Дорогой друг. История Алистера Стэнли

      Утро было наполнено смесью запахов сена, пороха и крови.       В ушах звенели отголоски громкого собачьего лая и вороньих криков.       Веселье было в самом разгаре, но Роберт больше не принимал в нём участия.       Сославшись на дурное самочувствие, он вернулся обратно. Такое развлечение, как охота, его в принципе не прельщало. Сегодня она и вовсе не приносила никакого удовольствия — только глухое раздражение и желание поскорее убраться отсюда. Задерживать Роберта, конечно, никто не стал, от сопровождения он отказался, и теперь стремительно летел обратно, крепко сжимая поводья и считая минуты до тех пор, пока впереди не показались знакомые конюшни.       Андромеда была прекрасна и с лёгкостью несла наездника, но он был нетерпелив и злился, что она не может скакать быстрее.       Даже, если она несётся во весь опор, это продолжается долго.       Слишком долго.       Непростительно.       Ярость ослепляла.       Но вместе с тем придавала решимости.       Быть честным и ничего не скрывать. Того же добиться и от собеседницы.       Он не имел права промолчать, сделав вид, будто поведение Розалин его нисколько не задело и не поставило в неловкое положение. Он должен был расставить все акценты и максимально прояснить сложившуюся ситуацию.       Спешившись, Роберт передал лошадь конюху.       Не теряя времени, быстрым шагом направился к дому, желая продолжить разговор со своей наречённой, начатый накануне, но прерванный посторонним вмешательством. Разговор неприятный, но весьма необходимый, поскольку оставить всё, как есть, Роберт не мог. Тяжёлое давящее чувство не давало покоя, распирало изнутри столь сильно, что создавалось впечатление: если с минуты на минуту оно перестанет давить — радоваться не придётся. Облегчение это достанется не даром, а ценой переломанных рёбер.       Распахнув двери, Роберт зашёл внутрь, стягивая перчатки и швыряя их на стол. Взбежал по лестнице и уверенно направился к Розалин, игнорируя все существующие правила приличия, не думая о том, как другие люди, ставшие свидетелями его поступка, будут трактовать происходящее. О том, какие слухи поползут в обществе. Того, что уже имелось, ему хватало с головой, и Роберту хотелось сжать ладони на горле того, кто впервые додумался сделать такое заявление.       Он не знал наверняка, но подозревал.       Постоянно возвращался мыслями к разговору с Алистером, состоявшемуся в тот самый вечер, когда сон не желал навещать одного отдельно взятого обитателя теневого дортуара. Вечер, когда желание обсудить с кем-то свои догадки перевесило опасения, связанные с очередным нарушением правил колледжа.       Когда он показался на улице, Алистер совершал ежедневный обход территории. Заметив Роберта, сначала нахмурился, а затем усмехнулся.       — Надеюсь, сегодня обойдётся без нарушения правил? — спросил, чуть заметно ухмыльнувшись, но тут же постаравшись вернуть лицу серьёзное выражение. — Снова планируете вылазку с Фелшоу? Или...       — Или. Нет, мы не планируем. — Роберт покачал головой. — Всё, что нужно было сделать в городе, мы уже благополучно уладили. Косвенно, это, конечно, связано с сегодняшней поездкой, но я не собирался бежать к сумеречному дортуару, чтобы осудить всё с Джонатаном. Я хотел поговорить с тобой.       — Со мной? — переспросил Алистер.       — Да.       — О чём?       — Посоветоваться.       — Надо же, — Алистер, услышав подобный ответ, приоткрыл рот от изумления, но быстро совладал с эмоциями и взял себя в руки. — Чем же я могу помочь?       — Для начала просто выслушай меня, — попросил Роберт.       — Хорошо, если ты считаешь, что это действительно необходимо...       — Считаю.       Роберт был непреклонным, и Алистеру пришлось считаться с его мнением. Он перестал искать предлоги для скорейшего завершения разговора, лишь указал, куда идти, и предложил Роберту следовать за ним.       Слушателем Алистер был прекрасным. Не перебивал, не вставлял после каждой фразы свои реплики с ненужными комментариями. Не пытался шутить к месту и не к месту. Относился к просьбе со всей серьёзностью и по мере приближения рассказа к завершению хмурился всё сильнее, думая о чём-то своём, прикидывая, оценивая и находя умозаключения не слишком оптимистичными.       Они стояли, прячась за колоннами, чтобы не попадаться лишний раз на глаза другим старостам. Роберт пересказывал Алистеру всё, что довелось услышать от Джонатана, время от времени начиная активно жестикулировать и столь же резко прекращая это делать, чтобы не показаться чрезмерно взволнованным.       — Фелшоу никогда не интересовало наличие у меня невесты, — заключил Роберт. — Но сегодня он уделял этому факту немало внимания, и, признаться, я не знаю, что думать. Его слова меня не убедили, я продолжаю...       — Уилзи, — позвал Алистер.       И Роберт повернулся к нему.       — Да?       — Ты не думал, что его слова могут быть связаны со мной?       — Но... Как?.. Неужели?..       Роберт всерьёз не понимал, как можно усмотреть связь между ситуациями, о которых говорил Джонатан, и той, которую выдвинул на обсуждение Алистер. Заметив постороннее замешательство, Алистер снисходительно улыбнулся и тут же поспешил отвести взгляд, сосредоточив внимание на тусклом ореоле света, окружавшем фонарь, стоявший на ограждении.       — Твой приятель Фелшоу верно заметил. Слухи — неотъемлемая часть светского общества. Одно из самых интересных, а вместе с тем — доступных развлечений, какие только существуют. Чтобы пустить слухи о ком-то или о чём-то, прилагать множество усилий не приходится. Достаточно лишь подслушать, подсмотреть, неверно истолковать происходящее и не удержать язык за зубами, находясь в подходящей компании. Одни это делают по неосторожности, другие — намеренно. Не имеет значения, как слухи появляются. Важно то, что они нередко становятся источником неприятностей.       — Тем не менее, я...       — Всё равно не понимаешь, как предостережения могут быть связаны с моим именем?       — Нет, не в этом дело. Признаюсь, по ходу дела у меня возникли схожие догадки. Меня заботит нечто иное, — произнёс Роберт.       — Тогда, что?       — Не понимаю, как подобная мысль могла прийти им в голову?       — Я им не нравлюсь, — ответил Алистер, сильнее закутываясь в мантию.       Зима была на исходе, но ещё не окончательно отказалась от своих прав, в воздухе веяло холодом, иногда срывались дожди, сопровождаемые выпадением мокрого снега. Одна из самых омерзительных в плане погодных условий зим, какие доводилось наблюдать Роберту.       — Это мне известно.       — И не нравился никогда, — продолжил Алистер, перебивая собеседника. — Ты стал одним из немногих, а вообще-то, если говорить откровенно, единственным человеком в Харрингтоне, изъявившим желание общаться со мной. Не только потому, что я занимаю должность старосты теневого дортуара, но и потому что я — это я. Неужели ты действительно думал, что твой интерес никому не покажется подозрительным и хоть сколько-нибудь странным?       — В нём нет ничего странного. Общаться с теми, кто тебе интересен... Неужели это страшное преступление, достойное порицания и осуждения?       — Когда речь заходит об аристократическом обществе? Да, несомненно. Дело не в том, что ты уделяешь кому-то одному больше времени, нежели остальным. Дело в том, что этот кто-то — я. Твоё внимание направлено на меня. А кто я? Не Фелшоу, не Эплфорд, не Крейвен, не Эдвардс. Не любой другой студент Харрингтона, являющийся законным наследником своей семьи, получивший фамилию с рождения, а не после смерти сводных братьев и сестёр, рождённый в союзе, признанном законом и обществом. О моём происхождении не просто так говорят. Не просто так не утихают споры о будущем. Не напрасно люди повторяют, что я всегда буду изгоем в высшем свете. Может, их напоминания жестоки, но они правдивы, Уилзи. Чем больше слухов обо мне пойдёт в обществе, тем хуже станет отношение к моей персоне. Сильнее разочарование мистера Стэнли в пригретой дворняге. Я не знаю, чем всё закончится, но точно знаю, что ждать лёгкой жизни не стоит. Меня слуги Уолберри-холла всерьёз не воспринимают. Что говорить о тех, кто отмечен высоким происхождением? Мечты о равенстве утопичны, а пропасть между представителями разных сословий — огромна. У одних — блеск и процветание, у других — грязь и нищета. Человек, рождённый герцогом, может пасть низко, промотав состояние и создав себе в обществе отвратительную репутацию. Тем не менее, он был и останется герцогом. Тот, кто родился в семье фабричного рабочего или в семье прядильщиков, герцогом не станет. Даже если каким-то чудом он разбогатеет, если сумеет добиться каких-то высот — титул и почести не упадут на него с небес. Он станет всего лишь удачливым сыном прядильщиков. Понимаешь?       — Разумеется, Стэнли, — тихо ответил Роберт. — Я понимаю это сейчас. Понимал и прежде. До того, как ты начал говорить. Однако в последнее время я смотрю на мир другими глазами, воспринимаю его иначе. Люди, которые меня окружают, видятся мне иными. Не такими, какими я увидел их после первой встречи и первого же разговора. Я поступаю так, как того хочется мне. И время провожу в компании тех, кто мне интересен, а не с теми, с кем нужно. Отец, вероятно, будет разочарован мною, ведь Харрингтон рассматривался им не только, как возможность подарить сыну отличное образование, но и в качестве способа улучшить общественное положение, благодаря завязавшимся у меня знакомствам. Но я не стану отворачиваться от тебя из-за твоего положения в обществе.       — Кажется, у нас есть одно, но весомое сходство, — резюмировал Алистер.       — Какое же?       — Мы оба отменно умеем разочаровывать своих отцов.       Слышать это слово от Алистера было настолько непривычно, что Роберт сначала посмотрел на него изумлённо. Алистер вскинул бровь, не понимая, что так поразило Роберта.       — Ты не оговорился? — уточнил на всякий случай.       Алистер вновь засмеялся.       — Уилзи, здесь каждая собака знает истинную историю моего происхождения. Ты видел мистера Стэнли. Ты видишь меня. Если однажды я решу отрастить усы, — в чём сильно сомневаюсь, но время покажет, — стану настолько похожим на этого человека, что ты, увидев нас рядом, не сразу определишь: кто есть кто. История о добром дядюшке придумана для тех, кто боится влияния одного из членов палаты лордов. Он сам в неё не верит, но продолжает рассказывать, если кто-то интересуется причиной появления наследника со стороны, о котором никто не слышал в былые годы. Теперь вновь задайся этим вопросом и постарайся самостоятельно ответить: оговорился ли я? Или всё-таки нет?       — Нет.       — То-то же.       — Происхождение не делает тебя хуже.       — Что?       — Происхождение не делает тебя хуже, — повторил Роберт. — И не мешает мне искренне восхищаться тобой.       — Уилзи?       — Да-да! Именно восхищаться, — пылко заверил Роберт, но, заметив чужую растерянность, сам порядком стушевался. — Мои слова, наверное, неожиданные?       — Они шокирующие, я бы сказал.       — Но это правда.       — Уилзи, если бы тебя услышал кто-то из нашего, да и не только нашего, а любого другого дортуара, если бы он увидел, с кем ты при этом разговариваешь, он бы подумал, что ты нездоров. А твои слова рождены лихорадкой и горячкой, ей сопутствующей. Любое другое объяснение они посчитали бы недостаточно убедительным. В какой-то мере, мне лестно услышать подобные слова, но я не считаю себя достойным таких признаний и громких званий. Чтобы быть примером, нужно обладать множеством качеств характера, которых я начисто лишён, и вряд ли когда-нибудь обрету их. Право, я не представляю, чем можно восхищаться.       — Это непросто объяснить, но... Быть может, однажды, когда косноязычие меня покинет, я смогу рассказать, что думаю о тебе. И чем именно восхищаюсь. Ты можешь сомневаться в моей честности, считать меня восторженными идиотом или притворщиком, желающим сблизиться не по велению души, затеявшим это всё ради того, чтобы втереться в доверие и выведать твои секреты. Никто не отнимает у тебя этого права. Но, каким бы ни было твоё мнение обо мне, моё представление о тебе останется таким же, как сейчас. Людям свойственно заблуждаться, ошибаться во мнении, мне тоже довелось через это пройти, и я раскаиваюсь в этом.       — Уилзи...       — Да?       — Иногда твои слова и поступки меня пугают. Пугают настолько, что я даже не знаю, как на них реагировать, — признался Алистер.       — Почему?       — Слушая тебя, я начинаю ловить себя на мысли, что некоторые мечты не уходят в пустоту, а исполняются. Странным образом, в искажённом варианте, но сбываются. И я не знаю, радует меня это открытие или заставляет ожидать худшего. Нужно больше времени, чтобы разобраться.       — Стэнли, пообещай мне.       — Пообещать что?       — Что однажды тоже расскажешь, что подразумевал, произнося эти слова. Некоторое время Алистер колебался, но в итоге улыбнулся сдержанно и произнёс:       — Обещаю.       После чего протянул ладонь, скрепляя спонтанный договор крепким рукопожатием.       О, как Роберт хотел, чтобы предположения Алистера оказались ошибочными! С каким удовольствием произнёс бы фразу, гласившую, что Алистер думает о людях хуже, чем они есть на самом деле. Но правда заключалась в том, что Алистер был близок к истине, а он, Роберт, продолжал доказывать на собственном примере, что звание человека наивного и чрезмерно доверчивого идёт с ним рука об руку вполне заслуженно, а не по ошибке. Оно прилипло к нему едва ли не в самом начале пребывания в Харрингтоне и не исчезло с течением времени.       На мгновение Роберт замер у закрытых дверей, а потом решительно толкнул дверь, окончательно поправ своим поступком все нормы, принятые в обществе.       Розалин уже не спала, но спускаться вниз, чтобы поприветствовать гостей и родных, не торопилась. Она продолжала лежать в кровати, комкая край одеяла, и неотрывно глядя в сторону окна. Приложила согнутую руку к лицу, закрываясь от солнечных лучей, и неохотно оторвалась от созерцания весеннего утра, поняв, что её одиночество бесцеремонно нарушил посетитель; одаривая его вниманием.       Холодная красота, о которой говорил Джонатан. Да, именно холодная. Некая надменность, что просматривается в каждой черте лица. Чарующе. Красавица, каких поискать. Но сейчас красота не имела значения. Её затмевало уродство совершённых поступков.       — Роберт? Что привело тебя сюда? Насколько я помню, вы вместе с моим отцом и остальными гостями собирались этим утром поохотиться, но...       — Мне не интересна охота, — ответил Роберт, притворяя дверь и пересекая расстояние, отделявшее от кровати. — А вот вчерашний разговор, который нам пришлось отложить, продолжает оставаться весьма занимательной темой. Если мне действительно интересно что-то, то только причины странностей в твоём поведении.       — Оно не было странным.       — Прежде мне казалось, что подобные поступки тебе несвойственны. Но одни люди нередко ошибаются, а другие умеют удивлять, совершая то, чего от них не ждёшь.       — Я не понимаю, о чём ты, — равнодушно откликнулась Розалин, присаживаясь и поправляя волосы.       Щёки её слегка порозовели. Она поджала губы, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица, но неизменно проигрывая самой себе. Истинные переживания рвались наружу, сдерживаться удавалось с переменным успехом.       — Неужели? — усмехнулся Роберт.       — Представь себе.       — Зачем ты это сделала, Розалин?       — Что именно?       — Мне доводилось слышать в былое время, что девичья память коротка, но я бы никогда не подумал, что настолько. Позволь немного освежить её тебе, — произнёс Роберт, без приглашения присаживаясь на кровать, одной рукой упираясь в одеяло, а вторую положив на плечо Розалин, чтобы — в случае чего — не позволить ей отстраниться. — С тех пор, как ты ступила за ворота Харрингтона и побывала на весеннем балу, организованном руководством нашего колледжа, ты изменилась. И не только ты. Кажется, наши отношения изменились. Я не знаю, что тому причиной, и не понимаю, почему ты теперь ведёшь себя подобным образом. Ты отдаляешься, Розалин, и всячески даёшь понять, что больше не доверяешь мне. То, что ты сделала вчера... Не существует таких слов, чтобы в полной мере передать всё, что я чувствую, вспоминая о твоём поступке.       Розалин не выдержала, отвела глаза и постаралась уйти от прикосновения, дёрнув плечом. Но Роберт сжимал так, что не вырваться. Более того, хватка его не ослабевала, а становилась всё сильнее.       — От тебя пахнет порохом и кровью, — прошептала Розалин. — Мне плохо, Роберт. От этого запаха кружится голова.       — Розалин!       Она использовала нелепые отговорки, и Роберт это понимал. Попытки обмануть и желание вновь уйти от серьёзного разговора раздражали, пробуждали ярость и подозрение, что всё это возникло не на пустом месте. Кто-то подкинул в костёр дров, кто-то щедро плеснул масла, и недавно родившееся робкое пламя становится всё выше, грозясь спалить всё дотла, не оставив после себя ни единой уцелевшей головешки.       — Что подумают люди, если увидят нас вместе?       — Как разница, что они подумают? — хмыкнул Роберт. — Все знают, что совсем скоро мы заключим брак, так что нет ничего удивительного в том, что я наношу тебе визиты. Или ты стесняешься общества будущего супруга?       — Я не уверена, что хочу быть твоей женой.       Прозвучало приглушённо, с сомнением. Тем не менее, всё равно прозвучало. И Роберту тихие слова показались громом, раздавшимся посреди ясного неба.       — Розалин?..       — Да, не уверена, — произнесла она, вскинув голову. — Если прежде я не сомневалась в правильности принятого решения, то теперь...       — И что стало тому виной?       — Твоё новое окружение.       — Вот как?       — Неразборчивость в связях никому не шла на пользу. И мне всегда казалось, что ты понимаешь это не хуже меня, Роберт. Я ошибалась.       — Что ты хочешь этим сказать?       — Ты сам знаешь. Всего одно имя, которое мне даже произносить мерзко.       — Да неужели?       — Представь себе.       — Смею напомнить, что ты сама пригласила Алистера. Я не заставлял тебя поступать подобным образом. Не просил и уж тем более не требовал. Ты сама проявила инициативу, а потом завела за столом разговор, от которого не по себе стало всем присутствующим. Я думал, что моя будущая супруга — мудрая девушка, не лишённая чувства такта, но после вчерашнего разговора начинаю в этом сомневаться. Всем известна история его происхождения, по ней не прошёлся только ленивый, но ты, конечно, посчитала, что этого недостаточно. Зачем, Розалин? Если он тебе неприятен, ты могла бы просто не приглашать его и...       — А если я хотела проверить?       — Что? Или кого?       — То, что мне довелось услышать. Мне не хотелось верить в это, но ты...       — Я? — повторил Роберт, сильнее сжимая пальцы.       Розалин поморщилась, но хватка не ослабела.       — Ты не остался со мной, Роберт. Ты бросился за ним.       — Чёрт возьми, Розалин! Что ты несёшь?       — Скажешь, я не права? Скажешь, это не ты выскочил из-за стола, а кто-то другой? Нет, Роберт. Мои глаза не лгут мне. Ты пошёл за ним и не вернулся до тех пор, пока он не уехал. Это ли не лучшее доказательство? Это ли не показатель расстановки приоритетов? Ты ставишь его выше меня и моих интересов?       — Ты всерьёз находишь мой поступок ошибочным? Думаешь, мне стоило продолжать сидеть здесь, как ни в чём не бывало, после того, что ты устроила? Продемонстрировать солидарность с твоим мнением? Поддержать тебя, когда ты унижала своими словами человека, которого я считаю своим другом?       — Другом ли?       — Кем ещё он может мне приходиться?       — Тебе виднее. Меня в тонкости ваших отношений никто не посвящал.       — Ты... Ты думаешь, что он и я... Что мы можем быть любовниками?       — Двери харрингтонских дортуаров закрыты для меня, и не могу знать наверняка, — уклончиво ответила Розалин.       — Ты подозреваешь меня в связи с мужчиной. Не с куртизанкой, попасть к которой несложно, если заручиться поддержкой нужных людей, не с горничной, коих в Харрингтоне немало, не с учительницей, а с мужчиной. Это ли не абсурд?! Мы даже не женаты, а ты начинаешь упрекать меня в неверности, вынося на рассмотрение самый нелепый вариант и отказываясь посмотреть правде в глаза.       — Именно поэтому я и говорю, что сомневаюсь в необходимости заключения этого брака. Быть может вам, мистер Уилзи-младщий, жениться на своём Алистере? Ты же теперь практически не расстаёшься с ним, и это нахожу странным не только я, но и...       Розалин поняла, что едва не проговорилась, и тут же закрыла рот.       Эти метаморфозы не остались незамеченными. Роберт нахмурился, возвращаясь мысленно к вечеру весеннего бала и к людям, кружившим вокруг Розалин. Разумеется, он на правах будущего супруга практически весь вечер провёл рядом со своей наречённой, но это не означало, что вовсе от неё не отходил. За это время к ней мог подойти любой и любой же мог передать те сплетни, которые несколько недель будоражили умы студентов Харрингтона.       Никто из них не произносил этих слов громко, не бросался обвинениями в лицо и не рисковал обличать прилюдно, понимая, насколько нелепо прозвучат их слова, и представляя, как громко будет смеяться над ними Роберт. Змеиный шёпот заполнил тёмные коридоры Харрингтона. Плести интриги у Роберта за спиной, придумывая истории, не имеющие ничего общего с реальностью, сплетникам никто не запрещал. Да и не мог этого сделать. Земля полнилась слухами, отчаянно скучающие студенты придумывали сотни ложных новостей, распространявшихся с ужасающей скоростью. Что-то забывалось быстро, а что-то падало на благодатную почву, укоренялось и не угасало — становилось сильнее.       — Но и? — поторопил Роберт.       — Это не важно.       — Значит, всё именно так, как я и предполагал, — усмехнулся Роберт, разжимая руку и поднимаясь с кровати. — Не обошлось без постороннего вмешательства. Следовало догадаться, что весенний бал не обойдётся без происшествий, и определённые люди попытаются склонить тебя на свою сторону.       — Ты надеялся, что все промолчат?       — Слухов следует бояться тем, чьи имена упоминаются в них не напрасно. О себе я такого сказать не могу, потому лишь посмеюсь над теми доброжелателями, что воспользовались твоей доверчивостью. И пожалею тебя. Знаешь, Розалин, пожалуй, ты права. Нам стоит всерьёз подумать о целесообразности этого брака. Быть может, действительно не стоит его заключать. О каком взаимопонимании и уважение можно говорить, если ты уже сейчас, когда мы не связаны священными узами, доверяешь посторонним людям сильнее, чем мне?       Розалин не ответила. Во всяком случае, не поспешила с опровержением.       Слова настигли Роберта у двери, когда он взялся за ручку и собирался покинуть спальню.       — Хочешь сказать, что слухи о твоих чрезвычайно ярко проявляющихся симпатиях к нему — ложны? И человек, сказавший об этом, обманул меня? Мне не хотелось верить, но сомнения не так-то просто уничтожить. Особенно, если всё увиденное их не опровергает, а подтверждает. Скорее солжёшь ты, сказав, что ничего не чувствуешь к этому юноше, потому что это замечаю не только я, но и большинство студентов в твоём колледже. Если бы это видела я одна... Но это видят многие, и они согласны со мной.       — Твоё высказывание построено неверно. Должно быть наоборот. Сначала они, а потом — ты. Если бы они не сказали, ты бы и не подумала, что такое возможно. Это не ново и закономерно. Случись такое, что большинство, глядя на небо, скажет, будто оно красное, остальные, посомневавшись немного, выразят солидарность с толпой. Редкий человек рискнёт оспорить их высказывание, заявив, что красного там нет и в помине, а небо голубое, или светло-серое, но никак не цвета крови.       — К чему ты...       — Естественно, все знают лучше меня, что именно я испытываю к Алистеру. Кому знать, как не им? Я ведь не способен самостоятельно разобраться в своих чувствах и определиться с ощущениями. Не отрицаю, он дорог мне. В каком-то смысле, я люблю его. Но это не та любовь, которую я питаю к тебе. Два совершенно несопоставимых чувства. Это и не плотское. Не страсть, не желание, не похоть. Я не хочу его тело, и не вижу его своим возлюбленным. Мы не любовники. Я питаю к нему привязанность особого рода, и она сильна. Да, несомненно, люблю, но это не та любовь, которую видишь ты. Или, которую тебя заставили увидеть. Ты веришь словам посторонних людей? Отлично, продолжай верить дальше. Не стану понапрасну тратить время, переубеждая. Оно слишком ценно, чтобы расходовать его впустую, а ты меня не слышишь. И не хочешь слышать. Я не привык общаться с пустотой.       Ответа Роберт дожидаться не стал.       Он стремительно покинул комнату, не желая продолжать обречённый разговор и не надеясь на понимание.       Он не увидел, как Розалин, запустив ладонь под подушку, сжала в ладони письмо, полученное несколько дней назад, а по щеке поползла слеза.       Первая, но не единственная.       По капле собирается озеро.       Из слезинки рождается поток слёз, переходящий в нескончаемые рыдания.       Тишина, стоявшая в дортуаре, была непривычной.       Переступив порог, Роберт не торопился продвигаться к своему спальному месту. Он замер, прикрыл глаза, прислушался к этому звенящему напряжению. Долетали из коридора отголоски чужих шагов, слышны были обрывки разговоров — голоса принадлежали воспитателям, обсуждавшим скорое появление студентов, однако в целом дортуар пребывал в состоянии временной летаргии. Никто из студентов, кроме Роберта, не вернулся с каникул раньше срока. Среди обитателей других дортуаров нашлось несколько студентов, которые и не уезжали отсюда, поскольку жили на приличном расстоянии от Лондона — поездка туда и обратно выходила не целесообразной. Напрасная трата времени в чистом виде.       Постояв ещё немного, Роберт развернулся и пошёл обратно, во двор.       В комнате ему не сиделось, да и сам вид дортуара наталкивал на мысли о недорогих и нелюбимых соучениках, придумавших развлечение, недостойное аристократов, но, тем не менее, весьма и весьма востребованное в их среде. Распространение сплетен и слухов о том, кто держится в стороне и не принимает живое участие в спорах, не поливает грязью неугодных большинству людей и не поддерживает это самое большинство. Не изощрённая и совсем не утончённая, а нарочито-показательная, бросающаяся в глаза месть, спланированная заранее и идеально претворённая в жизнь.       Наверное, в раннем возвращении было скрыто не только желание сбежать из дома, чтобы не объясняться с отцом, повествуя о причинах ссоры с невестой, но и стремление поскорее оказаться в этой обстановке. Свыкнуться с ней, успокоиться — хотя бы попытаться — и не реагировать ярко и остро на появление сплетников, когда они появятся на территории колледжа.       Самый первый и самый старательный из них, разумеется, Фелшоу.       Роберт ни секунды не сомневался, что в формировании нового мировоззрения Розалин не обошлось без участия этого человека, сильнее всех оскорбившегося переменами в характере, поступках и приоритетах Роберта. Человека, посчитавшего, что всё происходящее его унижает и поспешившего унизить в ответ, распустив ложные слухи, которые, однако, не были подняты на смех, но получили широкое распространение и признание в кругах сплетников.       Попади Джонатан под горячую руку, его пришлось бы собирать по частям. Сейчас горячка, спровоцированная выплеском гнева, постепенно отступала, но не исчезла окончательно. Её могла вернуть к жизни любая мелочь, любое неосторожно брошенное слово. Наверное, отсутствие большого количества людей в Харрингтоне было, скорее, плюсом, нежели минусом. Чем дольше Роберт думал об этом, тем чаще признавал закономерность, правдивость и неоспоримость последнего заключения.       Первым делом, покинув дом Розалин, Роберт собирался нанести визит в Уолберри-холл, чтобы извиниться за недавнее, столь неловкое происшествие, сильнее всего претендующее на статус недоразумения. И он едва не бросился туда. Вовремя остановила мысль о том, что визиты стоит наносить, предварительно сообщив о своих намерениях. Либо в тех случаях, когда точно знаешь, что будешь в доме желанным гостем.       В данном случае, у Роберта были сомнения относительно уместности своего поступка, и он отказался от посещения владений Джозефа Стэнли, ограничившись посланием с извинениями, отправленными в тот же день.       Ответного послания Роберт не получил. Алистер, вопреки ожиданиям, так и не удостоил его вниманием, если вообще читал письмо, а не отправил нераспечатанным на растопку камина. После событий, развернувшихся в доме Розалин, подобный поступок не спровоцировал бы удивление, став естественным продолжением сложившейся ситуации. Возможно, Роберту следовало прислушаться к мнению будущей супруги, не только попытаться переубедить её, но и торжественно пообещать, что общение с неприятным ей человеком не получит продолжения. Больше никаких разговоров со Стэнли, ведь любовь гораздо важнее дружбы, выше её и ценнее. Роберт мог всё это сказать, усыпляя и усмиряя ревность, но данный поступок стал бы не чем иным, как предательством самого себя. Он обернулся бы попранными принципами и — как один из возможных вариантов — предательством по отношению к Алистеру, чьё имя фигурировало в грязных разговорах незаслуженно.       Роберт не желал разрывать ту нить привязанности, что соединяла их. И не хотел отказываться от собственных чувств.       Он не солгал.       Не попытался ввести Розалин в заблуждение своими словами.       Он неизменно обдумывал положение, в котором они находились. И с тем же завидным — неизменным — постоянством приходил к заключению, гласившему: Алистер Стэнли — не случайный человек в его жизни, не короткое мимолётное воспоминание, от которого можно отмахнуться и забыть. Алистер стал частью его жизни, и попытка избавиться от этой части была равносильна стремлению оторвать часть от самого себя. Поразительно, удивительно, странно. Не слишком понятно.       Перечитывая дневники, в которые заносил все важные события, Роберт и сам приходил к выводу, что его записи изобилуют упоминанием старосты теневого дортуара. Почти всё он пытается рассмотреть и проанализировать через призму чужого мировосприятия, гадает, как поступил бы в той или иной ситуации Алистер, что сказал бы, что предпринял, что почувствовал.       В письмах, обращённых к матери, он тоже нередко писал об Алистере. Пожалуй, только в них он мог откровенничать, зная, что его слова не вывернут наизнанку и не придадут им своеобразную окраску, сводя всё к пошлости и общераспространённым чувствам. Его взгляды на мир были иными, выходящими за рамки привычных чувств, за рамки таких ограниченных любви и дружбы. Его чувства, направленные в сторону Алистера, были больше, гораздо — гораздо! — больше дружбы. Объёмнее, ярче, сильнее. Но и любовью, как таковой, они тоже не являлись.       Или являлись, но тоже рушили все существующие пределы, которыми она определялась.       Роберт неоднократно пытался составить словесное описание своих переживаний, связанных с именем Алистера, и всегда приходил к заключению, что все они звучали до отвращения двояко. Роберт не испытывал к своему соученику влечения, не томился любовными переживаниями, не терял дар речи и не затаивал дыхание от случайного соприкосновения ладоней или после обмена долгими взглядами. Он не искал в обществе Алистера любви, построенной на страсти, не желал его и, признаться, с трудом представлял ситуацию, в которой он мог бы захотеть Алистера поцеловать. Ситуацию, в которой смог бы назвать его своим возлюбленным. Розалин — да, Алистера — никогда. Если влюбленность всё же имела место, то исключительно платоническая, возвышенная и невозможно светлая, когда хочется наслаждаться обществом человека, перенимая от него всё лучшее, вдохновляясь им и им же восхищаясь. Он видел в Алистере продолжение себя, как будто два разных человека когда-то были одним, а потом, переродившись, разделились. Но им было суждено встретиться вновь, и они вновь потянулись друг к другу. Кажется, это понимал только он, остальные видели то, что хотели видеть. И перекраивали существующую ситуацию на свой лад. Представляли её так, как было понятно и доступно им.       И не имело значения, какова истинная основа.       Выходя из теневого дортуара, Роберт не особенно задумывался над тем, куда пойти. Любое место на территории колледжа было не слишком привлекательным и интересным. В данный момент даже беседка потеряла свой особый статус. Не только она была уединённым местом. Пустовало здесь почти всё. Сложностей с поиском места, в котором можно побыть в одиночестве, не наблюдалось. Скорее, с трудом получалось отыскать то место, где наблюдалось бы — мало-мальски — оживление.       Ноги сами принесли его к реке. Туда, где прошлой осенью состоялась церемония посвящения. Где все новые ученики, вступившие в ряды студентов Харрингтона, произносили клятвы верности своему курсу, заносили имена в книги дортуаров и проходили через испытание, послужившее началом открытой вражды, порождённой недопониманием, молчанием, несправедливыми обвинениями и выросшей до невиданных размеров ненавистью. Место, которое запомнилось Роберту не только поэтому, но ещё и потому, что именно здесь он впервые увидел будущего старосту Теней.       Проезжая мимо и неотрывно глядя в окно, он зацепился взглядом за фигуру человека, облачённого в зелёную униформу Харрингтона; заметил тёмную мантию, наброшенную на плечи. Юноша стоял на берегу, а на его раскрытой ладони сидела бабочка, вскоре поднявшаяся ввысь и исчезнувшая за облаками.       Тогда Роберт ещё не знал имени незнакомца. Понял только, что им предстоит учиться вместе.       Как ни странно, сейчас Алистер тоже находился здесь. Стоял спиной к Роберту и был настолько погружён в свои мысли, что не услышал, как его окликнули. А, может, нарочно проигнорировал обращение, решив прекратить общение во избежание повторения неловких ситуаций.       Роберт не собирался так просто сдаваться. Он не удалился, оставив Алистера в одиночестве. Напротив, подошёл ближе, надеясь, что очередная попытка разговора увенчается успехом. Алистер объяснит причины своего молчания, скажет, почему оставил письмо без ответа, поделится соображениями о том, как поступать в дальнейшем.       — Алистер, — позвал негромко, впервые обратившись по имени; не получив ответа, повысил голос и произнёс уже привычное: — Стэнли!       Алистер вздрогнул и обернулся.       — Уилзи, что ты здесь делаешь так рано? — спросил удивлённо. — Большинство студентов вернётся только завтра...       — Так получилось, — уклончиво ответил Роберт и тут же, зацепившись взглядом за чужую ладонь, резюмировал: — Да у тебя же кровь течёт.       Алистер посмотрел на руку, продолжавшую сжимать нож, и отмахнулся:       — Ерунда. Подумаешь, всего лишь небольшая царапина.       — Откуда она?       — Появилась, между прочим, не без твоего участия.       — Разве это возможно? Я ведь пришёл недавно.       — Если бы ты меня не окликнул, этого бы не случилось, — произнёс Алистер хмуро, но серьёзность его вскоре сменилась сдержанной улыбкой. — На самом деле, ничего страшного. Если кто-то и виноват, то только я сам. Не стоило портить школьное имущество, тогда бы и раны не было. Иногда мне свойственно совершать глупости, знаешь ли. Это как раз одна из них.       Он не спрятал нож — воткнул его в кору дерева, и Роберт обратил внимание на надпись, которой прежде не замечал. Алистер вырезал на стволе своё имя и годы обучения. Своеобразная попытка вписать собственное имя в историю колледжа, памятка для будущих поколений, которые придут сюда не через год-два, а, спустя десятилетия, и увидят надписи, оставленные предшественниками. До тех пор, пока дерево не будет срублено и не унесёт с собой чужие воспоминания.       Алистер подул на рану, провёл по ней платком, стирая кровь.       Молчание, воцарившееся между ними, напомнило Роберту о недавних событиях, и о неразрешённых вопросах, которые продолжали истязать его, несмотря на отсутствие вины. Или незначительное её присутствие.       — Прости, — произнёс он, первым нарушив тишину, забирая платок из рук Алистера и самостоятельно промакивая его рану.       Называя её незначительной царапиной, Алистер, конечно, слукавил. Крови было не слишком много, но вместе с тем и немало. Она продолжала окрашивать ткань и теперь, спустя несколько минут, прошедших с момента первого появления. Алистер наблюдал за чужими действиями, слегка нахмурившись, но руку не отталкивал. Это явление было само по себе удивительным. Роберт, кажется, впервые видел ладонь Алистера без перчатки. И впервые же позволил себе взять его за руку. Не мимолётно, а основательно.       Ощущения, в целом, не изменились. Сердце не билось бешено, не сбивалось дыхание, но было нечто непривычное. Что-то такое... По-особенному тёплое.       Зачатки доверия, появившиеся между ними?       Вполне возможно.       — О чём ты сожалеешь теперь, Уилзи? — спросил немного насмешливо.       Роберт оторвался от своего занятия. Внимательно посмотрел на Алистера и, заметив смешинки в его глазах, тоже позволил себе улыбнуться.       — Я часто произношу эту фразу? — спросил, и без того зная ответ.       — Пожалуй, слишком часто, — заметил Алистер. — Но, стоит признать, чаще всего она звучит своевременно, хотя и заставляет меня недоумевать.       — Почему?       — Ты сожалеешь чаще всего о том, о чём любой другой юноша нашего возраста и не подумал бы сожалеть. Потому-то сейчас я пытаюсь понять, что заставило тебя вернуться к данному высказыванию. И чью вину ты вновь возлагаешь на себя. Я не могу припомнить ни одного промаха, за которые тебе стоило бы просить прощения или...       — Сожалею о том, что допустил тот разговор с Розалин. И о том...       — Моей вины здесь больше, чем твоей. Не стоило принимать приглашение и не стоило попадать в сети самообмана. Наивно было думать, что я стану желанным гостем в доме твоей будущей супруги, учитывая обстоятельства, предшествующие весеннему балу. Стоило догадаться, что всё придёт к этому и отказаться от предложения, наполненного притворным гостеприимством.       — Ты злишься?       — Только на себя, Уилзи, — произнёс Алистер и повторил: — Только на себя.       — Уверен, здесь не обошлось без постороннего вмешательства, — Роберт в очередной раз промокнул кровь и отнял платок от кожи. — Розалин не стала откровенничать со мной. Единственное, чего мне удалось добиться в разговоре с ней — это случайной оговорки, упоминания о слухах и однокашниках, что видят и понимают мои чувства лучше, чем это делаю я сам. Их откровения практически открыли мне глаза. Множество чудных открытий, о которых я сам никогда бы не догадался. Если верить им, то я, по меньшей мере, влюблён в старосту теневого дортуара. И это самое невинное, что говорят о нас. Среди некоторых студентов бытует мнение, что мы — любовники. Меня, признаться, раздражают подобные заявления.       — О, так вы не любите меня? — хмыкнул Алистер с театральным пафосом, присущим данному моменту, и явно рассчитывая на то, что Роберт ему подыграет.       Однако игра приняла иной — весьма неожиданный — оборот.       — Люблю, — произнёс Роберт.       Ухмылка, игравшая на губах старосты, померкла, стекая с лица, сменяясь серьёзным пристальным взглядом.       — Даже так?       — Люблю, — уверенно повторил Роберт. — Нет-нет, не подумай ничего дурного. Я люблю тебя не как мужчину. Я знаю, что подобные чувства случаются, хоть и не предаются широкой огласке. Не отрицаю их существования, но не примеряю к себе. Я люблю тебя... иначе. Как друга. Как брата. Как человека, который меняет моё мировоззрение и, хочется верить, помогает мне стать лучше. Это поразительное чувство, которое сумеет понять далеко не каждый. Я и сам себя не всегда понимаю, но если бы меня поставили перед выбором, предложив общение с десятком прекраснейших людей, а на другую чашу весов поставил дружбу с тобой, я, не задумываясь, выбрал бы второе, а не первое.       — И многое бы потерял.       — Быть может, — не стал спорить Роберт. — А, может быть, и нет. Никто не способен дать точный прогноз о дальнейшем развитии событий. Всё относительно. Прекраснейшие люди могут быть таковыми в глазах тех, кто их выберет, а для меня — скучными и ограниченными.       — Знаешь, Уилзи, иногда я ловлю себя на мысли, что пожалуй, ты самый забавный и удивительный человек из всех, кого мне доводилось встречать в жизни. Не только в Лондоне, но и до переезда, там, в Норидже, — сказал Алистер. — Я повидал немало людей на своём пути, но поразить меня своими поступками способны немногие. Ты из их числа.       — Глупый? — уточнил Роберт.       — Нет. Именно забавный, — ответил Алистер, делая акцент на этом слове. — И удивительный. Ты совершаешь поступки, которых от тебя совсем не ожидают. И говоришь совсем не те слова, которых ждут. Одних они оскорбляют до глубины души, других — вдохновляют. И стоит признать... Чем больше времени проходит, тем сильнее я начинаю верить в то, во что не верил прежде.       — Что земля стоит на трёх китах? — улыбнулся Роберт.       — Нет. В то... Помнишь, ты как-то взял с меня обещание?       — Да, разумеется.       — Наверное, сейчас самое подходящее время для того, чтобы поделиться своими мыслями и рассказать историю о собственной сентиментальности, которую непросто разглядеть вооружённым глазом. Я не слишком суеверен и не верю в знаки судьбы, но... Был в моей жизни один случай, который их действенность не опровергает, а подтверждает. Скорее всего, это банальное совпадение, но легенды всегда красивее, поэтому хочется верить в них. А одна из древних легенд гласит, что если шепнуть своё желание бабочке, севшей на твою ладонь, она обязательно донесёт его до небес, и вскоре оно исполнится. Я не искал бабочку, не бегал за ней по полю с сачком, не пытался поймать. Она сама прилетела и добровольно села на руку. Это было наивно, но тогда я подумал, что... В общем...       Алистер слегка замялся и замолчал.       — Да? — выдохнул Роберт, которого само упоминание бабочки встряхнуло.       Первый раз, когда ему довелось увидеть Алистера.       Вопрос, мучивший его столько дней.       Бабочка на ладони, что мелькала во снах, чьи крылья трепетали, осыпалась с них золотистая пыльца, и наступал момент пробуждения.       — Возможно, мне стоило использовать своё желание на благородные цели, пожелав чего-то не только для себя, но в тот момент ничего лучше на ум не пришло. Я попросил о том, чего мне так не хватало, и в чём я отчаянно нуждался. Мне хотелось, чтобы у меня появился хотя бы один друг, — признался Алистер. — Чтобы не сойти с ума от одиночества. Чтобы разговаривать с кем-то. Чтобы... Просто не чувствовать себя настолько потерянным. Это всё, чего я хотел в тот момент.       Он замолчал и отвернулся, прожигая взглядом недописанное имя, нашедшее своё место на коре старого дуба, коих на территории Харрингтона было не так уж мало.       — Ты находишь это нелепым, Уилзи? — спросил тихо.       — Нет, Стэнли. Совсем нет, — ответил Роберт. — Сентиментальным, как ты говорил прежде, но не нелепым. Скорее, таковым ты найдёшь мой поступок.       — А?..       Задать вопрос Алистер не успел.       Нож оказался в руках Роберта.       Достаточно было одного резкого движения, чтобы лезвие прорезало кожу, и частично окрасилось в бордовый цвет. На месте царапины выступило несколько тёмных капель, и пострадавший палец прижался к недавней ране Алистера.       — Что ты делаешь? — удивился Алистер.       Роберт перехватил его ладонь сильнее и сказал уверенно, не сомневаясь в правдивости того, что произносил:       — Братья. Теперь и по крови. Отныне и навсегда. Алистер Стэнли, принимаете ли вы это родство?       Алистер сжал ладонь Роберта в ответ, и, хотя слова не требовались — все его переживания были написано на лице, — ответил:       — Принимаю, Уилзи, — выдохнул решительно и повторил, смакуя, непривычное для него слово. — Братья. Братья. Навеки.