Ave Djashin!

Кровь за кровь! В том воля не людей, а богов. Смерть за смерть! Ты должен не роптать, а терпеть. Здесь твой ад! Ты знаешь — нет дороги назад…

В гостиной повисла натянутой струной звенящая тишина. Тронь её неловко или грубо — оборвётся чья-то жизнь, возможно, и не одна. Замолк Хидан, до того яростно отстаивающий правоту малолетнего террориста; мужчина совершенно выбросил из головы Учиху, Кисаме, откинул, как безобразный и бесполезный мусор. Он смотрел на фигуру, что соткалась перед Дейдарой прямо из воздуха. Сердце участило свой бег, а дыхание сбилось — бессмертный узнал нового актёра этого безумного театра. И чувствовал, как по телу разливается адская смесь из уважения, любопытства, волнения и безграничного восторга, свойственного истинным верующим. Мигом пришло осознание: теперь всё будет… Не хорошо, нет. Просто немного по-другому, не так, как раньше.  — Полагаю, моё присутствие здесь не требуется, — с достоинством проговорил Какудзу, обращаясь к тёмной, будто бы сотканной из тысяч теней-лоскутков, фигуре. Та кивнула, милостиво отпуская финансиста из комнаты, ставшей гробом для двоих еретиков, посмевших посягнуть на святое. Боги очень ревнивы и радеют за то, что им дорого, до самого конца. Чужого конца, разумеется.  — Кто ты?.. — отошёл от временного ступора мечник, протягивая руку к Самехаде. Клинок дрожал, выдавая волнение и первобытный, инстинктивный ужас. Он быстрее своего хозяина понял, кто изволил почтить их своим обществом. И отчего от незваного гостя несёт ладаном, фимиамом и морозом. Так пахнут покойники. И смерть.  — А кем ты меня видишь, смертный? — голос из-под капюшона, надвинутого глубоко на глаза, доносился, словно издалека, отражался от невидимых сводов и ввинчивался в разум слушателей безжалостно и неукротимо. Зажать себе уши не получалось — руки не двигались. — Двое из вас посмели посягнуть на того, кто мой по крови, по духу и вере. На того, кто един со мной до окончания вечности. Я не вижу для вас оправдания. — Джашин не ругался? Поразительно. Но факт остаётся фактом: вся нецензурщина осталась в голове божества, а с языка срывались нарочито учтивые и ласковые слова, что жгли не хуже раскалённого железа.  — Откуда ты взялся, чёрт побери?! — взвыл обычно сдержанный Хошигаки. Мечника будто одурманил бес, или же просто прорвалась плотина эмоций. Сдержанность и послушание смыло волнами гнева, обнажив давно сгнившее, разбухшее и полное червей нутро, как у протухшей рыбы под жарким полуденным солнцем. — Секунду назад тебя не было здесь! И какое тебе дело до нас? — синекожий попытался сделать шаг в сторону Тсукури, который сидел у стенки и беззвучно шептал что-то, тяжело дыша при этом. Но ничего не вышло у ослеплённого гневом — три острейших лезвия остановились у самой шеи, едва не задев кадык и яремную вену, под которой в исступлении стучал пульс. Ещё одно движение — и голова мечника слетит с плеч быстрее, чем он успеет сказать «а».  — Рыпнешься к нему — выпотрошу нахрен, понял? — внятно и чётко предупредил Хидан, без особого трепета угрожая своему бывшему товарищу.  — Глупый поступок, — раздалось за спиной бессмертного, и пламя охватило мужчину, пожирая его одежду и кожу. Но Итачи не учёл важной вещи: они не одни. Не прошло и мига, как огонь исчез, словно его и не было, а напарник Какудзу всё также готов был убить Кисаме, несмотря на ожоги и боль. Лицо пепельноволосого было преисполнено спокойствием и уверенностью в собственной правоте. А как же иначе, если сам Бог благосклонен сегодня к верному служителю?  — То же самое могу сказать и тебе, — возразил Джашин, и Учиха отошёл от странного существа подальше. На всякий случай. Гения клана переполняли противоречивые эмоции, но одно он знал точно: из этой комнаты живым выйдут только трое. И столь простая математика явно не в их с мечником пользу.  — Это твоё клеймо выжжено в глазах Дейдары? — Акасуна рассматривал защитника ребёнка с интересом коллекционера, приметившего на выставке молодого перспективного художника и раздумывающего, а не вложить ли в его картины побольше денег? Роль таланта играл, безусловно, сам Бог, однако и подрывнику досталось внимание — кукольник сочувствующе наблюдал за его страданиями и взглядом спросил: «Можно подойти?». Джашин молча кивнул. Ответ, знаете ли, стоит давать не на все вопросы, слетающие с губ. Мальчика отстранили от холодной стенки, осторожно поставили на ноги. Веки слепца дрогнули, позволил вновь устрашить и восхитить бывалого Мастера: символы веры пылали ярче костра для особо провинившейся ведьмы. Голубизна свежего весеннего неба полностью ушла из глаз Дейдары, остались лишь два цвета: красный и чёрный. Как облака их организации. Как кровавая Луна, что бывает в ночи страшных трагедий. Как знак: сегодня изменится многое в судьбах многих и нет шанса повернуть всё вспять. Сами виноваты. В этот момент комната приняла в себя ещё одного человека — Какудзу не просто так спрашивал позволения отойти. Лидер Акацки чеканным шагом, звучным и в то же время пружинящим приблизился к Джашину, не обращая внимания на совершенно сбитых с толку Итачи и Кисаме. И если владелец шарингана уже осознавал неизбежность расплаты, то огромная акула упрямо трепыхалась в стальных сетях. Не дойдя нескольких шагов до материализовавшегося божества, Пейн улыбнулся ему, как равный равному, и слегка склонил голову в знак уважения. Затем позволил себя потрепать по огненно-рыжим торчащим волосам, шепнуть пару слов на ухо, и развернулся, чтобы уйти. На провинившихся подчинённых он так и не посмотрел, даже когда Кисаме окликнул его, требуя объяснений или справедливости.  — Мир несправедлив сам по себе, Хошигаки, — холодно отозвался вместо Лидера Сасори, поглаживая дрожащего мальчугана по острому плечу. — Если не можешь смириться с этим фактом, выйди в окно. Или позволь Хидану принести тебя в жертву.  — Что ты несёшь, тупая деревяшка?! — разъярился мечник, резко дёрнулся и вполне закономерно напоролся на лезвие косы. Кожа разорвалась легко, будто бумага, хлынула кровь, которую нукенин попытался остановить широкими ладонями. Бессмертный ухмылялся, глядя, как его оружие окропляется алым и кровь течёт струями вниз, на пол, собираясь в лужу.  — Ты — Джашин, — констатировал Итачи, поджав губы. Бог оскалился и громогласно расхохотался, будто брюнет сказал нечто невероятно смешное. — И мстишь за Тсукури, верно? Смех резко оборвался, а скалящийся череп своими пустыми глазницами, в глубине которых плескалась первозданная тьма, уставился прямо на молодого человека. Заглянул в душу, потоптался там и исчез, плюнув напоследок.  — Мстить собираюсь не я, — снисходительно обронил Джашин, ласково поглаживая древко собственной косы бледными пальцами. — А он, — кивок на подрывника, который с помощью Акасуны уже мог стоять на ногах. Маленькое тело не колотило настолько сильно, как раньше, а разум практически прояснился. Состояние дежа вю затянуло в себя с головой — повторялась история с белыми халатами, но на этот раз всё иначе. И расправа будет медленной, мучительной, горькой и сладкой одновременно, как таблетка Сасори. Из сердца нужно выжечь всё ненужное, оставив лишь драгоценные крупицы и тех людей, что подарили их Дейдаре. А кто ударил в спину, не заслуживает прощения. Боги Смерти не прощают неверных.  — Я справлюсь сам… Да. Только дай мне силы, — мальчик слабо улыбнулся Богу, и протянул ему руку. В ответ наставник усмехнулся, шепнул: «подожди» и стремительно оказался подле Хидана.  — Боже… — фанатик пристально осмотрел того, кому неистово молился долгие годы, вдруг хмыкнул и закончил: — Некрасиво чужую внешность воровать. Больно на меня похож! Джашин рассмеялся, ничуть не оскорбившись. Верного слугу, приносящего жертвы и бурным потоком передающего силы божеству, нельзя не узнать и не наградить по достоинству. Ледяные, будто у покойника, губы коснулись лба Хидана, а рука сотворила над головой символ веры. Покончив с делом, Бог соединил свою ладонь с ладошкой Дейдары, и фигура сей же миг растворилась, сгинула, пропала бесследно, вернувшись в храм с высокими сводами и каменным троном. Альбинос растеряно потёр слегка саднящий лоб, взглянул на террориста, который уверенно вышел в центр комнаты и, склонив голову на бок, изучал мечника. Придумывал месть поизощрённей? Всё может быть.  — Меня, блядь, повысили! — озвучил единственную здравую мысль из своей головы Хидан, довольно осклабился и уточнил, по-своему отстранённо и профессионально. Безжалостно, как и свойственно убийцам: — Кто умрёт первым? Дейдара прищурился, хотя от этого действия не было никакого толка: зрение не вернулась к нему, да и с чего бы? Зато мощь настоящего Бога текла в нём вместо крови, бурлила в венах и разрывала разум картинами жесточайших расправ. Неправда, что боль физическая страшна и ужасна. Гораздо больнее и унизительнее страдание душевное, и за него, за предательство и неумение прощать, подрывник без сожалений отмерил наказание для Хошигаки Кисаме. Рыбы умирают без воды. А если её будет слишком много?..  — Он — первый, — прозвучало словно приговор. Мечник, хрипя и булькая, попытался отшатнуться или взглядом попросить напарника о помощи, но Итачи ничего не мог сделать — путь ему преградил Сасори, и следовало потратить куда более мгновения, чтобы хоть как-то спасти грешника. Красноглазый безразлично и тупо смотрел, как в полу возникает отверстие. Прорубь, воронка, называйте, как хотите. Раненого и истекающего кровью Кисаме буквально засосало туда, и как бы он ни цеплялся за края, выбраться не удавалось. Вода быстро окрасилась в светло-розовый из-за крови, вытекающей толчками из раны на шее мужчины. С подобным увечьем мечник умрёт спустя час, два, пока не обессилит или не потеряет огромное количество крови. Но разве бывает настолько просто?  — Что ты задумал, Дей? — цыкнул языком Хидан, будто наблюдал он бесплатное шоу, а не кровавую расправу. — Он захлебнётся? Банально.  — Смотри дальше, — Тсукури не доставляли удовольствия чужие страдания. Он не упивался ими и не чувствовал восторга и подъёма. Вершился божий суд, вершилась месть, и кровь, пролитая здесь и сейчас — это плата за кровавые слёзы маленького мальчика, которого лишили детства, счастья и надежды. Хошигаки дёргался всё слабее, но вдруг резко вскрикнул и едва не вцепился острыми зубами в край «проруби». Вода стала бурой, а сам мечник заметно спал с лица. Несколько минут всё было тихо, а затем мужчину кто-то или что-то под полом дёрнул вниз, утаскивая на глубину. Нукенин нахлебался воды, пытался выплыть, но его держали крепко. Когда же голова Кисаме вновь оказалась на поверхности, стало ясно — его пожирают заживо. Медленно, по кускам, отдирая целые шматы мяса и лакомясь ими жадно и умело.  — Акулы? — охнул бессмертный, переглядываясь с кукловодом. — Ты что, под полом целое море сварганил?!  — Как ты догадался? — горько пошутил подрывник, прислушиваясь к неукротимо стихающим стонам обидчика. Акулы ещё трижды утаскивали добычу под воду, объедали её, и наконец оставили, когда тело лишилось рук, ног, и теперь лишь жалкое подобие плавало на поверхности, растопырив во все стороны нити-жилы, или органы, или остатки того, что ранее было живым. Теперь это всего лишь труп с выпученными от боли глазами. Прорубь исчезла, вода тоже, а вместе с ним и воспоминания о гневном человеке. Там было нечего хоронить.  — Жестоко, — прошептал Итачи, всё время кары стоявший на месте, словно прибитый к земле. Ни сбежать, ни молить о пощаде, ни нападать — все желания растворились в сероватой дымке — предвестнике скорой смерти. — Каким бы он ни был, такой уход — слишком позорен. Вы и меня так же… Казните? — страха гений клана не показывал; смирение, гордость и сожаление. Вот что ощущал от Итачи Дейдара, вот что видели Хидан и Сасори.  — Для тебя будет иная смерть, не волнуйся, м, — обнадёживающе пообещал слепец, подходя к мужчине и вежливо прося: — Опустись, мне неудобно.  — Хорошо, — Итачи встал на колени, его спину и плечи словно гнул к земле тяжкий, невыносимый груз. Тёмные глаза смотрели в лицо мальчику, ребёнку, ровеснику Саске, и болезненно слезились от душевной муки. Уничтожить клан, семью, стать для всех предателем или чудовищем — к этому Учиха был готов морально, и жалел лишь о том, что не сможет никогда-никогда больше увидеть младшего брата. Потрепать его по вихрастой голове, коснуться лба и сказать что-нибудь тёплое и незлобивое. Увидеть счастливую улыбку на его губах или поздравить его со сдачей экзамена, дать совет или подбодрить, как любящий старший брат. Как человек, которому не всё равно. Как человек, всем сердцем стремящийся вымолить прощение у маленького Саске-куна за разбитую жизнь и исковерканную судьбу. Как… Человек. Умереть, зная, что многое не сделано, а то, что свершено — уже не исправить, невыносимо. И не слёзы текут по щекам, это всего лишь дождь, солёный, тёплый и такой долгожданный дождь, который остудит пламя отчаяния, пожирающее клочки сознания с каждым днём всё неотвратимей.  — У тебя ведь есть, что сказать своему брату, да? — спросил Дейдара, участливо и по-своему нежно вытирая дорожки слёз пополам с кровью, что лилась из глаз Учихи Итачи, самого гордого и самого человечного из всех Акацки. Тсукури хотел бы иметь такого брата. Жаль, что не получилось.  — Передай ему, чтобы не винил себя ни в чём, — обхватив руками острые плечи мальчика, Итачи уткнулся тому во впалую грудь и плакал, навзрыд, понимая, что жить ему осталось несколько минут. — Что я люблю его и никогда бы не причинил зла… Пусть проклинает меня, пусть! Но не пустит в сердце ненависть и месть. Не хочу, чтобы он страдал, — глаза мужчины закрылись, а на губах застыла вечная, тёплая и ласковая улыбка. Его Бог убил быстро. Не тронул тело, но разбередил душу. Кровь за кровь, как говорят. ***  — Ты правда исполнишь его волю? — изумлённо переспросил Хидан, когда трое нукенинов вышли из комнаты, где было предано огню тело Учихи. Он ведь научил Дейдару технике клана, за то и получил покой хотя бы в посмертии. — Разве он не сволочь и дрянь, а?  — Мне интересно посмотреть на Саске, — пояснил Дейдара, шагая следом за кукловодом, который то и дело оглядывался, проверяя: не потерялся ли слепец на одном из поворотов? — К тому же я не испытывал к нему отвращения. Невозможно злиться на того, кто ненавидит сам себя неистово и беспощадно, — усмехнулся холодно и чуточку цинично мальчик, и вдруг остановился, как вкопанный. Сосредоточенно принюхавшись, он приблизился к одной из комнат и толкнул дверь — та с тихим скрипом открылась. На полу, кровати и стенах всё было красное; тяжёлый металлически запах забивался в ноздри, причудливо соседствуя со странным в подобной ситуации ароматом зелени.  — Ебать, — прокомментировал увиденное Хидан и уважительно присвистнул: — Из Зецу получился нехилый такой салат.  — Знать бы, кто его так, — добавил Сасори и пристально взглянул на напарника: дескать, объясняйся. Но Дейдара невинно пожал плечами, абсолютно искренне ответив:  — Не я, м. Однако догадываюсь, кто…  — Кто?  — Не скажу, — показал блондин язык кукловоду и быстро побежал к выходу, где их ждали Лидер, Конан и Какудзу. Финансист раздражённо шипел о том, что время — деньги, а олух царя небесного (то есть Хидан) уже сделал его банкротом. В ответ пепельноволосый привычно огрызался, но при этом выглядел довольным, точно пригревшийся на печке кот.  — Проблема решена? — уклончиво осведомился Пейн, невзначай пряча руки за спину — на них застыли капли чего-то зелёного. — Не задерживаемся. Я нашёл нам новый дом.  — Всё в порядке, Лидер-сама, — отчитался за всех Сасори и понятливо прикрыл карие глаза: он никогда не произносил вслух того, что не желают слышать. За исключением споров об искусстве, разумеется. — И где он находится? Рыжий мужчина загадочно улыбнулся и ничего не ответил, вызвав у подчинённых нестройный ропот. Про убитых не заикнулся никто. Про набор новых членов в организацию — тоже. *** Зима захватила власть у осени легко и без сопротивления — мир за одну-единственную ночь окрасился в белоснежный цвет, цвет невинности, цвет чистоты и нового рождения. Деревья натянули на голые ветви-плечи серебристые шубки и варежки, и теперь счастливо шептались друг с дружкой, обсуждая обновки. Мороз крепчал, делаля снег скрипучим и сыпучим, словно песок. Дети в Конохе лепили снеговиков, упоенно играли в снежки, и даже старшие их товарищи не могли удержаться от улыбки. Лишь один ребёнок в столь чудные дни гулял один, пинал комья снега и упирался взглядом в безразличное серое небо. Саске Учиха обижался, плакал ночами, всем маленьким израненным сердцем жаждал тепла и ласки, но получал только обжигающий холод. Днём он был безупречен, идеален. Ровная спина, гордый взгляд, лучший ученик в Академии, талант, гений. Равняться с ним мог Нара Шикамару по уму, но последнему было слишком лень соревноваться с кем-то. Ну не Наруто же избирать в равные себе по силе! Потому Саске сидел на скамейке у входа в деревню, смотрел на снежинки, что падали с небес и таяли на его покрасневших от кусачего мороза руках, и думал, что зря тратит время. Нужно тренироваться, искать новую силу, чтобы… Что именно «чтобы» девятилетний мальчик ещё толком не решил, но был полон осознания собственной значимости. Если его не понимают другие — не беда. С глупцов спрос малый. Главное делать так, как хочется тебе. И, возможно, ради того призрачного воспоминания о брате, который сохранился в тёмной голове и не собирался покидать её даже спустя годы. По искрящемуся снегу вдруг скользнула огромная тень — то ли птицы, то ли не птицы. Разве бывают они такими большими?.. Саске задрал голову вверх и обомлел: с глиняной совы, парящей буквально в нескольких метрах над юным шиноби, смотрел светловолосый мальчишка. Вернее, не смотрел — глаза зачем-то повязаны протектором, перечёркнутым кривой линией — а изучал, слушал, будто бы мог понять все помыслы Учихи, все его сомнения и тревоги.  — Кто ты?! — в странного летуна полетел кунай. Совершенно точно Саске был уверен, что попал, не мог не попасть, но оружие воткнулось в мёрзлую землю у его ног, а незнакомец хрипло, натянуто и саркастично проговорил:  — Так ли встречают гостей, м? — блондин спрыгнул с птицы, приземлился на ноги перед Учихой и тут же выпрямился. «Он выше, — мигом оценил наследник клана с болезненной иглой в сердце. — И сильнее. Что мне делать?!». — Не трясись, не трону, да! — улыбнулся гораздо приветливей на этот раз мальчишка, встав напротив собеседника на расстоянии вытянутой руки. Кунай, будто стена, торчал между ними, не давая пройти дальше. Саске уцепился за эту спасительную мысль, как утопающий за соломинку, и не замечал снисходительной усмешки блондина. А он тем временем продолжал: — Похож, — склонив голову на бок, как птица, довольно произнёс. — Очень похож, м!  — На кого я похож? — спросил ребёнок, не думая звать взрослых. На счастье или на беду никого на улице в этот час не было.  — Как на кого? — удивился Дейдара. — На брата своего, разумеется! У меня две новости насчёт него: плохая и … Ну, сам решишь, наверное. Саске вздрогнул, покачнулся, едва не упав в сугроб, до того внезапно обессилили ноги. Итачи! Убийца мамы, папы, предатель!.. И любящий старший брат, который несмотря ни на что оставил младшенького в живых и приказал жить, жить, чтобы стать сильнее. До сих пор паренёк следовал его приказу, лелеял ненависть и злобу в себе, но весточка со странным гонцом пошатнула все старательно возводимые заслоны. Это же брат, родной! Может… Всё совсем не так было на самом деле? Может, глаза обманули Саске и он видел лишь искусную иллюзию, а братик никакой не предатель?..  — Говори! — преодолев собственную слабость, Саске схватил Тсукури за воротник чёрного плаща с красными облаками, и отчаянно то ли кричал, то ли молил: — Что тебе сказал мой брат?!  — Он умер, — припечатал подрывник, выплюнул смертоносную дозу яда в дрожащее сердце. — Но перед смертью просил прощения у тебя, Саске-кун. Молил не идти по пути ненависти и ещё просил передать, — по лицу брюнета лились слёзы, которые прихватывало морозом; ресницы уже казались выточенными изо льда. — Что любил тебя больше жизни. Так что имей в виду, если надумаешь какую-нибудь глупость, — Дейдара аккуратно отделил судорожно цепляющиеся пальцы мальчика от плаща, подумал немного и быстро, пока не опомнился, коснулся указательным и средним пальцем лба Саске.  — Будь счастлив. Не держи зла, м. — Не обращая внимания на реакцию Учихи, подрывник запрыгнул обратно на сову и скрылся в серой, безразличной дали, мелькнув на прощание золотом волос и алым заревом последнего рассвета.