Узы

      Он видел догоравшие соломенные крыши посреди холмов, а за ними море цвета стали, кишащее черными головами. Где-то вдалеке слышались громкие людские ругательства, в тон к ним вторили плач и крик. Местами, куда он бросал взгляд, еще вздымались языки пламени. Казалось, весь этот разрушенный мир лишь ждал, когда его наконец сожмут в кулак и рассеют пылью по ветру. Вот только каждый раз это мгновение вскоре утрачивало свою неповторимую искру, оно блекло и гнило, словно отравленное яблоко. Иначе и быть не могло: увядшая, полумертвая реальность в самый раз подходила такому, как он. Однако вместо нее в своих руках он хотел бы видеть ее ладонь.

***

      Юкидзи грациозно, по-кошачьему медленно зажгла первую восковую свечу, стоявшую между ее колен, из-за чего до этого скрытые во мраке очертания овального лица превратились в грязно-желтую маску, похожую на одну из тех, которыми любили пугать непоседливых ребят.       — Однажды зимой один парень шел вечером по дороге домой, — молодая хозяйка таинственно посмотрела на Нанами, сидевшую чуть левее нее, и поднялась на ноги, — знаете ли вы, дети, что это такое — томное и черное, рассыпанное рекой по земле? — свечи начали вспыхивать одна за другой, пока женский силуэт вальяжно проходился кругом по комнате. В ней их было всего трое, а значит, напряженность наступившей тишины разбавлял лишь треск огня. Нанами, почувствовав рядом колебания, удивленно посмотрела на мальчишку, который прислуживал в доме. Почему-то именно ему Юкидзи позволяла больше, чем остальным работникам, сохранившим в себе смелость остаться на службе после смерти ее приемного отца.       — Фута, может быть, ты знаешь? — закончив со свечами, она села на свое место, ладонью упершись в скрипучий пол.       От неприятного звука мальчик вздрогнул, тут же сделав грудь колесом. Было видно, что он старался выглядеть не слишком напуганным, но и дрожь в руках спрятать не мог. Он энергично вскочил, однако слова застыли на его языке. Юкидзи хмыкнула, из-за чего Фута смутился и покраснел.       — Тогда ты, Нанами, — ее улыбка искривилась в форму косы, которой преступникам на казнях отрубали голову, ясные глаза затянулись дымкой, и в отличие от своей обычной неприступной выдержки, сейчас в ней чувствовался какой-то хищнический азарт. Нетрудно было предположить, о чем она думает, поэтому все сильнее богиню подмывало бросить это занятие и уйти спать. Но чем дольше она смотрела в пляшущие огоньки пламени, отражавшиеся в туманных глазах хозяйки, тем больше ей казалось, что сейчас из-за двери высунется голова древнего демона.       — Может, ветки? — чтобы не затягивать неприятный момент, девушка нарушила молчание, виновато посмотрев на Юкидзи. Ничего более безобидного в голову ей придти не смогло, отчего, не желая нагнетать и так тяжелую атмосферу, она пододвинулась ближе к своему соседу, дрожавшему как осиновый лист.       Мало различимые тени на стенах дрожали тоже, и черные углы в комнате, и крепкие скрипящие деревянные стены вдруг непонятным образом стали подыгрывать Юкидзи, которую ответ не устроил. Она тяжело вздохнула, прикрыв глаза.       — Из-за метели молодой человек сильно испугался, что не сможет дойти до дома, поэтому присел на обочине, ожидая повозку с путниками. Но никто так и не показался в его поле зрения, пока через некоторое время в предрассветных сумерках он не заметил фигуру женщины, идущую в его сторону.       Юкидзи будто переменилась: было видно, как от предвкушаемого удовольствия расширились ее зрачки. Нанами же как можно сильнее съежилась и постаралась не смотреть на кристальное лицо рассказчицы, да и вид у той был словно она лишилась рассудка.       — Когда странная женщина приблизилась, парень заметил ее улыбку. Он был сражён такой нечеловеческой красотой и улыбнулся в ответ. Едва она сошла с его губ… — поставив длинную паузу в своем рассказе, Юкидзи посмотрела на бедного мальчишку, боявшегося лишний раз вздохнуть, а затем громко зашептала, резко вытянув свои узкие ладони в его сторону, — черные, как смоль волосы, поднялись вверх и острые концы начали рвать его кожу!       Фута закричал, чуть было не заплакав, но тут же оказался в теплых объятиях богини.       — Зачем так сильно пугать? — признаться честно, Нанами и самой не нравились эти игры, однако краткие моменты, когда девушка, приютившая ее у себя дома, начинала смеяться, стоили намного дороже потраченных нервов.       — Тебе не понравился мой рассказ? — наигранно-обидчиво сказала Юкидзи, погладив ребенка по голове, — не бойся, ведь я защищу тебя от любого екая.       И это было так.       Будто в подтверждение своим словам наперстки на двух ее отрубленных пальцах блеснули в свете пламени. Откуда и почему появилась эта рана богиня не спрашивала, но чувствовала, что хозяйка не подверглась бы опасности просто так.       — Все в порядке? — сосредоточенный взгляд темных глаз остановился на застывшем лице Нанами.       Возможно, Юкидзи было бы проще, если бы девушка захныкала и позволила себя успокоить, ведь о массе противоречивых чувств в своей голове она старалась не думать. Занявшись мыслями Нанами, окутав ее лаской и заботой, она вернула бы себе утерянное спокойствие.       — Да, — каждая ресничка богини задрожала, а губа предательски дернулась, — но я из тех, кто обращает на такие вещи внимание.       Юкидзи была единственной, кому открылась страстная привязанность гостьи к живым существам. Сама не зная почему, она могла делиться с ней восторгом или горем, держа душу нараспашку. В свою очередь хозяйка ценила это как никто другой, ведь ей, выросшей среди деревенских мальчишек, потерявшей сначала кровных родителей, а затем и тех, кто ее приютил, была неведома подобная чуткость.       Посмотрев на Нанами лицом матери, желающей успокоить своего ребенка, она заботливо погладила ее по щеке.       — Госпожа! — громкий звук ударившейся о стену перегородки заставил вздрогнуть сидящих в комнате, — снова пришел тот самурай, я сообщила что мы исправно платим подать, — старая и дряхлая служанка выжидающе уставилась на Юкидзи.       Едва ли была необходимость оповещать об этом. Уже со стороны входа в дом слышалось недовольное фырканье лошади.       — Подождите меня здесь, — набросив свой обыденный, холодный плащ неприступности, она захватила одну из горящих на полу свечей, а затем медленно вышла из комнаты. Ее силуэт, а после и силуэт старухи, перейдя коридор, постепенно стали все меньше и меньше, пока вовсе не исчезли из виду.       — Сестренка, это ведь неправда? — голос мальчика вывел Нанами из странного состояния, похожего на растерянность.       — Что ты имеешь в виду? — она усадила его перед собой и как можно убедительнее улыбнулась.       — Что скоро екаи захватят нашу деревню.       Война, раздоры, реки крови и горы трупов — об этом Нанами слышала от бывшего владельца дома, убитого на фронте. В столице царила смута, хотя улицы, казалось, были полными. Тем не менее люди кожей чувствовали приближающуюся опасность. Зловещую и неумолимую.       — Фута, почаще вспоминай слова нашей хозяйки и не переживай, — девушка испытала удовлетворение, почувствовав, что ни один мускул на ее лице не дрогнул. Она встала, не отпуская потную ладошку мальчика, и повела его по коридору, пока не дошла до одной из самых дальних комнат.       Уж не потому ли она произнесла эти слова, что почуяла тревогу? Если это так, то ей было бы стыдно. Мысли о потере близких себе людей стягивались где-то в тесном месте с левой стороны груди и тянули вниз, как камень тянет человека на дно, как одна мысль неизбежно тянет за собой другую: интересно, а чувствовали ли они то же самое?       — Расскажи о екаях, — улегшийся на футон мальчик с нетерпением уставился на размытый профиль Нанами.       Послышался тихий шелест со двора, рассеянные сквозь рисовую бумагу лунные лучи окрасили помещение в серовато-голубой цвет. Девушка легла рядом и сказала Футе смотреть в сторону фусумы*.       — Ты видишь огоньки?       — Да, — помедлил мальчик, — их трудно не заметить.       — Это тоже екаи, маленькие духи больших воинов, сражавшихся много лет назад.       Отчего-то Нанами вспомнила родительскую ласку, скрытую туманом воспоминаний. Она — младенец, сосущий белую, как молоко, материнскую грудь. Прядь каштановых волос спустилась ей на щеку, и в этот же миг перед глазами пролетел светлячок, присев передохнуть на таз с водой. В насыщенности этих минут сплеталось множество неясных и размытых моментов: алый закат, запах разогретой на солнце кожи, саднящее от белого меха лицо. В сумеречном пространстве комнаты, метрах в трех сидело что-то светлое, что поначалу казалось ей обычным предметом, не представлявшим интерес для младенца. Фигура была неподвижна, однако сейчас Нанами чувствовала, что за ней наблюдают два лисьих глаза.       «Не глотай ее, моя девочка».