Венки на воде

      Близкая моя подруженька прискакала, ровно коза годовалая, ранешенько, только я успела тайком кудели натрепать, пока мама с батенькой почивали в сенях. В горнице только бабушка моя спала, да братик маленький, им кости жар от печи не заломит, только здоровья прибавит, а нам хужее сделается, весь день с головой маяться придется.       Схватила я клок льна, да к колодцу тихонько по сырой траве пробралась. День сегодня важный, пятый в седмице, да и с праздником великим совпал. Никто сегодня в поле не выйдет, все Купалу праздновать отправятся. А я-то решила скоренько Мати-Макоши поклониться, раз уж со всеми не смогла.       Вся семья поклонилась, а мы с братом средним, Плешкой, черемшу в лесу собирали. Обидно, аж слезыньки горючие на глаза наворачиваются.       А всё Плешко: «Пойдем, там ещё много надрать сможем черемши-то, тётка Тура рада будет, да и вечерять справно будем!» А вот шиш тебе, влетело хворостиной обоим по мягким местам, а ведь мне уже четырнадцать лет, в понёве хожу, женихов вот-вот поджидаю, а она меня хворостиной! И Макоши кланяться запретила. Ух, вредная баба!       Хотя вечеряли и в правду знатно. Младшенький натаскал в речке рыбы, а тётка её с медом и прошлогодней моченой брусникой зажарила.       Шмыгнула носом, рукавом утёрлася, огляделась, не видит ли кто такое позорище. Тихо, петух только заворочался в курятнике, скоро он встрепенется, запоет и солнышко разбудит. Ну, а я кудель в колодец кинула и зашептала над темным провалом:

— Макошь ладна, всеотрадна, Свята божья, всепригожья. Нити крути, судьбы пряди, До нас днесе блага гряди, Начаруй куш, намотай дюж, Ряди здраву, отведи мару, Нити злати, долю святи, Тки же справно, буди славна!

      Ух, даже не сбилась ни разу! Можно и орешком себя порадовать. Только сунула ладошку в расшитый сухарник, как позади хриплым тонким голоском кто-то сказал: — Ты «Гой-ма» сказать забыла, ворона!       Ох, я и подскочила, ох, и взвизгнула, хлеще даже поросенка, которого дядька Зар на той седмице резал. Ножки послабли сразу, жутко стало, кто это тут шастать может. Ну, я храбрости-то набралась, повернулась и чуть снова не заверещала. Стояла сзади мавка-лоскотуха и зубы скалила. Лохматая, волосья длииинные, глаза горят, дышит часто-часто, ну, думаю, сейчас кинется и, как есть, утащит к себе в реку. — Чур, меня! Сгинь навье отродье! Полынь те в харю! — Ну, ты и дурка, Веська, — жалостливо сказала мавка и вдруг превратилась в мою подружку, Лепаву, только нечесаную и запыхавшуюся от быстрого бега. — Совсем разума лишилась, живую с навьей спутать.       И сунула руку в мой, МОЙ сухарник. Вытащила огромный орех, в меду вареный, и кинула в рот, зажмурившись от удовольствия. — Ну, а кто ж так подкрадывается, ровно тать какой? Я ж чуть не сомлела с устатку! — я набычилась и стала ковырять трещину в колодезном срубе. Ну, а что, я, может, тот орех на особый какой случай готовила, а она его схрумкала, коза кучерявая. — Не сомлела же? Вот и не скопидомничай, — просто, как всегда, отмахнулась Лепава, — у нас с тобой сегодня ни мига на роздых не будет. Я с тобой условиться хочу, венки пойдем вместе вить на средний луг, уразумела? Буду там после заутрока, не придешь, так я Ружку позову. — Не зови, Лепавушка! — я сразу подобрела. Руженка — девка противная, вечно мне нитки путала на зимних посиделках. — Приду я, приду. И орешков прихвачу.       Но подружка уже припустила обратно по широкой улице, сверкая новенькими поршнями, расшитыми деревянными бусинками, никак уже к вечеру готовится, поди и ленты с тесьмою новою взденет. А ей ещё корову доить. Корова у них только её и подпускала, ровно Лепава Слово какое знала. А может и Дворового чем умаслила, кто её разберет.       Было слышно, как из курятника выкатился старый петух и, встряхнувшись, тяжело взлетел на забор, засыпав своим пухом птичник. — КУ-КА-РЕ-КУ!       За рекой заиграло Солнце, то прячась, то снова являясь над верхушками далекого леса. Я, как увидала, так и замерла тихонько, чтоб не спугнуть такую-то лепоту. Вокруг Солнца будто бы кольца появились, узешенькие, еле видные, червленое, зеленое, как мох на старом сарае, синее, да крайнее, багряное, как черника давленная. И сияет, и переливается, что твои самоцветы, аж очам больно[1].       Петух опять кукарекнул, и сгинуло всё благолепие. Встало золотое светило, и всё вокруг отмерло и стало просыпаться. [1] - Поверье гласит, что увидеть на Купалу, как солнце "играет", хорошее предзнаменование.