивляло. Гена списывал все на внутреннее сопротивление своего соулмэйта, пока этот самый соулмэйт думал о том, кому продать душу, чтобы вернуться в те дни, когда о Фарафонове он слыхом не слыхивал. Они оба чувствовали напряженность, которой веяло вокруг них, но оба старались игнорировать ее. Ведь это было нормально: первые дни вместе и все такое. Только с каждым днем Славе все больше и больше хотелось обратно на крышу к Дену.

***

— Что там в кино? — Хуйня беспонтовая, я уже глянул. Они провели друг с другом семь дней. Семь дней странной рутины, касаний и споров ни о чем. Слава уже не раздражался по пустякам, а Гена, кажется, простил его за мерзопакостное поведение, но все равно выходило как-то неловко, и никто из парней с этим ничего не мог поделать. — Завтра идешь на финал? — Конечно, посмотрю на Букера, что ли, — Слава бездумно щелкал пультом от телевизора, пока Гена, облокотившись на его плечо, с кем-то переписывался по контакту. Славе было почти интересно, но правило, которое они ввели на второй день «никто не лезет в жизнь друг друга» — соблюдалось обоими. Да и Карелин просто поверить не мог, что Фарафонов с его смирением к судьбе вообще мог подумать о такой вещи, как измена. А вот Слава думал, ловил себя на мысли, а что если. Идиотской мысли, которая вообще не должна была его волновать, но закрадывалась сама по себе в определенные моменты их общения. — Поддерживать будешь? — Пф, он еще не дорос до того, чтобы его поддерживать. Выиграет Старуха, я уверен более чем, — Слава неопределенно машет рукой, останавливаясь на каком-то музыкальном канале. В мире телешоу все было так же тоскливо. — Кто еще придет? — Фаллена притащу, может Замая, Джигли, Анзора постараюсь вытащить, как пойдет. — А Чейни? — Слава не слышит в голосе Гены чего-то особенного, но оно там есть — легкое раздражение и ревность. Они были слишком хорошими друзьями. Слишком. Почти, как они с Алфавитом. Но у них все было намного сложнее. — Он занят. Слава хмурится — он так и не смог помириться с Деном, потому что тот полностью игнорировал его сообщения, даже не читая. Это бесило. Заставляло выть от безнадеги. Их генерал был до омерзения обидчивым типом, который обиды не прощал и помнил их слишком долго. И не дай бог ты попадешь в его немилость. — Слушай… — Гена неловко поворачивается, валясь всем своим весом на Славу и заглядывает ему в глаза, что снова закрыты любимыми солнечными очками. — Может, тогда вместе?.. — Хочешь мини-знакомство с недородственниками? — Слава усмехается, понимая, к чему клонит парень и стягивает с себя очки, просто потому что в комнате и так темно, да и разговаривать удобнее. — Может повременим с этим, в конце концов, ладно они, но остальные… Слава тянет — Гена понимает это ясно, как божий день. Слава тянет, и это немного задевает Фарафонова, потому что он уже давно ко всему готов. Но Слава тянет, а насильное знакомство было не очень хорошей идеей, поэтому Гена лишь кивает и снова утыкается обратно в телефон. Дает время Карелину разобраться, несмотря на то, что уже прошла почти неделя с их импровизированного отпуска на двоих. — Я иногда бываю мудаком… — Не открывай Америку, ладно? Фарафонов усмехается, убирает руку Славы со своей головы и спокойно, ненавязчиво, словно делал это сто раз — целует его пальцы и укладывается на колени к Карелину. Славу морозит. От прикосновений и поцелуев, от татуировки, что опаляется приятным теплом от излишне понимающего взгляда Гены и от осознания, какой же он мудак. — Я может тебе признание хотел сделать, — он улыбается. Натягивает привычную маску похуиста и снова переключает канал, стараясь не смотреть вниз. — А ты всю романтику рушишь. — Это я-то рушу? — Гена вопросительно смотрит на Славу, что так упорно старается сделать вид, что телевизор — самый интересный объект в этой комнате. — А кто держался первые два дня от меня на расстоянии вытянутых рук. «Да нет, я на диване посплю, все норм» или, как там «Я позже в кровать, люблю с Кохой медитировать». Серьезно, медитация с кошкой? Ты даже не старался. — Как будто ты со своей кошкой не медитировал. — Слав. — Ладно-ладно. Только вторым Деном не становись, а то отличать придется лишь по татуировке. Слава смеется, поднимая руки в безмолвном «туше», Гена смотрит внимательно и настороженно, услышав имя Дена, но все же расслабляется, откладывая телефон и позволяя себе улыбнуться. — Ну, знаешь, мне никогда не стать таким же, как Ден Чейни. — Это точно. Слава все еще улыбается, пускай и слышит отголоски грусти в голосе Гены; Слава все еще улыбается, вспоминая о том, что они так и не помирились; Слава все еще улыбается, проводит пальцами по обивке дивана и тянется вниз, впервые за эту неделю целуя свою Судьбу, так и не поняв, что эти отголоски грусти он услышал не только в голосе Гены.