На всю оставшуюся жизнь

Знать тьму внутри себя — лучший способ справиться с тьмой в других.“ —  Карл Густав Юнг

Я понял, что заигрался. В момент, когда предательство Грейнджер неприятно резануло что-то глубоко внутри. В попытке сломать и привязать девчонку к себе, я не заметил, как втянулся в игру, в которую на самом деле играли двое. Я ломал. Она приручала. Приручала медленно, незаметно. Шаг за шагом. Как дикого зверя. Приманивая на тепло и ласку, которых он раньше не знал. Постепенно приучала к рукам, к своему запаху, к своему присутствию в жизни. Пока оно не стало необходимым. Сейчас даже сложно было сказать, кто из нас находился в большей зависимости. В момент, когда я понял, что она была готова бросить меня и сбежать, я хотел разорвать ее, задушить, растерзать на маленькие кусочки. Посадить на цепь у изголовья своей кровати, чтобы она точно никуда не делась. Я впервые испытал два самых максимально неприятных, отвратительных чувств, от которых поклялся себе избавиться еще в раннем детстве. Страх и боль. Это невозможно. Я не должен был их испытывать. Не должен чувствовать. Я тот, кто вызывает страх, кто контролирует и держит в руках чужие жизни и судьбы. Я неуязвим. Мне чужды любые человеческие эмоции, которые делают нас слабыми. И, все же, сейчас я был слаб. Я понял, что стал зависим и с ужасом осознавал, что момент, когда от этой зависимости можно было бы легко избавиться, вырвав ее с корнем, был давно упущен. В ответ на критику и шепотки сторонников я, раз за разом, убеждал себя, что она просто игрушка, которая скрашивает мои дни. Средство от скуки. Развлечение. Я могу убить ее в любой момент, сразу, как надоест. Но она все никак не надоедала. Напротив, разжигала интерес. Мне хотелось залезть к ней в душу, вытрясти все светлое, что в ней есть. Потому что глубоко внутри я ненавидел этот свет. Ненавидел то, что она смогла сохранить пусть и не всю себя, но ту самую светлую часть, которая в ней была. Отвечать пониманием и смирением на насилие и ненависть, жалеть того, кого по всем законам логики, должна была ненавидеть. Я ненавидел ее за то, что она, раз за разом, пыталась также залезть в меня, пытаясь отыскать и во мне что-то омерзительное светлое, что, по ее мнению, еще должно было во мне быть. Самое забавное, что именно в тот момент, когда я и сам был готов в это поверить, она решилась сбежать. Ярость захлестывала меня с головой. Мне хотелось разнести весь этот гребаный замок в мелкие щепки. Хотелось убивать. Хотелось видеть чужие страдания, слышать мольбы и крики о пощаде. В бешенстве я ударил кулаком в стену. Маленькая дрянь. Я подпустил ее слишком близко. Она должна страдать. Должна ответить за все те омерзительные чувства, которые сейчас бурлят во мне и которые я не могу загасить, не могу заглушить. Не могу выкинуть. Я зарычал от собственного бессилия, скидывая со стола все, что находилась в пределах досягаемости. Почему, Салазар, мне так больно? В какой момент, все пошло не так? Когда жертва успела превратиться в такого же хищника? Я больше не мог обманывать себя, что дело только в том, что она моя собственность. Будь это так, она бы уже корчилась от пыток, ведь непослушных животных нужно наказывать, чтобы они не забывали, кто их хозяин и где их место. От сломанных и ненужных вещей нужно избавляться. Уничтожать, выкидывать, сжигать. Чтобы они больше не занимали место. Чтобы выкинуть их из памяти и из головы. Но я не сделал ничего из этого. Я просто ушел. Ушел и вместо того, чтобы пытать девчонку, стоял и разносил свой собственный кабинет. - Будь же ты проклята, Грейнджер, - снова прорычал я, пытаясь обуздать этот водоворот неконтролируемых чувств. - Ты сделала меня слабым, почему. Почему? Почему я просто не могу вернуться и убить тебя? Ненависть. Вязкая. Жгучая. Она обжигает, ядом растекается по венам. Передо мной мелькали десятки воспоминаний. О нас. Наших разговорах. Минутах откровений, которых не удостаивались даже самые преданные из моих людей. - Маленькая, лживая лицемерка. Дрянь. Какая же ты дрянь. Я вспомнил наш разговор за ужином, когда она отчаянно убеждала меня, что я вовсе не зло во плоти, а такой же человек, как и все. - Вы просто слишком хорошо вжились в роль, - сказала она, потянувшись за графином с водой, - Вам с детства внушали, что вы плохой. Убеждали всех вокруг, включая вас, что вы угроза. - Забавно слышать это от любимицы Дамблдора, - лениво протянул я, внимательно наблюдая за ее реакцией. - Любимцем Дамблдора был Гарри. И, да, он, как и все люди, мог ошибаться, - беззлобно парировала она, переводя свой взгляд с графина на меня. - Поясни. - Он ошибался на счет вас. Возможно, то, что он увидел при первом вашем знакомстве его напугало. И он не мог быть объективным и мыслить непредвзято. Нельзя родиться плохим или хорошим, добрым или злым. Нас отличают только поступки и по какому пути мы сами решаем идти. - Как видишь, я пошел по плохому, - усмехнувшись, ответил я. - Потому что вам не дали возможности пойти по иному. Не показали, как это. Что может быть совсем другая жизнь, в которой не все строится на насилии, угрозах, запугивании. - Скажи это моим пожирателям. Если бы я не держал их железной хваткой за горло, они бы давно разбежались как трусливые крысы. - Но один раз они уже это сделали, - перебила меня Грейнджер, нахмурившись и подавались вперед. - Они отказались от всего, что было с вами связанно, сразу, как только у них представилась такая возможность. Вы сами говорили, что они вернулись только потому что у них не было выбора, а не потому что они ждали вашего возвращения. Так и сейчас, они сбегут. Сразу как только у них появится возможность сделать это безнаказанно. Потому что настоящая преданность рождается через уважение, восхищение, уверенность, что тебя ценят. И вы ведь с легкостью можете это им дать. Вы самый сильный волшебник, с безграничным запасом знаний. Мерлин, со стороны кажется, что вы можете абсолютно все. Вы потрясающий стратег и грамотный политик. Если бы не то, что происходило в прошлом, если бы вы пошли мирным путем, вы бы уже давно сидели в кресле министра. - Если бы я давно сидел в кресле министра, грязнокровки уже были бы стерты с лица земли, - резко ответил я, не понимая, к чему вообще весь этот диалог. Она не должна сидеть и всерьез оправдывать меня. Кажется, она забыла, с кем вообще разговаривает. - Вы победили. Однако, я грязнокровка и я все еще сижу здесь, - заметила она, напряженно глядя на меня. - Неужели массовое убийство таких же людей, как я, это то, что сделает вас счастливым? Мерлин, вы же вовсе не такое чудовище, каким хотите казаться. Для вас это просто способ контроля над всеми. Пока вас боятся, значит вы в безопасности. Возможно, сейчас эта победа делает вас счастливым, но власть, построенную на насилии и страхе сложно удержать. И неужели вы хотите провести все последующие годы в постоянной борьбе? В напряжении? Ожидая удара даже от самых близких? - А что если это действительно именно то, чего я хочу Гермиона? - ухмыльнувшись, ответил я. - Что если это единственное, что доставляет мне удовольствие? - Значит в вашей жизни было слишком мало других вещей, которые доставили бы вам такое же удовольствие. И если когда-нибудь вы сможете их найти, я буду искренне за вас рада. Выдохнув, я устало рухнул в кресло. Чего она добивалась? Почему именно сейчас? Я дал ей все. Я спускал непозволительную дерзость. Я дал ей свободу, о которой другие грязнокровки могли только мечтать. - У вас просто не было выбора, - в ужасе прошептала она, в ответ на мое откровение о жизни в приюте. - Как бы мне не хотелось верить в то, что люди всегда относятся к нам так же, как и мы к ним, но с детьми это не всегда работает. Дети порой бывают очень жестоки к тем, кто чем-то от них отличается. Для вас это была единственная возможность себя защитить. В такие моменты с меня словно подал груз. Как будто не я, а тот, маленький испуганный Том, нуждающийся в этой поддержке, понимании и этих словах, наконец-то их находил. В то время он еще не был тем самым монстром, которым его считали, а просто ребенком, который защищался, как мог. - Знаю, это прозвучит абсурдно, но если сравнивать то, как Дамблдор относился к вам, с тем, как Снейп относился ко мне, то я вас понимаю. Я тоже очень хотела доказать, что он ошибается на мой счет, что я могу быть лучшей, достойной похвалы, его внимания и оценки. Я даже оборотное зелье на втором курсе варила не только для того, чтобы помочь мальчикам. На самом деле, мне очень хотелось, чтобы Снейп об этом узнал и понял, что я уже сейчас могу сварить то, что многим другим его старшим ученикам не под силу. - Успешно? - ухмыльнувшись, спросил я, заранее зная ответ. - Вы же знаете, что нет, - обиженно протянула она. - Но если бы нам с вами давали объективную оценку, наша жизнь могла бы сложиться по другому. Вы бы стали самым потрясающим преподавателем и воспитали не одно поколение благодарных учеников. А я бы стала целителем или известным зельеваром, чтобы помогать тем, кто в этом нуждается. И снова этот внутренний Том, будучи уже подростком, постепенно расправлял крылья. Его впервые за долгое время понимали. С ним разделяли его обиду, соглашались с тем, что к нему, действительно относились предвзято и несправедливо. Это чувство, как будто кто-то забирает на себя часть твоих эмоций. Не потому что ты замираешь из глубоко внутри, запрещая себе даже думать об этом. И даже не потому, что ты вырываешь эти воспитания, рвешь душу, запечатывая в предметах саму возможность, чувствовать. А потому что рядом есть кто-то, кто чувствовал то же, что и ты. - Почему ты плачешь? - спросил я, напряженно глядя на Гермиону. - Это несправедливо, - всхлипнув, ответила она, потянувшись ко мне и уткнувшись в плечо. - То, как они обращались с вами, это просто несправедливо. В тот вечер, я был в хорошем настроении и поведал своей гостье, за что же так сильно ненавижу магглов. Однако, ее реакция меня изрядно удивила. Я обнимал ее дрожащие плечи, а внутри разливалось странное тепло. Она плачет, потому что ей больно, только в этот раз не из-за меня. А за меня. Это новое. Совершенно уникальное и удивительное чувство. Никто и никогда прежде не был способен на что-то подобное. И Том внутри снова ликовал. Он не один. С ним впервые добровольно разделили его боль. - Ненавижу. Изворотливая, лицемерная, лживая мразь. Грязь от которой давно пора было избавиться. В этот момент мне казалось, что я, наконец, решился. Направляясь в камеру, я был уверен, что сейчас раз и навсегда избавлюсь от этой заразы, которая проникла в меня так глубоко. Оказавшись внутри, я напряженно замер. Она сидела в углу, сжавшись, дрожа от холода, с мольбой глядя на меня. Я не хотел ее слушать. Глубоко внутри я боялся, что ее лживые речи снова окажут на меня такое неправильное и совершенно иррациональное влияние. Нет, говорить сегодня буду только я. - Ты очень меня разочаровала, Гермиона, - тихо сказал я, пытаясь подавить желание задушить ее прямо в эту секунду. Нет. Так легко она не отделается. Ей должно быть так же больно, как и мне сейчас. Резкий взмах палочки и цепь вытягивается, проезжая вперед и подвешивая ее вверх. Ей приходится встать на носки, чтобы не задохнуться. Она висит посреди камеры, а я медленно обхожу ее по кругу, чувствуя , как в груди все сильнее разгорается огонь ненависти, а пальцы, сжимающие палочку, начинает покалывать от предвкушения того, что я сделаю с ней дальше. Мельком проскальзывает мысль, так ли мне нужны ее страдания или я просто в очередной раз нахожу себе оправдание, чтобы не убить ее на месте? Она дрожит. Напряженно смотрит на меня, пытаясь предугадать мои действия. Но сегодня в ее взгляде помимо страха есть кое-что еще. То, что напрочь сносит остатки моего самообладания. - Да, моя девочка, ты очень виновата, - прошипел я, замирая позади нее. - И сейчас самое время понести наказание. Резкий взмах. Свист. И ей на спину обрушивается первый удар. Отстраненно замечаю, как рвется одежда, а на спине появляется красный рубец. Я зол. Удар получился слабее, чем я планировал. Замахиваюсь снова, не сдерживая себя. Она дергается на миг теряя равновесие и начинает задыхаться. Но мне уже все равно. Все то, что так долго сидело внутри требует выхода, и я просто не могу остановиться. Удар за ударом и я растворяюсь в этих ощущениях. Она по прежнему не может издать и звука, поэтому я просто наслаждаюсь полосами, которые появляются на ее спине. Она должна ответить за то, что сделала. Когда я наконец останавливаюсь, то не могу отдышаться. Перед глазами мелькают красные точки. Рука, сжимающая палочку дрожит. А самое мерзкое, что я не чувствую ни грамма удовлетворения. Смотрю на ее окровавленную спину и понимаю, что внутри меня расползается что-то холодное, липкое, мерзкое и гнилое. Она не двигается, просто безвольно висит на цепи и в какой-то момент мне кажется, что я все таки ее убил. Срываюсь с места и в один шаг подлетаю к ней. Щелкнул замок, она безвольной куклой рухнула ко мне на руки. Сажусь на пол, укладывая ее себе на колени. Проверяю пульс и только в этот момент понимаю, что все это время не дышал. Чувствую как меня переполняет совершенно неуместное облегчение. Жива. Но разве я не должен, напротив, желать ей смерти? Из груди снова вырывается рык. Как же сильно я ее сейчас ненавижу. Встряхиваю ее, с силой вцепившись ей в плечи. Наверное, мне станет легче, когда я, наконец, увижу ее истинное лицо? Эту ненависть, направленную на меня, которую она так долго и успешно скрывала. Невербальное «Энервейт» и она медленно начинает приходить в себя. Лицо кривится от боли, когда она спиной задевает мою мантию. Из груди вырывается тихий стон боли. Когда она открывает глаза, я чувствую, что задыхаюсь. Ненависти там нет. Только страх, боль и вина. Всхлипнув, она продолжает смотреть на меня, пытаясь найти в себе силы, чтобы что-то сказать. Я резко встаю, сбрасывая ее с себя и замираю, когда слышу новый стон. Не понимаю, в какой момент ее страдания перестали приносить мне удовольствие? Девчонка провинилась и была наказана. Я даже снова оказал ей милость, которую она не заслужила, оставив ее в живых, тогда почему, глядя сейчас на нее я не испытываю удовлетворения? Откуда взялся этот страх и что-то еще? Какое-то чувство, природу которого я не мог понять, буквально скребло меня изнутри. Я не знал, что мне делать с ней дальше. Я не мог закрыть глаза и простить ее предательство, но и продолжать пытать ее дальше или убить, тоже не мог. Из за собственного бессилия внутри меня снова зарождалась ярость. - Если бы ты только знала, как я сейчас тебя ненавижу - прорычал я, заметив, что от моих слов она вздрогнула, словно от удара. И снова это скребущее чувство, которое резануло изнутри. Еще один тихий стон боли и она, перевернувшись, пытается встать. Я не хочу смотреть на ее спину. Не хочу видеть эти жалкие попытки подняться, поэтому одним рывком ставлю ее на ноги. Она вцепилась в меня словно кошка, пытаясь удержаться. Ее дыхание рваное и тяжелое. Лицо мокрое от слез. - Милорд, - мне понадобилось все самообладание, чтобы не выдать своей реакции. Заходя в эту камеру я обещал, что не дам ей возможности оправдаться. Не поведусь на ее лживые речи. Но вот она стоит, держась за меня, как за единственную опору, а я понимаю, что хочу ее выслушать. - Простите меня, Милорд, - голос надломлен, ее трясет от боли и холода, - Я не знаю, что это было. Не знаю, что на меня нашло. Это были словно не мои мысли. - Хочешь сказать, что ты никогда не задумывалась над тем, чтобы сбежать отсюда? - резко прерываю ее я, слегка встряхнув, но ослабляю хватку, заметив, как ее лицо снова скривилось от боли. - Хотела. Конечно, хотела, - она срывается на рыдания, - И я не буду врать, я и сейчас хочу. Любой человек, оказавшись в моем положении захочет оказаться на свободе. Я чувствую, как внутри меня от ее слов снова зарождается гнев. Да как она смеет вместо оправданий говорить мне это в лицо? - Но я бы этого не сделала. Не стала бы делать. Мне некуда идти, любая борьба бессмысленна. И пусть это не правильно, и меня вряд-ли кто-то поймет, но в последнее время мне, действительно, было хорошо с вами, - сквозь всхлипы, мне трудно разобрать ее речь, приходится прислушиваться и гнев, на какое-то время отступает. - Я не стала бы портить то хрупкое равновесие, которое было между нами. Пожалуйста, поверьте мне. Да, я мечтаю о свободе, но не решилась бы сбежать сама. Я напряженно замер, пытаясь осознать услышанное. Внутри меня словно боролись две личности. Том, который нуждался в ее заботе и понимании, уговаривал простить, ведь мечты о свободе для человека, находящегося в рабстве, весьма ожидаемы. С другой стороны, Лорд Волдеморт, который требовал незамедлительной казни для девчонки, которая совершенно не ценила свое положение и ту честь, которая была ей оказана. - Пожалуйста, Милорд, позвольте мне все исправить, - она буквально повисла на мне, потеряв остатки сил. Брезгливо скинув с себя ее руки, я отошел назад, наблюдая как она рухнула вниз. - И как ты собираешься это исправлять? - гневно прошипел я, заглушая очередной стон. Она сидела, сгорбившись на полу и от взгляда на ее спину меня снова затошнило. Я не представлял, как она умудрялась все еще оставаться в сознании. Я любил пытки, любил наблюдать за страданиями своих жертв, но в этот раз, все было по другому. Я тоже хотел, чтобы она каким-то образом все исправила, избавила меня от тех мерзких ощущений, что зародились внутри и отказывались отпускать. Я хотел, чтобы она снова меня починила, как чинила все те разы того Тома, который так в ней нуждался. Она больше ничего не говорила, просто смотрела на меня и практически бесшумно плакала. Я пытался решить, что с ней делать дальше и понимал, что впервые не могу так легко вынести решение. - Что ты имела в виду, когда говорила, что сама бы не решилась сбежать? - мой тон звучал максимально холодно, но я с напряжением ждал ее ответа. - Это было словно помутнение. Я не поняла, что произошло, просто в один момент обнаружила себя стоящей там по другую сторону барьера, с навязчивой мыслью, что мне нужно раздобыть палочку и бежать. Резко вскинув палочку, я заметил, как она сжалась, в ожидании нового удара. Не обращая внимания на ее всхлипы, я продолжил забрасывать ее диагностическими заклинаниями, желая поскорее докопаться до истины. Я хотел ей поверить, поэтому, если окажется, что она снова мне соврала, моя рука точно не дрогнет. Наконец я замер, чувствуя, как внутри меня медленно начинает развязываться какой-то неприятный узел. Она говорила правду. Очевидно, Белла потеряла остатки самоконтроля, буквально ослепнув от ревности, раз решила избавиться от потенциальной соперницы, таким необычным способом. И, стоит признать должное, у нее почти получилось. Я медленно подошел к Грейнджер и, прижав к себе, аппарировал. Она все еще дрожала, когда я, передав ее эльфам, ушел в душ, мне хотелось поскорее смыть с себя все ту грязь и кровь, которая оставалась на мне. А еще, очень хотелось привести мысли в порядок. Когда я вышел, она лежала, закутавшись в одеяло, и испуганно смотрела на меня. Медленно опустившись рядом я притянул ее к себе. Она ощутимо вздрогнула. Может от страха, а может от боли в спине, в конце-концов, зелья и мази заживляют раны не мгновенно. Но мне было все равно. После того, как я понял, что действительно боюсь ее потерять, отпускать Гермиону я не собирался. - Если ты еще хоть раз сделаешь что-то подобное, я брошу все свои силы, найду всех твоих близких и уничтожу их одного за другим. А потом верну тебя и посажу на цепь прямо здесь, чтобы ты всегда была под рукой. Ты поняла меня? - Да милорд, - всхлипнув, ответила она, отмирая и робко отвечая на объятия. Когда она, наконец, смогла расслабиться и заснуть, прижавшись ко мне, я впервые за сегодняшний день почувствовал удовлетворение. Все снова так, как и должно быть.