1.
11 июля 2017 г., 14:14
— Харрингтон — отличное место, Роберт, — произнёс мистер Уилзи, глядя на сына и отмечая малейшие перемены в его лице. — Прекрасно понимаю, что моё решение стало неожиданностью, но я действительно считаю, что пребывание здесь даст тебе большое преимущество. Потому я хочу, чтобы ты продолжил обучение именно в стенах этого колледжа. Кроме того, я думаю...
Он не договорил. Не потому, что сбился с мысли и потерял нить повествования. Вовсе нет. Он намеренно сделал выразительную паузу, давая Роберту осознать и переосмыслить услышанное, прийти к определённым выводам и признать правоту отца.
В представлении большинства, Кэртон Уилзи не был тираном, требующим тотального повиновения и активно насаждающим свою точку зрения, но зато слыл человеком образованным и весьма умным. К его советам прислушивались не только многочисленные члены семьи, принадлежащие разным ветвям семейного древа, но и столь же многочисленные знакомые. Он редко ошибался, находя верные ответы и решения с завидной частотой, отличался деловой хваткой и обладал умением сколачивать состояние из воздуха. Того же ждал и от единственного наследника, коему старался с ранних лет привить навыки поведения в обществе, способствующие укреплению положения и стабильности.
Тонкая фарфоровая чашечка с искусно нанесённым рисунком, которую Роберт прежде держал в руках, опустилась с тихим стуком на блюдце, нарушая установившуюся в гостиной тишину.
Роберт прикрыл глаза и склонил голову, выражая согласие с мнением отца лёгким кивком.
С момента начала разговора не покидало ощущение, что отец решил внести в его жизнь немаловажные изменения. И теперь, когда всё было озвучено, Роберт мысленно себе поаплодировал, признавая собственную правоту. Что ж, это была далеко не самая шокирующая из возможных перемен. Он, входя в гостиную, ожидал новости о расторжении помолвки с Розалин Майлз, носившей статус его наречённой уже третий год, но отчего-то совершенно не устраивавшей потенциального свёкра. Он сам когда-то её выбрал из всего многообразия юных леди, с которыми Роберт мог бы заключить брак, сам же вечно оставался недоволен.
К счастью, подозрения не оправдались.
Новость оказалась всего лишь сообщением о смене учебного заведения.
— Кроме того, обучение в Харрингтоне — великолепная возможность обзавестись нужными знакомствами и завязать приятельские отношения с сыновьями представителей других знатных родов, — продолжил Роберт недосказанную фразу родителя. — Не так ли, отец?
— Именно, — коротко отозвался мистер Уилзи, не отличавшийся в таких ситуациях многословностью.
Не расщедрился на похвалу, но по взгляду было видно, что он доволен догадливостью наследника. В его серых глазах, практически всегда остававшихся холодными и равнодушными, проскользнул огонёк теплоты и одобрения.
Мистер Уилзи не баловал сына в плане одобрения, потому-то даже невероятно скупые проявления благодушия и расположения вызывали удивление и некое смущение.
— У тебя есть какие-то определённые люди на примете? — уточнил Роберт, стараясь не смотреть на отца и вновь сосредоточившись на напитке, не вызывающем на деле никакого, даже минимального, интереса.
Чай успел остыть, и вкус его окончательно испортился, хотя, и прежде не был идеальным. Молока в кружке было меньше положенного, а сахара — больше.
Роберт не любил сладкий чай. И крепкий — тоже не любил.
От первого вида напитка во рту оставалось противное — какое-то... липкое — послевкусие, после второго начинала болеть голова, не слишком сильно, терпимо, но раздражающе.
Слуги в очередной раз оплошали во время сервировки стола к завтраку. Сливок принесли немного, помня о предпочтениях мистера Уилзи-старшего, не любившего молоко, но обожавшего сахар, и полностью игнорируя запросы и потребности молодого хозяина.
— В Харрингтоне учатся представители многих достойных семей, — неторопливо, смакуя каждое слово, произнёс мистер Уилзи, попутно намазывая на тост немного масла, а после, покончив с этим, нанося поверх него тонкий слой джема. — Немало наследников крупных промышленников, с которыми было бы неплохо подружиться. Производство не стоит на месте, а те, кто им занимается, неизменно теснят землевладельцев. Последние отчаянно хватаются за имеющиеся привилегии и по-прежнему кичатся происхождением, но, несмотря на показную браваду, они понимают, что уже не так всесильны, как в былое время. Будущее за техническим прогрессом — это очевидно. И за теми, кто ему способствует. Понимаешь?
— Разумеется, — сдержанно отозвался Роберт, поправляя тёмную прядь, постоянно выбивающуюся из чёлки.
С каждой минутой пребывания здесь ему становилось всё хуже, а наставления отца, которые предписывалось слушать с благоговением и смиренным сыновним послушанием, вызывали слабую — пока слабую, но усиливающуюся с каждой минутой — тошноту. Роберт понимал, чего от него хотят. Как понимал и то, что, вероятно, надежды, возложенные на него, не оправдает.
— Моё следующее заявление может тебя удивить, поскольку оно частично противоречит прежним заявлениям, но благородное происхождение по-прежнему в чести. В Харрингтоне есть студенты аристократического происхождения, чьи отцы заседают в палате лордов, и эти знакомства не менее выгодны, чем общение с промышленниками. Я ни в коем случае не давлю на тебя и понимаю, что найти общий язык со всеми невозможно, но ты — будущее нашего рода, Роберт. А я часто думаю о будущем и, когда настанет время отойти в мир иной, хочу быть уверенным, что мои внуки и правнуки не пропадут. То, как ты будешь жить и к чему приведёшь своих дочерей и сыновей, в немалой степени, зависит от твоего окружения. Озаботься его подбором уже сейчас. Ищи бриллианты, не соглашаясь на что-то меньшее. Поставь себя так, чтобы они к тебе потянулись сами. Найди подход и завоюй расположение. Изысканные манеры для тебя — не пустой звук. Ты умеешь производить на людей нужное впечатление и располагать их к себе. Ты знаешь, как подать себя. Первое впечатление всегда самое сильное. Как ты себя поставишь, так тебя и будут воспринимать. Я верю и знаю, что ты сможешь заручиться поддержкой многих. В прежнем колледже у тебя было немало друзей. Думаю, здесь их станет ещё больше.
— Я постараюсь оправдать твои надежды, — последовал до приторности лживый, но ожидаемый, а потому заранее одобренный ответ.
Роберт мог с лёгкостью, не прикладывая большого количества усилий, опротестовать высказывания отца, заявив, что в прошлом колледже и студенты были иными. Простые, открытые, несколько наивные. Сам он не назвал бы их друзьями. Разве что приятелями, с которыми можно скоротать время, чтобы не сойти с ума от скуки, не более. И среди них, однозначно, не нашлось места наследникам тех, кто заседал в палате лордов — так, представители местечковых парламентов. В их окружении Роберт не чувствовал себя чужим. Своим тоже не чувствовал, но это его не беспокоило. Как всё сложится здесь, не знал, но уже сейчас не питал напрасных иллюзий и понимал, что встречать его с распростёртыми объятиями не будут.
Да, несомненно, Уилзи — род древний, и, в определённой степени, известный. Со своей историей, традициями и, что немаловажно, немалыми капиталами. Но вот насколько он уважаем — тот ещё вопрос? Кэртон умеет наживаться на всём, за что берётся, превращает в золото любую рухлядь, к которой прикасается, но это не делает его происхождение выше. Нет гарантии, что представители лондонской знати моментально бросятся знакомиться с сыном столь эпатажного человека. Нет гарантии, что проучившись вместе с Робертом определённое количество времени, они охотно пригласят его в свой круг, признав равным.
О дружбе и вовсе нелепо говорить.
Харрингтон, бесспорно, хороший колледж, получивший наивысшие баллы и вполне заслуженно снискавший славу. Но вместе с тем это ещё и колледж, получивший в кругах мелкой аристократии звание наиболее заносчивого учебного заведения. Если Роберт всё-таки решит примкнуть к кругу знати, ему следует помнить, что здесь наиболее помешанные на чистоте крови студенты, признающие своими только тех, кого посчитают достойным собеседником и потенциально выгодным знакомым, не уделяющие должного внимания качествам характера. Не важно, каков человек. Важно, какова польза от общения с ним.
Так ли было, на самом деле? Ответ на этот вопрос оставался неизвестным и для Роберта, и для его отца.
Обоим в дальнейшем предстояло сделать открытие.
Харрингтон был овеян тайной.
Харрингтон порождал множество домыслов и обрастал миллионами слухов.
Как это всегда и бывает, никто не знал наверняка, чему верить можно, а чему — нельзя.
Зачастую небылицы сочиняли студенты других колледжей, не имевшие возможности попасть в стены Харрингтона, ни разу не видевшие его воочию, но позиционирующие себя знатоками жизни и всех элитных учебных заведений, которые только существовали в стране.
До тех пор, пока двери Харрингтона не распахнулись перед Робертом, он придерживался нейтральной позиции и не спешил с выводами. Определиться с отношением к колледжу ему предстояло уже через несколько дней. То ли полюбить его, почувствовав себя на своём месте, то ли возненавидеть всей душой, осознав, насколько он здесь лишний, и как сильно ему чуждо всё, что происходит в этих стенах.
Вряд ли отец действительно верил в Роберта и заботился о его будущем. Мистер Уилзи не отличался сентиментальностью, так что его слова об озадаченности судьбой внуков и правнуков звучали фальшиво, наигранно. Скорее, он желал совместить приятное с полезным и укрепить свои позиции за счёт новых знакомств сына. Роберт это осознавал, но дар убеждения, присущий отцу, и его слова об уверенности делали своё дело. Роберт не хотел подводить отца и сейчас, на стадии подготовки к знакомству с колледжем, убеждал себя в том, что он окажется к нему лояльным.
Под этим пространным «он» подразумевались, разумеется, не только голые стены, но и люди, имеющие отношение к Харрингтону. Ректор. Преподавательский состав. Студенты.
Последние были основной проблемой.
Опыт прошлых лет показал, что Роберт отлично находит общий язык с преподавателями, а сверстники, в большинстве своём, ему неинтересны. Он не знает, о чём с ними разговаривать, как поддерживать беседу и не кривиться от невежества некоторых из них. Хотя, конечно, он им этого не говорил. Лицемерный этикет обязывал вести себя подобающе, улыбаться, чуть-чуть приподнимая уголки рта и называть остроумными высказывания, над которыми смеялось большинство, но которые были совершенно плоскими в его представлении.
Отличный навык, полученный Робертом в прошлом колледже и способный принести немалую пользу в Харрингтоне.
Роберт умел подстраиваться под окружение. Он научился мимикрировать, подобно бабочке.
Однако чтобы овладеть на новом месте этим искусством в полной мере, следовало изучить окружение, и на это требовалось время. Он не питал иллюзий и готовился к тому, что будет в новом колледже чужим. Может, не всегда, но на первых порах — точно. Окружение будет относиться к нему так, как он относился к прежним одноклассникам. Презрение, живущее в душе, замаскированное внешним расположением, станет единственной возможной реакцией на него.
Для прошлого окружения Роберт был слишком аристократом, а для нового — слишком не-аристократом.
Он находился где-то посредине и нельзя сказать, что это открытие его радовало. Неопределённость и зависание между двумя категориями вовсе не означали, что он в обязательном порядке подружится на очередной «фабрике джентльменов» и с наследниками промышленников, получивших благодаря деньгам возможность обучить своих детей в престижных заведениях, и с потомственными аристократами. Это предположение, само по себе, представлялось абсурдным. Слишком разное общественное положение и разное отношение к жизни.
Таких аристократов, как они с отцом, не нацеленных на управление землями и прирост овец в угодьях, равнодушных к охоте и вообще немного — по мнению окружающих — странных, были считанные единицы. И если мистера Уилзи не коробило осознание, что его предпринимательская деятельность и нежелание целыми днями просиживать в имении, вызывают тихое — а временами и вполне открытое — осуждение, то Роберта оно неизменно цепляло.
Пребывание посередине порождало ощущение дискомфорта, и Роберту казалось, что он вот-вот совершит непростительную ошибку, промах, который отец ему никогда не простит. Понятие «вот-вот» растягивалось на срок от пары минут до года. Последнего учебного года, после которого Роберта ожидало заключение брака с Розалин и приобщение к ведению семейных дел.
Шейный платок, повязанный сегодня совсем не туго, внезапно показался удушающей петлёй, и Роберт, убедившись, что в его сторону никто не смотрит, чуть потянул узел, ослабляя. Делал это украдкой, чтобы не разрушить хрупкую идиллию, возникшую в гостиной. Мистер Уилзи не любил людей, неспособных вести себя хладнокровно и паникующих при каждом удобном и неудобном случае. Жест сына он бы трактовал, как первый признак паники.
Будучи поразительно похожими внешне, отец и сын невероятно разнились характерами. То, что Кэртон Уилзи воспринимал с безразличием, Роберта надолго выбивало из колеи. Он старался сохранить спокойствие на людях, но в глубине души признавал, что не отличается безразличием, и это порядком отравляло жизнь, делая его несчастным.
Мистер Уилзи-старший шёл вперёд, гордо вскинув подбородок и не замечая посторонние осуждающие взгляды. Все они разбивались об его броню.
Позади отца семенил Роберт, старавшийся стать тенью и не попасть в поле зрения праздных наблюдателей. Когда отца рядом не было, он тоже расправлял плечи и вздёргивал подбородок, но всё равно нет-нет, да и вздрагивал, оказавшись в центре внимания и подвергшись внимательному изучению.
Он мечтал быть примером для подражания, хорошим для всех, но прекрасно понимал, что желание его, в принципе, не имеет ни малейшего шанса на исполнение. Как и у любого другого человека, у него были изъяны, и он сам себя за них презирал. Он жаждал добиться появления тех же качеств, коими обладал отец. Он мечтал стать истинным джентльменом. Щепетильным, бесстрастным, немногословным. И невозмутимым. Но постичь эту науку ему пока так и не удалось. Не хватало усидчивости, сдержанности.
Роберт весь был соткан из противоречий.
Его характер не походил на сталь характера отцовского, но и не имел материнской мягкости. Будь Роберт в этом плане точной копией кого-то из родителей, ему было бы проще. Примеряя на себя ситуации и чужие реакции, он мог вывести определённую формулу, закономерность...
При нынешнем раскладе приходилось учиться на собственных ошибках, и не сказать, что это Роберту нравилось.
Из плена пространных размышлений его вывел насыщенный цветочный аромат, ворвавшийся в гостиную, шорох нижних юбок и едва различимый стук маленьких каблучков.
Роберт дёрнулся, как от пощёчины, вскинул голову. Делить одно пространство с этой женщиной ему не хотелось, но подходящего повода, чтобы ускользнуть, сразу не нашлось — теперь было поздно что-то менять.
В гостиную, неся в руках корзину, полную свежесрезанных цветов на длинных стеблях, вошла бывшая мисс Мэдлок, уже около полугода носившая фамилию Уилзи и превратившаяся из мисс в миссис. В разговорах тет-а-тет она просила называть её по имени, не рассчитывая на то, что однажды услышит из уст Роберта обращение «мама», старалась быть милой и, в определённой мере, услужливой. Он из принципа обращался к ней исключительно, как к постороннему человеку, не слишком-то откровенничал и всеми правдами-неправдами старался поскорее избавиться от неприятного общества.
Роберт признавал, что в целом она неплохой человек, и отец, несомненно, её любит — если бы не любил, не стал бы делать предложение и приводить её в дом. Но если один Уилзи относится к ней с теплотой, не стоит надеяться на аналогичную реакцию со стороны второго.
Роберт верил, что сумеет оправиться от своей потери, перестанет на ней зацикливаться, воспринимая женщину в штыки, но время шло, а он так и не смирился. Сначала просто не хотел, а потом пришёл к выводу, что уже не сумеет этого сделать. Принять мисс Мэдлок в качестве матери не сможет и ребёнка её не будет считать своим братом или сестрой. Они навсегда останутся для него чужими. Если, конечно, выживут, а не повторят незавидную участь другой женщины и её новорождённого ребёнка.
Да, она, несомненно, была хорошей.
Но у неё был один единственный недостаток, и он с лёгкостью перечёркивал все достоинства. Заключался он в том, что мисс Мэдлок — Абигайль, просто Абигайль — не была матерью Роберта, нисколько её не напоминала и вызывала лишь глухое раздражение, когда пыталась продемонстрировать заботу о пасынке. Наверное, появись она раньше, когда он был немногим младше и отзывчивее, когда лез на стену от отчаяния и неоднократно размышлял о побеге из дома, чтобы, наконец, избавиться от этого ада... Появись Абигайль тогда и огради его от проблем, у неё были бы все шансы завоевать расположение, но она опоздала со своим чудесным спасением, а теперь время вышло.
Амелия Уилзи умерла при родах пять лет назад, произведя на свет девочку, к которой и прикасаться было боязно, настолько хрупкой и болезненной она выглядела. Меловая бледность кожи, тонкие насупленные бровки, ниточка рта — бескровные губы. Девочка не кричала, приветствуя мир, который, несомненно, перевернулся после её появления, пошёл трещинами и рассыпался на осколки, прорезав кожу в нескольких местах. Роберт в душе истекал кровью, а безымянная и уже отчаянно нелюбимая сестра молча смотрела на него бледными невыразительными глазами, и только после того, как доктор взял её на руки, издала слабый, какой-то придушенный стон, словно чувствовала уже сейчас, насколько она в мире нежеланный гость. Не крик — мышиный писк. Спустя несколько часов, показавшихся вечностью, не стало и её.
Роберт, впервые в жизни прорыдавший навзрыд всю ночь, воспринял новость о смерти сестры с показным безразличием, в его лице не дрогнул ни один мускул. На деле же, как бы глупо это не было, он её возненавидел. За то, что родилась такой слабой, за то, что не смогла побороться за свою жизнь, и за то, что отобрала у него мать. Они обе ушли, а он остался здесь, с отцом, которого вроде и любил, но...
Всегда были какие-то «но», мешавшие счастливой жизни.
Роберт с трудом представлял себе жизнь родителей порознь. Несмотря на то, что их брак состоялся изначально не по любви, а по сговору, его можно было, без сомнений, назвать счастливым. Две противоположности притягивались, идеально дополняя друг друга, составляя единое целое.
Если Кэртон был темнотой, то Амелия несла в себе яркий свет, и, смешиваясь, они становились уютными тихими сумерками. Сумерки всегда были любимым временем суток Роберта, наверное, именно поэтому он и подобрал подобное сравнение.
Кэртон, возвращаясь домой, порядком менялся. Из степенного — до мозга костей — аристократа превращался в себя настоящего. Громкого, шумного, несущего хаос. Амелия была единственной, чей сдержанный голос успокаивал Кэртона. Она была тишиной, она была покоем, она была душой этого дома.
Роберт помнил каждый миг, проведённый вместе с матерью. Помнил её изысканные наряды, мягкие светлые волосы, к которым он тянулся, будучи совсем маленьким, грустную улыбку и лучистые зелёные глаза. Будто сотканная из света Амелия была какой-то неземной, воздушной, похожей на фею, которая однажды поняла, что ей надоел этот мир, и решила вернуться туда, в мир волшебный. И удержать не получилось, как бы сильно не хотелось.
На память о ней остались лишь те самые наряды, по-прежнему хранившиеся в сундуках, и множество вышивок, одну из которых Амелия так и не успела закончить.
Роберт часто доставал готовые вышивки, раскладывал их на полу и часами сидел, созерцая. Вспоминал, как мама работала в беседке, её руки порхали над тканью, создавая невероятные в своей красоте картины, от которых, как и от неё самой, веяло умиротворением.
На столе стояла корзинка для рукоделия, а разноцветные нити, следуя за иголкой, рисовали сочную зелень листьев, лепестки цветов, так похожие на те, что росли в саду. Те же блики, те же капли росы, те же мелкие иголочки на стеблях и насыщенные красные ягоды, собранные в гроздья, те же птицы с мягкими пёрышками на алой грудке, похожими на капли крови.
Без Амелии дом стал холодным и пустым.
Без Амелии он стал обезличенным.
Здесь работали всё те же слуги и жили те же люди, но...
Всё, что прежде представлялось нерушимым, оказалось утрачено.
Из дома ушли краски, стих смех, и всё чаще начали раздаваться крики. Всё чаще пахло спиртным, а рукоприкладство стало нормой жизни. Всё чаще звучали несправедливые обвинения, от которых становилось горько и тоскливо. Отец не следил ни за языком, ни за действиями, отыгрываясь на сыне с таким ярым рвением, будто Роберт был виновен в смерти матери и сестры.
Колледж с типом содержания «пансион», куда его отправляли почти на весь год, прежде казавшийся несправедливым наказанием, стал спасением от безумия, в которое они с отцом погрузились, ненавидя друг друга и пестуя эту ненависть, подобно ростку редкого и оттого крайне ценного растения.
В этом кошмаре прошло несколько лет их жизни.
Но вскоре на горизонте замаячили перемены.
Отец позабыл о семейной трагедии. Он встретил новую любовь.
С появлением Абигайль всё снова ожило, будто в сказке о спящей красавице, разыгранной наоборот. Не принц пришёл в замок принцессы, а она нашла тропу к дому принца. И снова пели птицы, и снова улыбался отец, оттаяв и оправившись от потери, и снова здесь устраивали званые ужины и балы, снова шуршали юбки, и пахло цветочными духами.
Все и всё оживало, но только не Роберт, закрывшийся от посторонних в невидимой клетке своей души и не собиравшийся оттуда выбираться. Он с появлением Абигайль не ожил. Он почувствовал себя чужим, а отца в мыслях именовал теперь не иначе, как предателем, посмевшим осквернить и супружеское ложе, и память Амелии своим новым брачным союзом.
— Ты прекрасна, дорогая, — произнёс Кэртон, завидев супругу и улыбаясь ей.
Роберту от этого высказывания стало мерзко.
Кэртон Уилзи был не из тех, кто прислушивается к советам. Он предпочитал их раздавать. Тем более не стал бы он принимать к сведению мнение сына, не добившегося в жизни ничего. Да и какие могут быть достижения у юноши, едва отпраздновавшего восемнадцатилетие и проводящего свои дни в стенах колледжа? Разве что хвалебные письма от преподавателей.
Несерьёзный аргумент, говоря откровенно.
Роберт глотал обиды с таким же демонстративным энтузиазмом, с каким ныне глотал невкусный чай, не чувствуя ни запаха, ни вкуса. Ровным счётом, не чувствуя ничего, лишь размышляя о грядущих переменах и желая поскорее уехать из дома. Хоть в Харрингтон, хоть в адское пекло — куда угодно, только бы подальше от этой семейной идиллии, в которой ему не было места.
Чашка вновь опустилась на блюдце. Без грохота, но привлекая внимание.
— Доброе утро, миссис Уилзи, — сказал Роберт, поднимаясь из-за стола; обвёл присутствующих взглядом и добавил, обращаясь к обоим: — Благодарю за завтрак и искренне прошу меня простить. Я бы с удовольствием составил вам обоим компанию, но вспомнил, что было несколько важных дел, и они не терпят отлагательств.
— Роберт... — растерянно протянула мачеха, не зная, что сказать в столь неудобной ситуации.
Они все чувствовали себя неловко, и они все принимали это, не отрицая очевидное.
— Каких ещё дел? — спросил Кэртон, нахмурившись.
— Мне нужно написать пару писем. Я собирался отправить их до отъезда, — пояснил Роберт. — Моим друзьям и Розалин. Надеюсь, вы не возражаете?
Не было никаких дел и никаких писем, но даже если бы взрослые начали возражать, он бы не задержался.
Лишь ради приличия улыбнулся сдержанно и произнёс подчёркнуто вежливо:
— Мой отец прав, миссис Уилзи. Вы сегодня действительно по-особенному очаровательны. Вероятно, всё дело в цветах. Они подчёркивают вашу природную красоту, она расцветает вместе с ними. А теперь разрешите откланяться.
Он отвесил шутливый поклон и, не дожидаясь ответа, покинул комнату, ощущая тяжёлый сверлящий взгляд, направленный в затылок. Так мог смотреть только отец. Кто же ещё?
Оказавшись в своей комнате, Роберт закрыл дверь, прижался к ней затылком и поднял глаза к небу. В тишине дыхание было особенно шумным. В одиночестве отторжение к показной идиллии было особенно сильным, а эмоции, бушующие в душе, — особенно раздирающими, полосующими до кровавых ран.
Несмотря на то, что новость о новом колледже не радовала, Роберт с нетерпением ждал наступления решающего момента. Он хотел уехать. Куда угодно, только бы подальше отсюда. И подальше от них обоих.
