Дорогой друг. История Алистера Стэнли

      По спине медленно стекала капля пота; от напряжения на виске подрагивала жилка. Он с трудом сглатывал, делая шаг назад, и сильнее сжимал ладонь, чувствуя прикосновение нагретого металла к коже. Длительная тренировка его порядком измотала, но он не жаловался и не просил о помиловании, продолжая надеяться на маловероятную, но невообразимо желанную победу. Отвлекаться он себе запрещал, стараясь ни в чём не уступать противнику и, по мере возможности, просчитывать его действия на шаг вперёд. Предугадывать и пресекать. Однако в чужом рукаве нашлось немало козырей, и пока в ход пошла часть их, далеко не все. Удивляться было чему, удивлять, увы, нечем. Секунда промедления могла стоить если не чести, то жизни — точно, и этого нельзя было допустить.       Тишину, царившую в практически пустующем зале, нарушал звон стали и шумные выдохи. Втянуть воздух сквозь стиснутые зубы, собраться с силами и нанести ответный удар, желательно нападая, а не отбивая чужую атаку. Хотя бы раз за вечер. Хотя бы один раз. О большем он, признаться, уже не мечтал.       Многократное повторение материала позволило понять, что победа ему не светит при любом раскладе. Как бы удачно — для него — не складывалось начало поединка, финал остаётся неизменным, звучат привычные слова, и он снова признаёт себя побеждённым, склоняя голову перед противником. Его оппонент, разумеется, мог пойти на уступки, о чём неоднократно говорил перед началом сражения, сначала намёками, затем — открытым текстом, стараясь подбирать слова, чтобы предложение звучало деликатно, а не оскорбительно.       Он отвергал предложения.       Победа была делом принципа.       И не просто победа, а доставшаяся честными методами, за счёт мастерства, а не уступок.       На первых порах он раздражался, осознавая, что вновь оказался в числе проигравших. Спустя несколько таких, наполовину шуточных дуэлей, начал относиться к происходящему иначе, увидел цель и ныне медленно двигался к ней, не сворачивая с выбранного пути, воспринимая каждый новый вызов не в качестве чужих попыток самоутвердиться и покрасоваться в лучах славы, а в качестве очередной тренировки для собственной выносливости. С достойным противником и сражаться было приятно. И проигрывать ему — не обидно. Напротив, каждая его победа и собственное поражение давали стимул стать лучше и однажды, что называется, превзойти учителя.       Когда ему впервые поступило приглашение, он удивился. Перебрал мысленно несколько вариантов. Предположил, что его могут обмануть или заманить в ловушку, в красках обрисовал исход каждой идеи и пришёл к выводу, что все они не слишком оптимистичны. Подумал ещё немного, рассмотрел цветок, изображённый на листе вместо подписи. Нахмурился. Отложил в сторону. Вновь перечитал.       Он сомневался, и сомнения, как это часто бывает, провоцировали пробуждение страха перед неизвестностью.       — Что это означает? — спросил при первом же удобном случае, перехватив Алистера в столовой перед ужином. — Этот загадочный цветок...       — Он не загадочный. Это всего лишь чёрная орхидея, — последовал незамедлительный ответ.       — Не загадочный, — усмехнулся Роберт. — Просто несуществующий. Тем удивительнее твой выбор. Почему именно он? Насколько мне известно, на гербе рода Стэнли нет никаких цветов.       — Сложно объяснить, но попытаюсь. Я не считаю себя Стэнли в полной мере. Я отзываюсь, когда люди обращаются ко мне и называют эту фамилию, но менее чужеродной и непривычной она для меня не стала. При этом я искренне считаю, что чёрная орхидея к роду Стэнли ближе, чем я. Она как будто бы синоним, и я его использую. Поскольку на него имею больше права, чем на признание принадлежности к этой семье и к этой фамилии.       — Я ничего не понял, — честно признался Роберт, которого попытки обрисовать связь между цветком и прославленной фамилией запутали сильнее прежнего.       — Можешь считать это моей личной причудой, — сказал Алистер, вздохнув и отмечая тщетность недавних попыток донести до сведения собеседника свои соображения о цветах и людях, ассоциирующих себя с ними. — Я хочу, чтобы каждое из моих писем было подписано таким образом. Не ради конспирации, скорее... Недостижимая мечта, о которой я не хочу распространяться. Ты волен подписывать свои послания, как угодно тебе. Я подписываю свои письма так, как нравится мне. Всё просто, Уилзи, никаких тайн. Могу вовсе перестать их писать, если они кажутся тебе подозрительными.       Роберт прикусил язык, понимая, что своими домыслами и бесконечными поисками двойного дна в простейших ситуациях напрасно нагнетает обстановку. Алистер не замышляет ничего ужасного, его помыслы чисты, а цели, которые он преследует, ясны и понятны.       С момента появления Роберта характер старосты Теней не претерпел глобальных изменений. Он всё такой же правильный, каким был прежде. В нём нет бунтарства и желания нарушать правила.       Пример послушания.       Он не предлагает сбегать под покровом ночи с территории колледжа, не подсовывает спиртные напитки, спаивая обитателя своего дортуара, не водит его в публичные дома... Не делает ничего такого, что вызвало бы широкое общественное обсуждение. Алистер лишь иногда пишет письма, на которые он, Роберт, с радостью отвечает. И если у них есть какая-то общая тайна, то она совсем не страшная. Получи она широкую огласку, многие бы удивились, узнав, что подобное вообще можно скрывать. Зачем, спросили бы они? И Роберт, наверное, не сумел бы ответить на поставленный вопрос.       Алистер мог.       Он неоднократно пояснял Роберту, почему поступает так, а не иначе.       — Тебе не стоит портить отношения с другими студентами, отдавая предпочтение общению со мной, Уилзи, — произнёс он, сидя на ступеньках в беседке спустя две недели после прошлой встречи при схожих обстоятельствах, и обрывая лепестки с замёрзшей розы, окончательно потерявшей свои цвет и красоту. — Я не приму такую жертву.       — Но, что, если это совсем не она? И что, если...       — Не стоит, — увереннее прежнего повторил Алистер, и глаза его потемнели, словно небо, ещё спокойное, но предвещающее бурю. — Таинственность, о которой ты говоришь, может оказаться ложной, и ореол её быстро исчезнет. А когда он испарится, тебя может постичь разочарование, и ты пожалеешь о принятом некогда решении. Я не хочу разочаровывать в очередной раз.       — В очередной? — эхом повторил Роберт.       — Мистер Стэнли, — усмехнулся Алистер, загибая пальцы. — Миссис Стэнли. Этого вполне достаточно, чтобы я чувствовал себя неловко. Разумеется, они не возлагали на меня больших надежд, а я не ждал, что Уолберри-холл и его обитатели примут меня с распростёртыми объятиями. Но и обузой я быть не хотел. Как это часто бывает, оправдались худшие прогнозы, а я получил то, чего не желал. Потому предпочту держаться на расстоянии и не слишком злоупотреблять общением, постоянно напоминая о своём существовании. Кроме того, я не слишком понимаю, что ты подразумеваешь под той таинственностью, о которой говоришь? Мою отстранённость? Нежелание поддерживать приятельские отношения с другими студентами? В этом нет ничего мистического, загадочного и интересного. Впервые слышу, чтобы это привлекало. Обычно — отталкивает.       — Позволь мне составить мнение по личному впечатлению.       — Разве ты этого ещё не сделал? — изумлённо поинтересовался Алистер, чуть приподнимая бровь и заставляя Роберта помрачнеть от воспоминаний о прошлых заявлениях.       — У тебя невыносимый характер.       — А вот и первое разочарование! Стоит ли продолжать двигаться к намеченной цели, если уже сейчас ты понимаешь, что качества, которыми ты восхищаешься, не имеют ничего общего со мной настоящим. Они придуманы тобой, и тобою же воспеты.       — Стэнли!       — Ладно, уговорил, Уилзи. Не будем ворошить прошлое и рассуждать о делах давно минувших дней. Поговорим о настоящем. Тебе интересна моя жизнь. Так?       — Да.       — У меня есть встречное предложение. Если ты согласен, ударим по рукам.       — Что за предложение?       — Фехтование. Пару раз в неделю, не больше. Мне не с кем соревноваться и не на ком оттачивать мастерство. Можешь использовать это время для общения со мной, создадим видимость братских уз, если угодно. Хотя, скажу по секрету, я всё ещё не понимаю причину перемен в твоих настроениях. Разве тебе недостаточно общества Фелшоу и других, более подходящих тебе собеседников? Джонатан весьма обходителен и внимателен с теми, кого считает важными и нужными людьми. Раз он общается с тобой, значит, видит некую выгоду в дальнейшем. Гордись, ты прошёл его проверку и оказался достойным юношей, имеющим все шансы войти в их общество, — сказал Алистер, соединяя ладони так, чтобы кончики пальцев обеих рук соприкасались между собой.       — Не спорю, но, тем не менее...       — Повод задуматься? Тебе необходимо время для размышления?       — Нет. У меня есть ответ.       — Что скажешь, Уилзи? Примешь мои условия? Или откажешься, выбрав общество юношей благородного происхождения?       — У меня нет причин отказываться, — произнёс Роберт, протягивая ладонь для рукопожатия.       — Значит?..       — По рукам.       Ответное прикосновение было сильным и уверенным.       — Когда же состоится первое занятие?       Алистер ухмыльнулся.       — Сообщу позже.       Обещание сдержал. Все условия были оглашены в том самом письме, породившем вопросы. Со временем, когда сомнения рассеялись, это стало хорошей традицией — обмениваться посланиями, оставляя их за пределами дортуара, в дупле старого дуба, расположенного на пути к беседке. Игра в заговорщиков, которые что-то замышляют и старательно держат свои планы в секрете.       Очарование тайны.       Многим студентам Харрингтона это ребячество могло показаться нелепым, но Роберту нравилось. Он всерьёз увлёкся происходящими событиями, с удовольствием поддерживал инициативу, продолжая игру, и не собирался пресекать её в дальнейшем.       До столкновения с Алистером, выступавшим ныне в роли его соперника, Роберт всерьёз гордился своими навыками и успехами в фехтовании. Первые секунды сражения дали понять, насколько он был самонадеян. И напрасно. Прежде ему доводилось лишь наблюдать, и он всерьёз думал, что способен одолеть Алистера на счёт один-два. Находясь в окружении представителей теневого дортуара, он позволял себе отпускать колкие замечания в адрес обоих противников, насмехаясь над тем, как быстро сдаётся противник Алистера. Вот он бы, Роберт, никогда так не сделал. Дай ему волю, и всё пройдёт иначе. Стэнли не успеет и глазом моргнуть, а уже окажется в плачевном положении и будет вынужден признать поражение. Как бы ни так! Алистер виртуозно владел оружием, несмотря на то, что держал его в руках в течение всего-то полутора лет, а не как Роберт, занимавшийся с раннего детства. Иначе, как талантом, это явление объяснить не получалось. Либо вновь списать всё на таинственность и загадки, которые хотелось разгадать.       Возможно, сильнее, чем прежде.       Сегодняшнее спонтанное сражение отличалось повышенным уровнем агрессии, и Роберт, привыкший к иной манере ведения боя, немало изумился. Растерянность сыграла с ним злую шутку, Алистер был близок к победе, спустя жалкие несколько минут. Его лицо было лишено привычного равнодушия, в глазах прочитывалась ярость, а губы были плотно сжаты в тонкую нить. Алистер молчал, не тратя время на напрасные, никому не нужные объяснения. Он выливал недовольства в сражение, вкладывал ярость в каждый удар. Ожесточённый и решительный, как никогда прежде, он не давал ни секунды передышки, атакуя и разя противника, словно победа в этом противостоянии была вопросом жизни и смерти, никак не меньше.       От ответных ударов он с лёгкостью уходил, перемещаясь по полу с невероятной грацией. Алая лента на его волосах, которую он всегда повязывал, появляясь в зале с двумя шпагами в руках, сегодня тоже производила иное, отличное от прочих дней и ситуаций впечатление. Роберт видел в этом цвете вызов, пламя, кровь. Набор ассоциаций, не дававший покоя.       Раз, два, три.       И снова тот же счёт.       Раз, два, три.       Выпад, шаг назад, уклониться в сторону, избегая встречи с тонким клинком. Постараться предугадать ход боя и переломить его, обратив ситуацию на пользу себе, оставив противника с носом.       Ввести Алистера в заблуждение, применяя обманные манёвры, было не так-то просто. Сталь скрежетала всё громче, дыхание сбивалось всё чаще, пот лил градом, Роберт кусал губы от напряжения и осознания, что конец близок, а итог предрешён. Навязчивые мысли о неминуемом поражении поселились в мыслях и отказались уходить. Весьма кстати, ведь они оказались правдивыми.       — Сложите оружие, сударь, — произнёс Алистер. — Вы проиграли это сражение.       Роберт сглотнул, ощутив холодное прикосновение металла к открытому, беззащитному горлу, прикрыл глаза и, шумно выдохнув, бросил свою шпагу к ногам победителя.       Нельзя сказать, что Алистер безумно гордился своими успехами в области фехтования, но обычно, победив, он не скрывал истинных эмоций и торжествующе улыбался. Сегодня уголки губ не дрогнули даже в подобии улыбки. Алистер провёл рукой по лбу, стирая пот, и опустился прямо на пол. Только теперь стало понятно, что для него сражение было не менее изматывающим. Он выглядел уставшим и отчего-то порядком расстроенным.       Роберт хотел спросить, что тому виной, но боялся показаться излишне навязчивым. Возможно, Алистер уже считал его таковым. Ещё одна попытка узнать больше о старосте теневого дортуара могла быть расценена неверно и породить отторжение, стремление прекратить общение ради сохранения личного пространства.       Алистер искренне недоумевал, какую таинственность и загадочность в нём сумел разглядеть Роберт.       А Роберт, напротив, не понимал, как можно считать себя скучным и примитивным человеком, будучи таким, как Алистер.       Некая замкнутость и молчаливость, присущие старосте, нисколько не отталкивали. Они просто делали его непохожим на других студентов, с которыми Роберту доводилось пересекаться, и тем привлекали сильнее обычного.       Да, несомненно, Роберту удалось достичь поставленной цели, проводя определённое количество времени рядом с примером для подражания, но он не чувствовал, что стал ближе к Алистеру, не сумел окончательно переломить ситуацию. Между ними по-прежнему находилось множество препятствий, не позволяющих им обоим называть себя друзьями. Алистер разговаривал с ним, поддерживал предложенные темы, вступал в споры, не боясь, а, напротив, с удовольствием и жаром стараясь аргументировать своё мнение по тому или иному вопросу. Но было заметно, что эти разговоры — дань вежливости, умноженная на некий азарт и желание доказать, что он, Алистер, не хуже разбирается в политике, искусстве и естественных науках. Настороженность не исчезла, она довлеет над ними. Однако когда Роберт пытался представить иное положение вещей, его фантазия отказывалась работать в полную силу. Нарисовать картину, в которой Алистер вёл бы себя, подобно Джонатану Фелшоу, всячески демонстрируя воодушевление и перебивая собеседника каждую секунду, воображение было не в состоянии. Ледяной сдержанности, являющейся одной из отличительных черт истинного аристократизма, Алистеру досталось больше, чем кому-либо.       Он всегда просчитывал последствия своих поступков, не бросаясь в омут с головой. Думал, что сделать. Думал, что сказать. Тщательно взвешивал и напоминал не столько пугливого, сколько деликатного лиса, который наблюдает за людьми со стороны, но предпочитает держаться на расстоянии, наученный горьким опытом прошлого.       Джонатан был лисом наглым, что бросается под ноги и требует к себе внимания.       Алистер мало говорил о себе и своём прошлом, связанным с пребыванием в Норидже. Отвечал, когда Роберт задавал вопросы, но никогда не начинал разговоры о той жизни сам, предаваясь воспоминаниям. Ответы его нельзя было назвать красноречивыми. Короткие и немного отрывистые — отдельные мазки на холсте, нанесённые в разных местах, из которых рано или поздно сложится портрет.       Если бы кто-то из числа студентов Харрингтона с искренним пылом заявил, что знает Алистера Стэнли, Роберт над этим шутником немедленно посмеялся бы. Никто из них не знал Алистера. Вероятно, никому из них не суждено было этого сделать. Не в ближайшее время — однозначно.       Роберт не знал тоже, но природная внимательность и наблюдательность дали о себе знать. Сегодня он заметил перемены в настроении Алистера, и любопытство, терзавшее его, напоминало настойчивую — если не сказать, предельно назойливую — щекотку, которая не может пройти незамеченной.       Какая-нибудь реакция обязательно последует.       Борьба между любопытством и желанием узнать истинную причину переживаний, была не длительной, но напряжённой и кровопролитной. Чаша весов склонялась попеременно то в одну, то в другую сторону. Равновесия достичь было не суждено.       Роберт кашлянул, привлекая внимание. Алистер повернул голову, глядя на недавнего противника.       — Уилзи?       Звучание его голоса заставило Роберта вздрогнуть. Теперь, после того, как первым заговорил Алистер, промолчать было нереально.       — Мне кажется, или в Харрингтоне произошло нечто, взволновавшее тебя? — спросил Роберт, подходя ближе и присаживаясь рядом с Алистером.       Стэнли провёл ладонью по лицу, захватывая несколько прядей, выбившихся из хвоста и отбрасывая их назад. Отвечать не торопился, лишь вдыхал и медленно выдыхал, стараясь восстановить дыхание после ожесточённого сражения.       — Неужели это настолько заметно? — Алистер задал встречный вопрос, не потрудившись ответить собеседнику.       Роберт не стал отнекиваться, лишь кивнул, подтверждая правдивость недавнего предположения.       — Ты будешь смеяться, Уилзи, — хмыкнул Алистер, положив шпагу себе на колени и любовно оглаживая оружие. — Ты совершенно точно будешь смеяться, потому не уверен, что хочу делиться с кем-то своими переживаниями, но подозреваю, втайне это происшествие не останется. Стоит дождаться вечера и пересечься с сумеречным дортуаром в столовой, как тебя тут же посвятят в происходящее и предложат посмеяться вместе. Рано или поздно ты всё равно узнаешь.       Палец медленно заскользил вдоль клинка, по его гладкой поверхности, всё время балансируя на грани — одно неловкое движение, и пальцы окрасятся алыми каплями. Всего одна оплошность, которую нельзя допустить ни в коем случае.       Алистер сосредоточенно наблюдал за своими действиями, стараясь не смотреть на Роберта.       — Почему я должен это делать?       — Смеяться?       — Да. Само собой.       — Потому что твоё предсказание оказалось точным, — неохотно признался Алистер. — Настолько точным, что я, услышав вердикт, сам рассмеялся сначала вместо того, чтобы опечалиться. Мой поступок посчитали оскорбительным, меня выставили прочь из зала, по обыкновению наказав подумать о поведении. Чего я не сделал. И не думаю, что сделаю в дальнейшем.       — Какое предсказание? — нахмурился Роберт.       — Гласившее, что мне откажут в роли, аргументировав решение словами о наличии норфолкского акцента. Недостаточно чистый английский, недостаточно классический, недостаточно правильное произношение. Речь актёра должна быть безупречной, а я такой, увы, похвастать не могу.       — Ты опечален этим решением?       — Нет. Вовсе нет.       — Тогда?       — Я зол, как никогда прежде. А вместе с тем мне весело. И зол я, в первую очередь, именно на тебя Уилзи. Потом уже на них.       — Но почему?       — Стоит ли так удивляться? — засмеялся Алистер, поднимаясь на ноги, вновь крепко перехватывая шпагу и наставляя её на Роберта. — Я раздосадован, потому что ты оказался прав. Признаюсь честно, я пришёл туда не столько ради получения роли. Скорее, меня привело желание доказать тебе: предположение об отказе было ошибочным, и я смогу убедить руководство Харрингтона, что достоин играть в спектакле. Мне отказали твоими словами, и теперь тебе придётся за это ответить, Уилзи.       — А...       — Берите ваше оружие и деритесь, сударь, — подчёркнуто вежливо и официально произнёс Алистер. — Но учтите, что я намерен снова победить.       — Быть может, вам это удастся, — тут же ответил Роберт, подхватывая чужую игру и поддерживая её. — Но учтите и вы, что я не намерен так просто сдаваться, и победу вам придётся вырывать из моих рук.       — Тем интереснее будет сражаться.       — Вызов брошен?       — Да, милорд.       — В таком случае, не откажу вам в удовольствии скрестить клинки. Вызов принят.       Дорога казалась ему бесконечной.       Мерный цокот копыт усыплял, а голос, звучавший поблизости, производил обратный эффект, не позволяя окончательно провалиться в сон, потеряв связь с реальностью. Единственная связь с нею, тонкая нить, которую хочется перерезать, но, увы и ах, нельзя. Несколько раз Роберт ловил себя на мысли, что стоит попросить человека, находящегося рядом, немного помолчать, но в итоге, разыграв всё по ролям, понимал, что этот вариант способен привести к нежеланным последствиям. Получив иную интерпретацию, они будут восприняты, как оскорбление. Не смертельно, конечно. Но неприятно.       Роберту хотелось быть деликатным всегда и во всём — кроме отдельных случаев. Он понимал, что подобная политика улитки, неспособной на решительные действия, довольно глупа, но ничего не мог с собой поделать. Предпочитал молчать и плыть по течению, не обостряя отношения с окружающими, тем более, если они были такими, как Джонатан.       Второй вариант, созданный воображением, гласил, что просьба может быть проигнорирована, и рассказ получит продолжение, несмотря ни на что. Более того, Джонатан приложит ещё больше усилий для привлечения внимания со стороны преданных, как ему кажется, поклонников таланта, повысит голос, начнёт активнее жестикулировать, и вот тогда-то с мыслями об отдыхе придётся попрощаться.       В настоящее время довольно правдоподобно получалось изображать заинтересованность, кивая периодически и продолжая пребывать в собственном мирке, отделённом от мира в целом.       Когда воцарилась желанная тишина, Роберт не сдержал тяжкого вздоха. Он не верил своему счастью. Потёр переносицу, поднимая взгляд на собеседника. Джонатан смотрел на него заинтересованно, ожидая ответа. Роберту нечего было сказать по той простой причине, что он ничего не услышал. Только отдельные слова. Остальная часть вдохновенной речи потерялась где-то между полудрёмой и собственными размышлениями Роберта.       — Что, прости? — спросил Роберт, не придумав ничего оригинальнее.       Джонатан прищурился, внимательно разглядывая приятеля, после чего воздел глаза к небу. Понимая без дополнительных объяснений, почему ответом на его вопрос стало молчание, умноженное на недоумённый и немного затуманенный взор.       — Уилзи, ты неподражаем! — произнёс Джонатан, хлопнув в ладоши. — Не знаю никого, кроме тебя, кто умел бы столь виртуозно изображать интерес к рассказчику и его истории, при этом продолжая спать с открытыми глазами. Жаль, что я не обладаю этим навыком, иначе бы моя жизнь в колледже во время скучных лекций становилась в разы проще.       — Прошу прощения, — коротко ответил Роберт, не придумав ни единого красочного извинения, а, по правде сказать, не особо и пытаясь. — Просто события сегодняшнего дня меня несколько вымотали.       — Такая мелочь? — изумился Джонатан.       — Мелочь? Да это было изнурительнее, нежели три партии в крикет, сыгранные подряд, без перерыва!       — Впервые слышу, чтобы столь безобидное занятие порождало подобный эффект.       — Скажу по секрету, есть занятие ещё более раздражающее.       — Например?       — Хуже снятия мерок может быть только примерка и подгонка, если портной неправильно ошибся в расчетах, и вещь села не идеально, — признался Роберт. — Меня всегда напрягала необходимость посещать портного, равно как и необходимость постоянно следить за модными тенденциями и следовать им. Мой прошлогодний фрак ничем не хуже того, что сошьют в этом, а потому...       — Не сомневаюсь, что ты мог бы прибыть туда и в прошлогоднем наряде, — заметил Джонатан. — Но это породило бы массу слухов, сделав твой костюм одной из самых обсуждаемых тем вечера. Зная твою нелюбовь к привлечению большого количества внимания, сомневаюсь, что это тебе польстило бы.       — Не польстило, — согласился Роберт. — Я говорил о несколько иных вещах. Не о костюмах и не о людях. Скорее о том, насколько меня нервируют хлопоты, связанные с балом и одеждой. Выбирать ткани, просматривая один за другим образцы, подбирать подходящие шляпы и обувь... Нет, увольте. Это вызывает только головную боль.       — Истинный аристократ остаётся таковым во всём, и ему предписано одеваться опрятно, соответственно статусу и общественному положению.       — Знаю. Не спорю. И не отрицаю. Дело не том, что мне претят правила поведения в обществе, не в том, что меня обременяет необходимость соблюдать этикет... Нет, это иное, и я с трудом представляю, как преподнести свою позицию так, чтобы она была понятна и не вызывала нареканий. Кажется, это, в принципе, невозможно. Наши точки зрения в этом вопросе настолько разнятся, что мы не способны понять друг друга и говорим о разных вещах, — заключил Роберт.       Джонатан согласно кивнул, признавая закономерность и рациональность чужих суждений. Они действительно трактовали происходящее на свой лад, и потому разговор не имел смысла. Роберт пытался объяснить, почему после поездки к портному чувствует себя уставшим и разбитым. Джонатан искренне недоумевал, потому что его кипучая жизненная энергия и ныне продолжала бить ключом, не иссякая, а только усиливаясь. У портного Джонатан вёл себя столь же воодушевлённо, постоянно обращаясь к Роберту с вопросами и, кажется, совершенно не замечая его кислого вида.       Приближалось грандиозное событие — ежегодный традиционный весенний бал, проводимый в стенах Харрингтона. Бал, к которому и юноши, и девушки готовились заранее, ожидая и предвкушая наступление знаменательного момента. Светское мероприятие, на котором собирались представители и представительницы многих знатных семей. В этот день ворота Харрингтона были открыты для юных леди, приезжавших в обитель столь же юных джентльменов, приходившихся им братьями, знакомыми или возлюбленными. Для одних — способ повидаться после долгой разлуки, для других — возможность подыскать себе выгодную партию, чтобы в дальнейшем, при наиболее благоприятном стечении обстоятельств, заключить брачный союз с не самым отвратительным, а, возможно, действительно приятным юношей.       Роберт от мук, связанных с выбором, не страдал, а потому с долей снисхождения посматривал на других юношей, желавших произвести впечатление на тех или иных наследниц благородных семей, добиться расположения и внимания. Джонатан над ними и вовсе посмеивался. Сам он глобальных планов на будущее не строил и о браке не задумывался.       Слушая его откровения, Роберт неизменно приходил к выводу, что Джонатан, покинув стены мальчишеского колледжа, не ринется на поиски единственной любви и не поспешит заключать брак с первой встречной. Он, вероятно, станет одним из тех светских повес, что с лёгкостью кружат головы юным леди, компрометируют их одним лишь фактом своего присутствия поблизости, а после — удаляются. Их удел — ложные надежды и красивые слова, лесть, используемая в качестве оружия, их приоритет — развлечение и наслаждение, а не что-либо иное.       Впрочем, Роберт не осуждал.       С некоторых пор его мировоззрение претерпело некоторые изменения, он не пытался оценивать людей и судить их. Судить может лишь тот, кто сам безгрешен. Роберт себя таковым не считал. Да и не был он таким.       — На весеннем балу все наконец-то увидят твою невесту, — с торжеством произнёс Джонатан. — Она ведь посетит Харрингтон?       — Должна, — коротко отозвался Роберт. — Почему тебя это интересует?       — Ничего необычного. Расслабься, Уилзи, и не будь таким подозрительным. Я всё-таки джентльмен, и не строю коварных планов. Можешь быть уверен, я не имею видов на мисс Майлз, лишь жажду удовлетворить любопытство, получив подтверждение всему тому, что довелось слышать прежде.       — Любопытство? Какого рода?       — О, счастливейший из людей! — театрально произнёс Джонатан.       — Что ты имеешь в виду?       — У тебя есть счастье, о котором ты даже не подозреваешь. Это ли не ирония? Это ли не странность?       — Фелшоу, прекрати говорить загадками! — немного рассерженно выдал Роберт, окончательно избавившись от сонного морока и раздражаясь всё сильнее от каждого слова, произнесённого в завуалированной форме.       — Общество наполнено слухами, и о тебе там тоже говорят. Ты можешь не принимать участия в обсуждениях и игнорировать сам факт их наличия, но не можешь запретить другим людям обсуждать твою жизнь, — пояснил Джонатан. — О тебе и твоей невесте упоминание в разговорах встречается не так уж редко. О красоте мисс Майлз тоже ходит немало слухов. Говорят, она одна из прелестнейших девушек, чья холодная красота завораживает, производит впечатление и надолго притягивает внимание. Кроме того, отмечают незаурядное чувство юмора, прекрасное образование и острый ум этой девушки. Ты ведь согласен с этими утверждениями?       — Да, несомненно, — осторожно ответил Роберт.       От чужих слов он несколько растерялся. Не потому, что считал их глупыми. Не потому, что мог поспорить с утверждением Джонатана. Разумеется, положение обязывало его питать к Розалин тёплые чувства. Он, несомненно, питал и никогда не скрывал этого. Его верность ей, нежелание посещать публичные дома, проводя время в компании куртизанок, трогательные письма, наполненные нежными признаниями, служили своего рода доказательствами силы чувств. Джонатан знал об этом. Более того, он неоднократно насмехался над приятелем и его принципами, считая Роберта чрезмерно возвышенным и несколько наивным юношей, который — по словам самого Джонатана — готов годами грызть яблоки, отказываясь от других, возможно, куда более изысканных ягод и фруктов. После таких разговоров Роберт готов был услышать от него, что угодно, но только не восхваление Розалин.       Однако Джонатан умел удивлять.       — Говорят, твоя будущая супруга — настоящее сокровище, — Джонатан продолжал нагнетать обстановку, порождая в душе Роберта множество сомнений и подозрений.       — Розалин действительно прекрасная девушка. И прекрасный человек. Я это отлично понимаю. И я это знаю. Но есть и вещи, которые моему пониманию недоступны.       — Например?       — Почему ты решил заговорить об этом?       Джонатан обезоруживающе улыбнулся, снова переводя всё в шутку. Звонко засмеялся.       — Стоило завести этот разговор хотя бы ради твоей реакции. Твоё нынешнее выражение лица... Видел бы ты себя со стороны! Не подумай ничего дурного. Я лишь хотел сказать, что твой выбор весьма достойный. Надеюсь, ты понимаешь это. И не наделаешь глупостей в дальнейшем.       — О чём ты?       — Ни о чём, — хмыкнул Джонатан.       — Фелшоу!       — О соблазнах весеннего бала, — посерьёзнев, произнёс Джонатан. — Только и всего. Ты говорил, что невесту тебе выбрал отец, и ваш союз будет заключён не по любви, а по предварительному сговору представителей старшего поколения. В этот вечер в Харрингтоне будет немало девушек, способных привлечь твоё внимание, а, значит, ставящих под угрозу сговор, и я всерьёз обеспокоен дальнейшими событиями твоей жизни, если ты понимаешь, о чём я.       Врал он неумело, но старательно. Игру Роберт оценил, вмешательство в свою жизнь — нет.       — С каких пор ты столь рьяно печёшься обо мне и моей будущей супруги?       — С тех самых, как увидел в вашем союзе пример истинной любви, и поверил, что она, на самом деле, существует, а не придумана романтиками. Пусть изначально вам не давали выбора, а поставили перед фактом — это ничего не меняет. Вы любите друг друга, и мне хотелось бы верить, что мой друг продолжит идти по верному пути, не меняя крепкие чувства, проверенные временем, на мимолётные увлечения.       — Я не из тех, кто волочится за каждой юбкой, — твёрдо заявил Роберт.       Джонатан не ответил, и тягучее молчание стало верным спутником, не желающим покидать их общество вплоть до момента возвращения в Харрингтон.       И сам разговор, и дурашливые интонации в голосе Фелшоу-младшего оставили после себя неприятный осадок. Роберт успел пожалеть о том, что дал согласие на совместную вылазку этим утром и не отказался от идеи, сославшись на занятость. С другой стороны, его неведение разбавили какие-никакие познания о чужих разговорах и темах, в них поднимаемых. Это дало пищу для размышлений, озадачило и заставило переосмыслить происходящее, вновь и вновь рассматривая его с иных, неизвестных прежде, ракурсов. Оценивать, переоценивать, находить новые грани. Изумляться происходящему сильнее прежнего, поскольку ничего не прояснялось ни от сказанных слов, ни от собственных попыток разобраться в происходящем. Они не принесли облегчения. Они породили напряжение сильнее прежнего.       Ничто не происходит просто.       Всему и всегда находится объяснение.       Всему и всегда сопутствует что-то.       Что?       Роберт не знал, и его эта отвратительная неосведомлённость терзала.