Дорогой друг. История Алистера Стэнли

      За несколько дней пребывания в этой комнате Алистер так и не смог к ней привыкнуть. Поразительно и необычайно интересно, что столь привлекательного мог найти в ней прежний префект? Единственное достоинство данной комнаты заключалось в том, что она была рассчитана на одного человека и не предполагала наличия соседей, как в дортуарах. В остальном же, ничего славного в себе не таила. Мрачная, холодная и пустая, она производила отталкивающее впечатление днём, когда внутрь проникали редкие солнечные лучи. Утром она и вовсе походила на подземелье из страшной сказки. Тёмное и сырое место, в котором каждый камень пропитан болью, отчаянием и мыслями о скорой смерти. Для полного сходства с темницей не хватало только кандалов и цепей.       Проснувшись, Алистер несколько минут лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к каждому шороху, но вскоре решительно отбросил одеяло и поднялся с кровати. Ему нужно было встретиться с другими префектами и обсудить ряд важных вопросов, озвученных накануне руководством колледжа. Ради этого они прибыли в Харрингтон на несколько дней раньше остальных студентов, ради этого теперь целые дни проводили за репетициями, снова и снова повторяя заученные движения, слова и улыбки. То, что прежде доводилось слышать из чужих уст, ныне приходилось озвучивать самостоятельно.       Для Алистера это был второй год, проведённый в Харрингтонском колледже. И первый — в новом качестве.       С этого дня он — не простой студент, каких множество, а префект, наделённый определёнными полномочиями и возможностями. Способный оказывать влияние на младших и призванный следить за порядком. Письмо из Харрингтона, полученное во время каникул, по-прежнему хранилось среди ценных бумаг Алистера. Время от времени он перечитывал послание, пытаясь проникнуться напутственными словами и ощутить гордость. Наверное, это здорово — попасть в число студентов, отмеченных самим ректором за особые заслуги, и выбранных им же на роли старост, помогающих тьюторам поддерживать образцовый порядок в Харрингтоне.       Алистер не хотел быть префектом и не рассчитывал на подобную милость со стороны ректора. Он бы с удовольствием отказался от предложенной должности, однако хватило всего одного взгляда мистера Стэнли, чтобы понять: никаких отказов. Он должен принять всё с благодарностью и гордиться новым статусом.       Алистер Стэнли не может быть невидимкой.       Алистер Стэнли обязан быть лучшим среди лучших и доказывать, что достоин своей фамилии.       Доказывать, что его, бездомного щенка, просидевшего долгие шестнадцать лет в городе Норидж, что в графстве Норфолк, и не помышлявшего о грандиозном будущем, не напрасно забрали из привычной среды и поместили в новые условия, о каких можно только мечтать. Теперь у него есть больше того, на что он мог рассчитывать, и он обязан подняться наверх, попутно сделав всё, чтобы окружающие позабыли о его сомнительном происхождении, видя перед собой аристократа с чистейшей кровью.       — Забудь о том, что было прежде, — произнёс мистер Стэнли, забирая Алистера из родного дома. — Норидж остался в прошлом.       — Да, мистер Стэнли, — тихо ответил Алистер, оглянувшись назад и помахав матери на прощание.       С тех пор они не виделись — единственным способом общения стали редкие письма, приходившие иногда на адрес колледжа. Летом Мэйбл сыну не писала, понимая, что корреспонденция, вероятнее всего, попадёт в руки мистера Стэнли, и он, не раздумывая, отправит письма в огонь.       Перемены начались в жизни Алистера полтора года назад, когда рядом с их домом остановился дорогой экипаж. Потом были поезда, вересковые пустоши, отражённые в стекле, гнетущее молчание, повисшее над обоими пассажирами, вновь поездка в экипаже и, наконец, Уолберри-холл, встретивший Алистера тусклым светом газовых фонарей, шорохом камней и гнетущим молчанием немногочисленных обитателей огромного поместья. Хозяйка Уолберри-холла, приветствовавшая его холодным ненавидящим взглядом. Миссис Стэнли, одетая в великолепное платье, украшенное кружевом и вышивкой, посмотрела на нового обитателя дома, бросила укоризненный взгляд в сторону супруга и, не говоря ни слова, удалилась в свою оранжерею — единственное место, которое она по-настоящему любила, и в котором проводила большую часть своего времени.       За время, проведённое в Уолберри-холле, Алистер так и не смог добиться расположения его хозяйки, несмотря на то, что сначала пытался быть любезным и ей полезным. Она не улыбалась ему приветливо, не пыталась полюбить ненужное ей дитя, напротив, всячески желала ему провалиться и исчезнуть из их с Джозефом жизни навсегда. А лучше — сразу умереть, как это случилось с её собственными детьми.       Возможно, его присутствие действительно неслабо Элинор задевало, но...       Разве была в этом вина Алистера?       Разве рвался он сюда, желая поскорее покинуть Норидж, и перебраться в Лондон?       Нет. Разумеется, нет.       Это было не его желание и не его решение. Их с матерью поставили перед фактом, лишив права выбора. Просто однажды пришли, распахнули дверь их дома и заявили о правах на своеобразную собственность.       Не случись в семье мистера Стэнли трагедия, он бы не вспомнил о существовании внебрачного сына. Но судьба распорядилась иначе, и Алистеру было суждено оказаться здесь.       Привычное отражение пошло мелкой рябью, когда ладони зачерпнули пригоршню воды. Она в чаше для умывания была ледяной. От её кусачего прикосновения к коже остатки сна, если таковые были, моментально улетучились.       Стянув через голову ночную рубашку, Алистер быстро облачился в привычную униформу. У других префектов наверняка были помощники, занимавшиеся приведением наряда в порядок, начищавшие им до блеска туфли, помогавшие застёгивать все пуговицы и правильно повязывать галстуки. Алистер занимался своей формой без посторонней помощи. Недавно вступивший в должность префекта, он ещё не успел обзавестись персональным помощником-фагом из числа младших студентов, да и не особо к этому стремился. В прошлом он привык полагаться исключительно на себя и не ждал, пока другие люди сделают всё за него.       Что и говорить, жизнь в Норидже слишком отличалась от жизни в Лондоне. Это были два мира, которым, в принципе, не суждено пересечься, однако, они каким-то чудом умудрились это сделать.       Там, где Алистер жил раньше, трудолюбие ценилось высоко, и работа не считалась чем-то зазорным, а здесь в чести была праздность и умение помыкать другими. Самое высокое положение у тех, кто лучше остальных отдаёт приказы и добивается их исполнения в кратчайшие сроки.       Там он был одним из простолюдинов, а здесь внезапно стал аристократом. У тех юношей, с которыми он учился, руки были белыми, холёнными и мягкими. А его ладони, мозолистые и грубые, почему-то провоцировали появление презрительных усмешек. С тех пор, как это впервые случилось, Алистер старался не подавать людям руки без перчатки — они стали его постоянными спутницами.       Там была своеобразная манера произношения, и первое время над Алистером, стоило сказать пару слов, непривычно для лондонского общества произнося гласные звуки, открыто смеялись. Чистокровные аристократы, с первых дней жизни вращавшиеся в высшем свете, окружённые заботой своих гувернанток и домашних учителей, стремившихся развить таланты юных господ, разговаривали на чистейшем английском, имели классический выговор, блестящее начальное и среднее образование. Алистер почти ничего не понимал, и латынь, которая здесь была широко распространена, ввергала его в священный ужас. На первых порах он путался в правилах и не разбирался в склонениях, продираясь через науку, будто через густые заросли терновника с длинными острыми колючками. Благо, что он оказался талантливым студентом. Быстро наверстал упущенное, что спровоцировало у многих удивление и — поразительно, но факт — нечто, схожее с уважением. Вместе с тем, он умел постоять за себя, и методы, им применённые, породили в душах окружающих подобие страха. Он не звал на помощь и не ябедничал преподавателям, надеясь только на свои силы. Связываться с ним лишний раз никто не желал, предпочитая держаться на расстоянии.       Однако чем больше времени он проводил в компании юношей из высшего общества, тем сильнее осознавал, насколько огромна пропасть, пролегающая между ними. Они смеялись над тем, что он вовсе не находил смешным, нередко иронизировали, затрагивая больные темы и однажды довели его до бешенства заявлениями о служанках, чья дорога неизменно приводит их, доверчивых и глупых, в постели хозяев.       Быть может, они были правы... Нет, они совершенно точно были правы, но это не отменяло факта, что появление Алистера на свет стало результатом такого союза. Его отец — благородный аристократ, получивший место в палате лордов. Его мать — девушка-горничная, происходившая из рода обедневших дворян, а потому вынужденная пойти в услужение к другим людям. Без памяти влюблённая в своего хозяина, который давно и прочно обручён с достойной девушкой, что однажды станет женой. Но жёны — это одно, а горничные — совсем другое, даже если они отмечены высоким происхождением.       Можно ли поставить первых и вторых на одну ступень?       Разумеется, нет.       Как такая мысль в голову могла прийти?       Надев пиджак, Алистер заправил постель, тщательно разгладив поверхность одеяла, чтобы не осталось ни единой морщинки. Прихватив со стола несколько запечатанных писем, в последний раз окинул оценивающим взглядом спальню и выскользнул за дверь, резюмируя, что комнате не помешала бы уборка.       Решётка на камине была покрыта сажей, а в самом камине скопилось немало золы. Алистер решил, что вечером обязательно этим займётся. Самостоятельно выгребет золу, отмоет решётку и попытается затопить камин, чтобы комната немного прогрелась. Главное сделать это незаметно, чтобы никто из студентов не узнал. В противном случае, они будут смеяться, и эта история рано или поздно дойдёт до отца. Мистер Стэнли — у Алистера язык не поворачивался называть его отцом; впрочем, Джозеф на этом не настаивал, — не обрадуется, услышав, что его теперь уже единственный отпрыск исполняет роль золушки вместо того, чтобы указывать другим, несмотря на то, что положение обязывает вести себя соответственно.       Для окружающих была придумана иная легенда. Мистер Стэнли выдавал Алистера не за своего сына, а за племянника, наивно полагая, что ему верят. Или зная, что не верят, но продолжая настаивать на своём. Для него пересказ этой истории был ещё одной возможностью — добавить себе заслуг и прослыть благородным человеком, оказывающим поддержку нуждающимся в ней родным и близким, не способным бросить другого в беде.       — Моя бедная кузина Мэйбл...       Именно этими словами начинался его рассказ, некогда выданный ректору Харрингтона.       Согласно легенде, бедная кузина Мэйбл имела неосторожность влюбиться в простолюдина. Воспитанная на сентиментальных романах и совсем не знавшая реальной жизни, она поддалась на уговоры и сбежала вместе со своим возлюбленным, побоявшись гнева семьи. Неведомый Алистеру простолюдин, которого ему активно записывали в отцы, погиб, а Мэйбл решилась написать брату, осознав, в каком бедственном положении оказалась. Сама она переезжать в Лондон категорически отказалась, но для сына захотела лучшей судьбы, и вот он здесь.       Ректор подобострастно слушал эту речь, выражал Алистеру соболезнования по поводу смерти отца, сочувствовал кузине Мэйбл, не сумевшей противостоять соблазнам. Алистер с трудом удержал себя в руках. Ему хотелось расхохотаться прямо там, но он понимал, что настоящий, а не придуманный отец, не простит ему этой выходки. Потому сидел, смиренно опустив глаза в пол и изображая образцового ребёнка, которым, признаться, никогда не был.       История распространилась, разлетелась по коридорам со скоростью света, и однажды Алистер невольно стал свидетелем разговора, в котором юноши, вынужденные делить с ним комнату (или с которыми вынужден был соседствовать он?), полоскали его имя. И имя его матери. Если первое Алистер готов был вытерпеть, то второе оказалось выше его сил.       — Наверняка, мистер Стэнли перепутал в темноте комнаты и по ошибке заглянул к своей кузине, обрюхатив её. Иначе как объяснить тот загадочный факт, что племянник — точная его копия? В молодости, разумеется, а не теперь.       Шутка оказалась удачной и нашла немало сторонников. В дортуаре раздался громкий дружный смех.       Пара разбитых носов и острый нож, приставленный к горлу зачинщика, заставил аристократов, не умеющих вовремя прикусывать языки, заткнуться. Во всяком случае, во время пребывания на людях. Что они там про себя думали, Алистера не интересовало.       Иногда он жалел, что придуманная история не соответствует действительности. Будь он племянником мистера Стэнли, его бы, вероятно, любили больше. Правильнее сказать, его бы просто любили, а не терпели только потому, что законные наследники оказались такими слабыми и не прожили на свете больше пяти лет.       Миссис Стэнли произвела на свет троих детей, и все они умерли. Любимый сын, настоящий, законный наследник, а не напоминание о мужниной неверности, утонул в пруду. Гувернантка за ним не уследила. Питер, игравший в саду, заметил бабочку — по другим сведениям это была стрекоза, — побежал за ней, желая всенепременно поймать, наглотался воды и захлебнулся.       Больше миссис Стэнли так ни разу и не понесла.       Осознав, что радостей материнства ей в полной мере так и не познать, она потеряла интерес практически ко всему происходящему вокруг. Единственным, что, по-прежнему её волновало и приносило удовольствие, оставались орхидеи, заполнившие оранжерею. Их было множество, самых разнообразных форм и окрасок. Не хватало лишь одного цвета — чёрного.       Начав с одной, миссис Стэнли не предполагала, насколько захватывающим окажется это увлечение. Вскоре она уже переписывалась с членами какого-то ботанического клуба, а увлечение переросло в нечто большее, имеющее немалую ценность и играющее важную роль. Миссис Стэнли жаждала освоить селекцию и вывести новый сорт цветка с тёмными лепестками. Не тёмно-красными, не бордовыми, а именно чёрными. Орхидеи стали смыслом её жизни. Их она считала своими детьми, а Алистера — омерзительным сорняком, который следует уничтожить незамедлительно, пока он не разросся до гигантских масштабов.       Проводя каникулы в Уолберри-холле, Алистер старался не попадаться на глаза ни отцу, ни мачехе.       Алистер чувствовал себя ненужным, и не сомневался, что для обоих — миссис и мистера Стэнли — он менее ценен, нежели выдержанный в красно-серебристых тонах чиппендейловский гарнитур, стоящий в столовой.       Алистер хотел вернуться обратно, в Норидж, но, чем больше времени проходило с момента отъезда, тем очевиднее становилось, что дорога туда ему закрыта. С матерью он сможет встретиться только после того, как не станет отца, и никто не будет напоминать с завидным постоянством о долге, чести и аристократизме. О чистой крови и вреде компрометирующих связей.       Общение с матерью входило в эту категорию.       Поверить в легенду о кузине Мэйбл некоторые всё же могли. До тех пор, пока она не показывалась никому на глаза и существовала где-то там, за пределами их повседневной жизни. Но стоило ей появиться в Лондоне или же Алистеру отправиться к ней, как слухи поползли бы с потрясающей скоростью, и легенда, выданная общественности мистером Стэнли, могла рухнуть в одночасье.       В гостиной префектов в столь ранний час царило оживление, и было не в пример теплее, нежели в спальне Алистера. В камине потрескивал огонь, поприветствовавший прибывшего гостя ярким пламенем, стол был сервирован для утреннего чаепития, рассчитанного на четыре персоны. Помощник Саймона Ланкастера занимался приготовлением чая.       Три префекта уже собрались за столом. Взгляд скользнул от одного к другому, не задерживаясь подолгу ни на ком из них. Такие разные внешне, в плане отношения к жизни они были весьма и весьма схожи между собой.       Все они были детьми потомственной аристократии, все с пелёнок готовились пойти по стопам родителей.       Саймон Ланкастер. Высокий, скорее, долговязый блондин, с выгоревшими на солнце волосами и едва заметными веснушками на лице, взял на себя роль негласного лидера в трио префектов. Остальные прислушивались к его мнению и редко спорили. Так было до их избрания на эти должности, так продолжалось и ныне.       В жилах Арчибальда — для друзей просто Арчи — Эплфорда текла кровь не только англичан, но и ирландцев — внешность служила отличным тому доказательством. Его волосы отливали рыжим. И глаза были поразительно яркого оттенка, что не скрывали даже стёкла очков.       Генри Крейвен, темноволосый и кареглазый, запомнился Алистеру, в первую очередь, благодаря своим многочисленным кузинам. На прошлом ежегодном балу некоторые из них были представлены Алистеру. Сам по себе Генри был спокойным и тихим, он не рвался в лидеры, но, несомненно, имел авторитет среди студентов, потому и оказался в числе префектов.       Саймон что-то говорил другим старостам, но стоило появиться Алистеру, как он мигом замолчал, и все трое обратили взор в сторону четвёртого участника заседания.       Усилием воли Алистеру удалось сохранить невозмутимое выражение лица.       — Приветствую, джентльмены, — произнёс он, положив письма на стол и опускаясь в единственное пустовавшее кресло.       — Доброе утро, Стэнли, — с улыбкой произнёс Саймон, пытавшийся изобразить радушие. — Мы сегодня решили собраться немного раньше обычного и обсудить процесс подготовки к торжественной ежегодной церемонии.       — Но почему-то не посчитали нужным сообщить мне о смене планов, — безразлично ответил Алистер.       — Дело в том, что накануне я передал это сообщение своему помощнику, а он — остальным. Это недоразумение вызвано лишь тем, что ты до сих пор не обзавёлся фагом. Мы как раз обсуждали твоё отсутствие, и я собирался отправить к тебе своего помощника, но ты пришёл сам, — улыбка Саймона стала ещё шире.       Я почти верю.       — Благодарю за заботу, Ланкастер, — голос прозвучал сдержанно и сухо.       Алистер с трудом удержался от презрительного смешка, но принципы поведения истинной аристократии, о которых не забывал ежедневно напоминать отец, делали своё дело. Алистер контролировал эмоции, позволяя себе в разы меньше того, чем хотелось бы, оттачивая искусство лицемерия до наивысших показателей. Старался общаться на равных с другими студентами, несмотря на то, что они периодически подчёркивали собственное превосходство и не забывали проезжаться по его происхождению. Делали это максимально тонко и завуалировано, невероятно изящно, но не понять намёк мог только глупец, не видящий дальше собственного носа.       Алистер глупцом не был. Дальше своего носа видел. И — не без оснований — подозревал, что в его отсутствие обсуждение велось, отнюдь, не о факте его опоздания. Остальные префекты, несомненно, не упустили возможности в очередной раз перемыть ему кости и пройтись по решению ректора Харрингтона, мистера Фелшоу. Обсудить важнейший из существующих вопросов: достоин ли Алистер своей должности префекта? Сколько тому способствовало его заслуг, а сколько — мистера Стэнли, заседающего в палате лордов и постоянно вкладывающего деньги в развитие Харрингтона?       — Патрик, налей нам чаю, — расколол тишину голос Арчибальда.       Мальчишка-фаг тут же бросился исполнять просьбу, несмотря на то, что исходила она не от Саймона, а от другого человека.       Алистер, созерцая эту суету, чувствовал себя неуютно. Всё было ему чужим. Все были ему чужими.       Он исподтишка наблюдал за другими префектами, отмечая, насколько органично они смотрятся в обстановке этой гостиной. Начищенная решётка камина, отблески огня на ней, всё та же чиппендейловская мебель — столик на резных ножках, стулья и диван с тёмной обивкой, старинные часы на камине, шкаф с книгами. Дорогой фарфор на столе и необходимость соблюдать традиции, вынужденная неподвижность и попытка получать наслаждение от созерцания чужого труда. Другим старостам это, определённо, нравилось. Во всяком случае, Арчи, Саймон и Генри наблюдали за действиями помощника-фага с одобрением. Вот только не совсем понятно, что именно они одобряли. То ли собственные методы дрессировки, способствующие воспитанию идеальных прислужников, то ли эту самую услужливость неизвестного Алистеру Патрика.       Подчинение младших старшим обычно преподносилось в качестве явления, само собой разумеющего. Оправдывалось и облагораживалось заверениями об узах, схожих с братскими, и чести быть фагом, хотя на деле всё обстояло иначе. Под красивыми словами скрывалась, как это часто бывает, неприглядная правда.       Насколько бы непривычной и странной не была система мастеров и их помощников для Алистера, он пытался посмотреть на себя глазами окружающих. После чего в полной мере осознавал нелепость своего положения. Сожалел о невозможности внесения изменений. Эта система была частью традиций колледжа. Традиций, существовавших годами. Ради него никто не стал бы менять сложившиеся устои, ставшие неотъемлемой частью повседневной жизни Харрингтона.       Алистер отдавал себе отчёт в том, что до конца года ему так или иначе придётся завести помощника, чтобы не порождать осуждение и не раздражать отца, но сам факт того, что придётся раздавать указания, его напрягал. Вытравить из себя шестнадцать лет пребывания в ином статусе не получалось, да — что скрывать? — он не особо к этому стремился. Не появись в их с матерью жизни мистер Стэнли, Алистера ожидала работа на фабрике, но никак не то, что он получил ныне. Зачем рядовому работнику фабрики умение командовать другими людьми, если всю жизнь будут командовать им?       То-то же.       — Сегодня на повестке дня у нас сразу несколько мероприятий, — произнёс Генри, впервые с момента появления Алистера подавший голос. — Я уверен, что торжественное открытие пройдёт как должно, и в ходе его не возникнет досадных заминок. Гораздо сильнее меня занимает мысль о церемонии посвящения новых студентов. Опыт прошлого года показал, насколько она, к нашему всеобщему сожалению, несовершенна и потому требует серьёзной корректировки. Но вряд ли руководство Харрингтона прислушается к советам старост. Эта традиция существует не одно столетие, и за всё время не было ни единого инцидента...       — Или же о них благополучно умалчивали, — сказал Алистер, посмотрев на своих собеседников.       — У тебя предвзятое мнение, — заметил со снисходительной улыбкой Арчибальд.       — Ты находишь это странным? — Алистер вскинул бровь.       Мимика оказалась в разы выразительнее интонаций.       Возвращаться мысленно в начало прошлого года Алистеру не хотелось. За недолгое время пребывания в гостиной префектов он успел неоднократно пожалеть о том, что этим утром встал достаточно рано и пришёл на общее собрание почти вовремя, а не с грандиозным опозданием. Пусть недостойным джентльмена, но зато позволяющим сохранить душевное спокойствие и равновесие.       — Будь проще, Стэнли, — примирительно выдал Саймон. — Никто ведь не знал, что так получится.       На словах о простоте трое префектов обменялись выразительными взглядами, без слов говоря и соглашаясь, что проще там просто быть не может. В плане происхождения, само собой. Да, несомненно, Алистер похож на мистера Стэнли в молодости, но это внешнее сходство не служит доказательством и гарантом наличия манер. Небольшая толика благородной крови утонула в потоке крови плебейской, и ничего с этим не поделаешь.       — Глубоко сомневаюсь в том, что подобных случаев не происходило до моего появления, — парировал Алистер. — Значит, должны знать. Как минимум, догадываться.       — Были, — согласился Саймон. — Но тогда студенты колледжа оказывались расторопнее, и ситуация не выходила из-под контроля. Не думаю, что из-за одного инцидента стоит пересматривать многовековую традицию. К тому же, лучше неё ничего не придумать. Тот, кто проходит в ворота Харрингтона, вливается в его жизнь. Братство студентов — огонь вдалеке, манящий к себе, путеводная звезда, помогающая найти правильный путь. Каждый студент — это ручей. Из сотни ручейков образуется река, подобной которой нет.       — И никогда не будет, — с гордостью подхватил Арчибальд, принимая из рук Патрика чашку с чаем. — Вместе мы — сила.       Алистер, глядя на оппонентов, с каждым мгновением сильнее убеждался в том, что единомышленников здесь не найдёт. Его мнение всегда будет расходиться с их точкой зрения, разделённой на троих. Глава дортуара Теней пребывает в гордом одиночестве, а в голосовании префектов, как обычно, побеждает абсолютное большинство. Трое против одного. Несложно догадаться, за кем останется победа.       Атмосфера, царившая в гостиной, была напряжённой. Это явственно ощущалось. Алистер насторожился, но вида не подал. Правило неподвижной верхней губы не теряло для него актуальности ни днём, ни ночью.       — Потому я не вижу смысла отказываться от традиций, — заметил Саймон, упираясь локтем в подлокотник кресла. — Тем более что это отличный повод проверить на практике теорию о взаимопомощи среди студентов.       — Это риск, которому подвергают новичков, — упрямо произнёс Алистер. — Каждый год, раз за разом. Но только никому нет до этого дела. Наверно, ректор Харрингтона не отменит данную традицию до тех пор, пока не случится трагедия, вроде той, о которой больше полугода вспоминали в Йоркшире.       — Йоркшир? — удивлённо переспросил Генри. — Но какое отношение к нашему колледжу имеет...       — Никакого. Однако, ситуация более, чем показательна. Там решили пересмотреть отношение к телесным наказаниям только после того, как один из младших студентов повесился за школой, не выдержав бесконечных издевательств. Это был громкий скандал. Удивительно, что вы не слышали.       — Стало быть, ты против телесных наказаний, Стэнли? — хмыкнул Саймон.       — Моё мнение по данному вопросу не имеет ровным счётом никакого отношения к теме, вынесенной на обсуждение, — бесстрастно заметил Алистер. — Мы ведём речь не о них, а о тонкостях церемонии посвящения в студенты Харрингтонского колледжа. Мои умозаключения были бы актуальны лишь в том случае, если бы порка приравнивалась к посвящению, но это два разных понятия, и я не стану занимать ваше время, джентльмены, своими пространными рассуждениями.       Краем глаза он всё это время продолжал следить за Патриком, успевшим разлить чай по чашкам других префектов, но его пока обошедшим вниманием. В этом не было ничего удивительного и хоть сколько-нибудь необычного, а закономерного — сколько угодно.       Фаг Саймона пытался услужить своему названному брату и его друзьям, а того, кто находился в оппозиции, показательно игнорировал.       Стоило только подумать об этом, как Патрик приблизился к Алистеру.       — Не желаете ли чаю? — поинтересовался тихо.       — Пожалуй, — отозвался Алистер. — Благодарю.       Патрик адресовал ему мимолётную дружескую улыбку и принялся разливать напиток. Алистер заворожено наблюдал за тем, как молоко, наполовину заполнившее чашечку, постепенно окрашивается в светло-коричневый цвет.       — Пожалуйста, сэр.       — Спасибо.       Алистер собирался принять чашку и сделать первый глоток. Но рука юноши-фага дрогнула, чашка поехала по блюдцу, накренилась, и часть её содержимого выплеснулась на обивку кресла, оставив на ней несколько пятен. Алистер вовремя успел переместиться ближе к противоположному от пострадавшего краю и перехватить запястье Патрика. В противном случае, содержимое чашки оказалось бы у него на брюках. И, честно говоря, он сомневался в том, что это всё случайность, а не ещё одна своеобразная церемония посвящения. Теперь уже не в студенты Харрингтона, а в префекты. Что-то вроде метки, дававшей понять, кто является белой вороной среди глав дортуаров.       — Осторожнее, юноша, — произнёс, примеряя самую надменную из арсенала своих улыбок; после чего повернулся к Саймону и добавил: — На этот раз, Ланкастер, я прощу твоему фагу его косорукость, но не удивляйся, если в следующий раз он отхватит пощёчину.       Арчибальд и Генри одновременно, словно по сигналу, опустили глаза и уткнулись носами в свои чашки, сделав вид, будто бесконечно увлечены чаепитием, а неприятный инцидент, произошедший в их присутствии, не заметили.       — Патрик, немедленно извинись перед Стэнли! — повысил голос Саймон, с трудом скрывая раздражение.       — Прошу прощения, сэр, — произнёс шёпотом Патрик.       — Ничего, — холодно сказал Алистер, не посмотрев в его сторону.       — Я сожалею, Стэнли. Правда, сожалею, — продолжал оправдываться Саймон. — Совершенно не понимаю, что с ним произошло. Он всегда был очень исполнительным и очень аккуратным. То, что случилось сегодня, меня поразило, не в лучшем значении этого слова. Не сомневайся, я обязательно поговорю с Патриком и...       Алистер не слушал. Ему не нужны были слова. Он видел истинный ответ в глазах собеседника.       Ему здесь были откровенно не рады. Он вновь оказался лишним.       Как и всегда. Как и везде, кроме родного Нориджа.       Чаепитие, омрачённое неприятным инцидентом, вскоре завершилось, как и разговор о грядущей церемонии посвящения. Рефреном обсуждения по-прежнему звучали заявления о нерушимых традициях, и это наталкивало на закономерные выводы: установленные порядки менять из-за одного человека никто не будет. К тому же, разрешить удалось даже ту, крайне неприятную ситуацию. В этом году они тоже сумеют справиться со всем, не стоит паниковать раньше времени, не стоит притягивать к себе мрачное развитие событий мыслями о них.       Пришедший на совет позже всех, вскоре Алистер остался единственным, кто находился в гостиной префектов. Он сидел, сложив руки на груди, смотрел в сторону двери, ожидая, когда сюда заглянет помощник Саймона, чтобы убрать со стола. Патрик появился немногим позднее, чем предполагал Алистер. Увидев префекта дортуара Теней на прежнем месте, он замер в дверном проёме с таким видом, словно налетел на огромную каменную стену, с размаху впечатавшись в неё лицом. Замечание о лице оказалось весьма актуально, учитывая пылающую неестественно алым оттенком щёку и покрасневшие веки. Кажется, юноша не далее, как несколько минут назад, плакал, предварительно отхватив от наставника пощёчину.       — Простите. Я не знал, что здесь кто-то есть. Если вам угодно... — он переминался с ноги на ногу, ощущал нервозность и не хотел надолго задерживаться наедине с виновником своих неудач. — Я приду позже.       — Постой, — остановил его Алистер, поднимаясь из кресла, преодолевая расстояние их разделявшее и замирая напротив. — Посмотри на меня, Патрик.       Тот послушно поднял голову, перестав разглядывать носки форменных ботинок.       — Вам что-то угодно, сэр?       — Ничего необычного, — ответил Алистер. — Всего лишь рассчитываю получить ответ на один щекотливый вопрос.       — Вопрос? Какой именно?       — Это ведь не было случайностью, верно? Саймон приказал тебе вылить на меня чай, а теперь отчитал и ударил вовсе не потому, что ты это сделал. А потому, что ты не сумел исполнить его приказ. Не так ли?       Патрик молчал, словно воды в рот набрал. Было заметно, что он мучается от невозможности сказать правду, но преданность мастеру и нежелание быть наказанным повторно делали своё дело.       Что ж, иногда молчание было красноречивее самой проникновенной речи. Этот случай служил великолепной иллюстрацией утверждения.       — Проходи, — сказал Алистер, заговорив первым и уступая дорогу. — Можешь делать свои дела. Я ухожу.       Он больше не рассчитывал на ответ и не думал, что Патрик решится сделать ход против наставника, раскрыв его тайны постороннему. Однако стоило отойти на небольшое расстояние, как раздался голос Патрика. Юноша не отличался разговорчивостью, но и того, что он сказал, вполне хватило. Всего одно слово, имеющее немалый вес, перечёркивающее догадки и превращающее их в аксиому.       — Да.       Алистер замер на мгновение и, не оборачиваясь, произнёс:       — Спасибо.       После чего ускорил шаг, желая поскорее отсюда убраться и не вспоминать о заседании префектов — одном из десятков или сотен собраний, которые ему предстояло пережить за этот год.