Последнее желание

Возникает одышка, чувство инородного тела и боли в нижней части шеи и груди. Уилсон хотел в этот раз приготовить завтрак Хаусу. В благодарность. Он считал, что Грег сказал то… что он сказал, только ради того, чтобы избавиться от Лизы, хотя искренне надеялся, что это не так. Что он правда его любит. Так странно теперь казалось ему, что он хочет заполучить любовь Хауса, хоть раньше был сильно удивлен, что Кадди состояла с ним в отношениях. Джеймс уже собрался вставать с постели, но почувствовал боль в шее. Он вернулся на место и стиснул зубы от боли. Кажется, Джеймс совсем забыл, что у него рак. На этот раз Хаус обойдется без завтрака. Проявились первые симптомы, а значит конец близок, а Уилсон так ничего хорошего в своей жизни не сделал. Кроме, конечно, спасения большинства своих раковых больных, но сейчас это уже не важно. Он уже решил, что сделает. Хаус спал. Чуть ли не первый раз за все эти месяцы он проспал крепким сном младенца и ещё долго не собирался просыпаться. И это после того, что сказал Кадди. Испытал облегчение. Почему они оба не поняли этого раньше? Казалось бы единственный человек, который выносил Хауса на протяжении столь долгого времени — Уилсон, мало того «выносил» так ещё и лучшим другом считал. Этого ли не достаточно? При вовлечении возвратного гортанного нерва нарушается голос, он становится осиплым и может совсем пропасть. Через некоторое время боль у Уилсона усилилась и он собирался позвать Хауса, чтобы тот принёс обезболивающее. — Хаус… — прохрипел он, сперва удивляясь своему же голосу, но все же вспоминая, что существует возможность потери голоса при тимоме. Не выдерживая этого противного чувства в груди и шее, Уилсон уже сам собрался пойти за таблеткой, поняв, что такой тихий голос Хаус из своей комнаты уж точно не услышит. Но он услышал, стоя за дверью и собираясь постучать. На секунду он даже подумал, что у Джеймса проявились телепатические способности, ну или он установил скрытую камеру за своей дверью, но тут же понял, что голос по интонации больше напоминал не «Хаус, что ты тут делаешь?!», а «Хаус, пожалуйста, помоги». Грег мгновенно открыл дверь и немного испугался увидев Уилсона, крепко стиснувшего зубы и зажмурившего глаза, который крепко схватился за пижамную футболку, будто это она душит его. Сейчас Хаус жалел, что отказался от викодина и не мог прямо сейчас подать пару таблеток другу. Он тут же похромал в зал в поиске аптечки и достал оттуда самое сильное обезболивающее, которое нашёл. Оксикодон, которым Уилсон уже смог запастись. Вернувшись, Хаус тут же вручил его Джеймсу вместе со стаканом воды, тот сел и вцепился в кровать обеими руками. Действие препарата должно начаться только через 10 минут и Хаус не мог больше смотреть на мучения Уилсона. Он вышел из его комнаты, оставив наедине с болью. Это определённо не то, что могло бы ему помочь. Растерянный Уилсон постарался найти наиболее удобную позу на кровати, чтобы заснуть. Может быть это поможет смягчить его страдания. Но уснуть в таком случае не получится, слишком сильно ноет в груди. Даже после действия препарата… Когда через полчаса лекарство подействовало в свою полную силу, Уилсон уже смог подняться и последовать на кухню. — Спасибо, — всё так же хрипло сказал он не глядя на Хауса и подходя к холодильнику. Совершенно не испытываю чувство голода, кстати, просто очень уж не хотелось Джеймсу на него смотреть. — М? За что? — Грег ясно понимал, что он прямо бросил Уилсона на поле боя одного и это, конечно, совсем не заслуживало благодарности. — За лекарство, безусловно, — Джеймс закрыл холодильник и собрался вернуться в комнату, поняв, что Хаус превратился в совершенно эгоистичного человека не способного на сочувствие. Впрочем, он был таким всегда. — Извини, — сказал Хаус, смотря в спину Джеймсу, тем самым заставив его резко остановиться. — Я знаю, что такое чувствовать боль, мне не стоило тебя оставлять. Это превращается в подростковую мелодраму. — Да ничего, — вздохнул Уилсон, отойдя от минутного ступора и уже направляясь в комнату. — В следующий раз я останусь с тобой, — сказал Хаус, на этот раз очень тихо. — Спасибо, что не даёшь расслабиться между приступами боли. Уилсону в этот раз удалось ускользнуть в комнату. С каждым днём голос Джеймса становился все более тихим, а боль все более сильной. Пора бы уже сказать, пока он может это делать. — Хаус, — стоило Джеймсу прошептать имя Грега, как тот быстро (насколько это возможно при ходьбе с тростью) оказывался рядом с ним вместе с пачкой обезболивающего, хоть и на прикроватной тумбе Джеймса поселилось достаточно пачек с таблетками. Разве что капельницу Грег ему не достал. — Все в порядке? — Грег сел на стул рядом с кроватью. — Да, отлично, — прохрипел Уилсон. — Насколько может быть в моем положении. Он откашлялся и продолжил. — Пока я ещё могу говорить, нужно сообщить тебе кое-что. — Конечно, — Хаус сглотнул и уставился на Уилсона. — Хочу все свои оставшиеся на счёте деньги перевести в фонд борьбы с раком. Наверное, подписать… — Я тоже тебя люблю. — …что-то нужно. Уилсон приподнялся на локтях, смотря прямо на Хауса. Тот тоже смотрел прямо на него. — Что? — Джеймс улыбнулся, чуть не рассмеявшись, но вернулся к прежнему настроению, так как смеяться было больновато. Хаус тоже улыбнулся. Надеясь, что все сойдёт ему за шутку. Не получилось. — Почему именно сейчас, — Джеймс стиснул зубы. — Почему теперь, когда я умираю. — Ты ещё жив, — вмешался Хаус. — Да? У меня голоса нет, все ужасно болит, я с кровати не каждый раз могу подняться, — Джеймс вернулся в полностью горизонтальное положение. — Сказал бы ты мне это тогда, — Уилсон зажмурил глаза. — Я бы согласился на химию. Хаус промолчал. Он положил руку к нему на кровать и нащупал ладонь Джеймса сквозь одеяло. — Не факт, что она бы помогла. Было бы больнее. — Больнее только тебе. Снова думаешь только о себе, — Уилсон одернул руку и повернулся на бок, что было достаточо больно, чтобы чуть не заплакать, учитывая сложившуюся ситуацию. Сейчас Хаусу оставалось только встать и уйти, но он обещал, поэтому он просидел рядом до тех пор, пока Джеймс не заснул, а засыпал он долго. И ещё несколько часов его сна, пока и сам не провалился в мир грез, прямо сидя на табурете. Миастения проявляется слабостью мышц. Сначала больные ощущают утомляемость скелетной мускулатуры при ходьбе, затем ослабевают мимические мышцы, появляется поперхивание. Уилсон начал чаще вставать с кровати, наслаждаясь возможностью ходить, пусть и не так легко, как раньше. Но через пару недель он всё-таки перестал, мышцы начали слабеть, и находиться стоя слишком долго стало дня него сложно. Он лежал в кровати, а Хаус приносил ему все: от подгузников до еды, которая не всегда оставалась востребована. От боли возникала тошнота, а с тошнотой часто обедать не имело смысла. Джеймс сильно похудел. — Пока я ещё имею возможность руками шевелить, — однажды заговорил Уилсон. — Давай напишу завещание, что ли. Больно такое слышать от близкого человека. Больно понимать, что скоро все, что от него останется — эта бумажка с подписью. Хаус принес все необходимое, и Уилсон завещал все средства со счета в банке в фонд борьбы с раком. Так, Джеймс надеялся, он сможет помочь. — Ещё кое-что, — начал Джеймс. — Конечно, — Хаус был наготове принести все что угодно. — Пока мои мимические мышцы не ослабли, — Уилсон кашлянул. — Поцелуй меня? Хаус улыбнулся. Первый раз за последние две недели. — Хоть одна нормальная просьба. Он наклонился к Джеймсу, слегка касаясь его губ своими. Его губы были сухие. Кажется, Уилсону нужно пить больше воды. Он не о том думает. Такое с ним случалось только во снах. Уилсон при смерти, а целуется прекрасно. Ах, сколько прекрасных моментов упустил Хаус с дня знакомства с этим замечательным человеком. Не хотелось отпускать его, но они и так целуются слишком долго. — Мимические мышцы не всегда слабеют так сразу, — заметил Хаус. — Значит у тебя будет возможность поцеловать меня ещё раз. Самым тяжелым проявлением миастении считается невозможность дыхательных движений при миастеническом кризе, что требует незамедлительной искусственной вентиляции легких и реанимационных мероприятий, иначе больной погибнет. Хаус все своё время проводил с Уилсоном, сидя рядом с его кроватью, последний раз наслаждаясь его прекрасным улыбками и заботясь о нем больше, чем о всех своих пациентах вместе взятых. Грег подавал Джеймсу воду каждый раз, как ощущал едва заметные помехи в его и так сильно изменившемся голосе. Каждый раз, когда он легонько кашлял в кулак, слегка подавившись той самой водой. Зато теперь он поцеловал его, возможно, больше раз, чем мог бы за все время. — Когда я начну задыхаться, — Уилсон помедлил. — Просто ничего не делай. Мне надоело страдать. Хаус сглотнул, как представил этот ужасный момент, когда он ничем не может помочь. — Хорошо, — выдавил он. Ещё неделю провел Джеймс, смеясь сквозь боль и целуясь с Хаусом. Пока однажды его смех не превратился в кашель, а кашель в попытки схватить воздух ртом. Руки беспорядочно перемещались в воздухе, безрезультатно пытаясь вцепиться в него. Хаус сидел тут, как обычно. Он обещал быть рядом. Он держался руками за его кровать и смотрел прямо в его то закрывающиеся, то открывающиеся, чтобы пробежаться взглядом по всей комнате, глаза. Он задыхался, а Хаус сдерживался, чтобы не заплакать прямо сейчас. Даже теперь он не мог сдаться и дать волю чувствам. Руки опустились на кровать. Глаза остались закрытыми. Дыхание прекратилось вместе с биением сердца. Теперь Хаус плакал. Рыдал. Как никогда. Он не рыдал так, даже когда в совсем раннем детстве падал с велосипеда. Но тогда он садился и продолжал ехать. А сейчас. Не мог. Просто не мог. Не было сил даже подняться с табурета. Хаус подошёл к Уилсону последний раз и поцеловал его в лоб, оставив пару своих слез на его щеках. Он подошёл к телефону и позвонил в скорую. Оставшись на связи, он бросил телефон и вышел из квартиры.