В такт сердца

      — Флаги! Обедать!       Томное женское контральто раздалось откуда-то со стороны маленькой приютской кухни.       Маленький мальчик: тонкокостный, одетый в безразмерную белую футболку — вскинул закрытую бумажным пакетом голову, невидимо улыбнулся и бросил игрушечный самолет, поднимаясь на ноги.       — Иду! — радостно крикнул он в ответ, шагая на звуки голоса.       Пусть многим в приюте тяжело, малышу Флагу было хорошо тут.       Он попал в приют, когда ему был всего год. Мать положила спелёнутый сверток на самый порог детского дома одним ненастным осенним вечером, и с тех пор никто ее больше никто не видел. Когда-то велись поиски, собирались документы на алименты, но они не принесли своих плодов: вместе с ребенком в свертке был только пластмассовый самолетик и записка, начерканная неровным истерическим почерком, в которой было сказано, что малышу по имени Флаг двенадцать месяцев от роду.       Сейчас ему десять, он здоровый игривый подросток, выращенный заботой чудесной женщины по имени Салли, владелицы и единственной воспитательницы этого крохотного сиротского дома. Салли никогда не претендовала на роль родительницы, просила называть ее «тётушкой» несмотря на достаточно юный возраст, но для всех девяти свои птенцов она была и оставалась любимой матерью. Флаг не чувствовал недостатка в родительской любви и никогда не интересовался историей своего рождения. Он был немного застенчивым и с трудом заводил друзей даже в пределах приюта, дети разумно опасались странного мальчика, не открывающего свое лицо, а тот не решался подойти первым и затеять игру. Приятелей ему заменяли книги, вся крохотная библиотека Салли, прочитанная и перечитанная не по одному разу, сама тётушка, с которой можно было поговорить обо всем на свете, и старенькая приставка Sony, подаренная приюту когда-то давно неизвестными благодетелями.       Однако помимо природной скромности и бумажного пакета, надетого на голову, у Флага была еще одна маленькая странность. Вместо сердца в его груди стучали часы, деревянные часы с ходиками и маленькой резной кукушкой, прилежно отбивающей время. Неизвестно, кто и зачем поместил этот удивительный механизм в тело ребенка, но Флаг не чувствовал от этого никакого дискомфорта. Время от времени он заводил часы с помощью специального ключа, который для сохранности повесил себе на шею. Должно быть, именно из-за этого странного дефекта он и попал к тётушке Салли. И именно из-за него он, единственный из всего приюта, не мог выйти на улицу. Когда восемь малышей вставали в колонну, разбившись на пары, и прилежно ждали разрешения выйти погулять, Флаг оставался в своей комнате, зарывшись носом в очередную потрепанную книжку. Он давно внушил себе, что вовсе не хочет на улицу, что совершенно не интересуется ни лавками со сладостями, ни кряжистыми вербами, на которые так чудесно карабкаться, но нет-нет, а что-то тоскливо щемило в его груди, там, где вместо сердца тикали часы с кукушкой.       Так прошло десять лет, десять лет незамысловатого счастья приютского мальчика, десять лет послушания и чтения книжек. Однажды привычный порядок вещей должен был смениться.       Наступил одиннадцатый день рождения Флага. Приют не мог позволить себе какие-то особенные подарки для своих воспитанников, но Салли старалась порадовать каждого. С самого раннего утра на кухне кипела работа, плод которой гордо красовался на низеньком обеденном столике, залитый глазурью и покрытый разрезанными фруктами. Где-то эта чудесная женщина даже смогла раздобыть одиннадцать свечей, немного оплывших от частого использования, но все-таки самых настоящих, только и ждущих, чтобы их задули.        — Загадай желание, милый, — ласково подсказала Салли, погладив Флага по голове. Пламя свечей, фыркнув, погасло. Воспитанники детского дома привычно захлопали в ладоши, отмечая взросление своего товарища. Пусть они и не были его друзьями, но дни рождения были священными днями, приближавшими каждого к совершеннолетию и необходимости покинуть теплое крыло тётушки. Флагу осталось всего семь дней рождения, кто-то отметит два, кого-то ждет еще десять, но все они объединялись в подсознательном страхе перед большим чужим миром, неласковым к сиротам. Флаг понимал это так же, как и остальные, его день рождения был окутан тем же легким флером безнадежной тоски. Но вместе с тем он мог стать действительно особенным днем, если сказки не врут, и свечи на именинном торте действительно способны исполнять желания.       Тётушка Салли шумно плескала воду в раковине, оттирая тарелки. Флаг, оставивший празднование, робко подошел к ней со спины и коснулся рукава ее платья. Женщина отвлеклась от посуды и улыбнулась ему.       — Тётушка, — наигранно беспечным тоном начал Флаг, — я тут надумал…       — Угум, — промычала Салли, споласкивая ложку.       — В общем, я вполне взрослый…       — Угум.       — И, раз уж сегодня мой день рождения… Я хочу в город.       Тётушка замерла и выронила ложку из рук. Флаг немного испугался, но не отступился, продолжая с каким-то внутренним упрямством держать ее за рукав.       — Флаг, ты же знаешь, что нельзя, — как-то излишне громко отрезала она.       — Но в чём дело?! — неожиданно для себя разозлился тот. — Уже одиннадцать лет я не выхожу за пределы приюта! Не говорю, что мне тут не нравится, но это ужасно раздражает, — он скрестил руки на груди и демонстративно отвернулся, обидевшись.       Это был опасный ход, очень опасный. Он не хотел ссориться со своей почти-матерью, но бессонная ночь, проведенная в лихорадочном сочинении этого диалога, давала о себе знать. Флаг мечтал, мечтал искренне, он загадал это желание свечам, он был готов пообещать все, что угодно, даже месяц мыть все полы, только пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!       Салли вздохнула и опустилась рядом с ним на корточки. Она несколько секунд смотрела в отчаянно-решительные глаза Флага за толстыми стеклами очков, а затем притянула его к себе влажными руками и обняла.        — Милый, пойми, я делаю это ради твоего же блага. Я люблю тебя и не хочу, чтобы ты пострадал.       Флаг держался и растравливал свою обиду изо всех сил, но у Салли были такие славные теплые руки и такой искренне грустный голос, что он выдержал и обнял ее в ответ.        — Если захочешь, мы всё-таки сходим в город завтра, — наконец, предложила она, отстраняясь.       — П-правда? — глуповато переспросил Флаг, часто моргая от неожиданности.        Салли разжала объятья, крепко взяв ему за плечи.       — Но не забывай! Тебе нельзя трогать шестерёнки внутри часов, трогать стрелки часов…       — Я уже знаю это, — перебил тётушку Флаг, подрагивая от возбуждения.       — Но ты не знаешь ещё кое-чего. Есть и третье правило.       — Да? — опешил тот. Обычно правил было всего два.       — Да. Его нельзя нарушать ни в коем случае. Это будет смертельно для тебя. Третье правило: не испытывай сильных эмоций, таких как ненависть, зависть и любовь.       — Но я же не испытываю ничего такого, я хороший парень. А любовь — вообще тёмный лес для меня.       Тётушка погладила его по голове. Ей было тяжело смириться с тем, что малыш так быстро растет.       — Прими к сведению, это и в правду опасно, — заботливо настаивала Салли.       — Хорошо.       — Что ж, иди спать, — она поцеловала его в место, где за пакетом должен был находиться лоб. — Выспись, как следует.       Свечи на именинном торте все-таки умеют исполнять желания.       Часы-сердце тикали особенно громко, лихорадочно, радостно. Он это сделал, он смог, он спросил! Переждать ночь, дождаться бы утра, и он сможет выйти, наконец сможет своими глазами увидеть и большой рынок, и дом с флюгером-кошкой, и аллею отцветших верб…       Флаг ворочался и никак не мог заснуть, пока его громкое сопение и шорох не потревожили соседа по комнате — темноглазого вихрастого Джо, которому осталось жить в приюте всего два года. Джо шикнул на Флага, и тот замер, боясь пошевелиться, но кукушка дважды радостно чирикнула, впервые неправильно отбив время.

***

      Флаг заснул почти под самое утро, когда ночная тьма уже начинала сереть, готовясь отступить под натиском солнца. Когда дребезжащий приютский будильник звонко затрещал, поднимая с постелей сонных детей, тот еще глубже зарылся носом в подушку, свернувшись в недовольный клубочек. На границе яви и сна он почти забыл, какой важный день его ожидал, но зоркая кукушка нетерпеливо отсчитала восемь часов.       Сон как рукой сняло. Флаг подскочил, напялил на нос очки и осоловело уставился на деревянный циферблат, показывающий, что до долгожданного приключения осталась всего пара часов. Он надеялся, что тётушка не забыла своего обещания.       За завтраком Флаг крутился, звенел кружкой и всеми силами привлекал к себе внимание, пока Салли не заверила его, что она все прекрасно помнит.       — Не торопись! У нас весь день впереди, — смеясь, осаживала она Флага.       — Не могу, я весь в нетерпении! — радовался тот раньше времени, нарезая круги вокруг тётушки.       Пришлось помочь с уборкой и мытьем посуды: тётушка была непреклонна и не собиралась оставлять в приюте грязь даже на пару часов прогулки. Флаг вооружился тряпкой и усердно тер стол, одним глазком поглядывая на Салли, хлопочущую над шваброй.       — Ладно, малыш, беги собирайся, — наконец, сжалилась она, стягивая с себя накрахмаленный передник.       Флаг с гиканьем умчался в комнату, где вытащил из-под кровати старенькую пару выходных башмаков. Их он надевал только тогда, когда в приют приходила проверка, и Салли начинала переживать. Все воспитанники, надеясь ее подбодрить, одевались в свою лучшую одежду, бережно хранимую для того момента, когда их, возможно, заберет новая семья.       Коричневые ботиночки с лаковым носом немного жали в пятке и носке — все-таки Флаг быстро рос в силу возраста, но это его не остановило. Он ухватил Салли за руку и потянул к выходу, нетерпеливый и возбужденный, как жеребенок, увидевший первый снег. Тётушка немного сопротивлялась, крича своему заместителю и брату по совместительству очевидные наставления: следить за детьми и следовать графику. Когда ее сопротивление сломалось, они оба поспешили прочь от приютского дома, туда, где бурлила разноцветная толпа.       В выходной день на улицы высыпали наряженные люди, неспешно прогуливающиеся или, как Флаг и Салли, торопящиеся увидеть как можно больше. Флаг вертел головой, раздувал ноздри и широко распахивал глаза, стараясь вобрать себя как можно больше цветов, запахов, звуков. На него, накрытого пакетом, оборачивались зеваки, дети тыкали слюнявыми пальчиками, но тот не обращал внимания: слишком хорошо было, слишком много всего вокруг. Из пекарни на углу славно пахло свежим хлебом, прямо на улицах торговцы варили кукурузу и вручали детям огромные шары облачной сладкой ваты. Молодая девушка играла на скрипке, в раскрытый футляр у ее ног бросали мелкие монеты, за ней приглядывал долговязый юноша, зажавший коленями контрабас. Флаг хотел остановиться и послушать, но Салли, боясь потеряться в толпе зевак, окруживших скрипачку, потянула его дальше, в сторону рынка. Она не выпускала его ладонь, но это было непросто: Флаг, нисколько не напуганный человеческим морем, не жался к ее бедру, а смело носился вокруг, расталкивая недовольных гуляк острыми локтями. Чей-то белый пушистый пес сорвался с поводка и ткнулся влажным черным носом в подставленные флаговы пальцы, тот рассмеялся, счастливо и совершенно беспричинно. Ему было хорошо.       Салли остановилась у фруктовой лавки, она хотела купить пяток апельсинов на полдник детям. Руку Флага ей пришлось отпустить и строго-настрого наказать не отходить далеко. Но «далеко» — это ведь растяжимое понятие, верно? Флаг уверенно отошел на пять шагов, еще на три, стараясь не выпускать из виду синюю крышу лавки, но мир вокруг был такой яркий и звонкий, что он не удержался и закрутил головой, невидимо улыбаясь во весь рот. Тогда-то до его ушел донеслась еле различимая мелодия, которую чьи-то ловкие пальцы выводили на фортепиано. Флаг навострил уши и неуверенно пошел на звук. Музыка звучала все громче, все напористей, невыразимо прекрасная, немного дисгармоничная. Резная кукушка в груди негромко пискнула, Флаг накрыл ее ладонью и почти побежал, ища источник чудесной мелодии.       Звук вел его за собой, заставил завернуть и проскользнуть в бетонную арку дома, в маленький внутренний дворик, где прямо посреди вымощенного старым камнем пятачка кто-то бросил облупившееся черное фортепиано. На круглом крутящемся табурете, лаская длинными пальцами черно-белые клавиши, восседал незнакомый юноша с болезненным серым лицом. Он был странно одет: старомодно, немного нелепо — в черный костюм с длинными фалдами и цилиндр с атласной красной лентой, великоватый для мальчишечьей головы и оттого сползающий на один глаз. Юноша не заметил вторжения и продолжал играть, совершенно мастерски, виртуозно и почти гениально.       Флаг замер, переводя дух и боясь его потревожить.