Мандос

Залы Мандоса были переполнены тишиной и холодом. Намо окунался в него с головой – и он облегчал муку ноши его, будто источники в садах любимого брата. Чертоги были воистину его вотчиной; и тем печальней порой казались слёзы Ниэнне о необходимости такого места в Арде вовсе. Намо не мог её утешить – тернистый путь этого мира разворачивался пред ним рекой, и пускай не всегда он мог описать точно форму её порогов, а туман скрывал свисающие к течению ивовые ветви, ничто не было сокрыто от него – ни горе, ни радости. Лишь судьбы душ были закрыты ему, ибо их судьбы обрывались в моменты пика мук. И не было о них Знания. И не существовали они для живой Арды. И не мог во всей крови и мраке предсказать Намо, сколько несчастных попадут к нему. Но уж больно велики были Чертоги… - Не стоит тебе думать об этом, любимый, - Вайрэ развешивала гобелены. – Ты любишь простор, но не любишь света небес – думай, что место наше для тебя лишь. Вайрэ читала его по лёгким струнам. Не тяжелило её плечи бремя Знания, но порой внимательно она смотрела в туман будущего, и голос интуиции диктовал ей всё по нотам. Дороги яркого фэа. Грохот скал от грозных битв. Лучший цвет нитей для запретных союзов, что могут привести к гибели достойнейших. Большую часть мыслей Намо. - Но ведь это не так. А я не должен заблуждаться. - Ты должен помочь мне развесить гобелены. - Ты должна попросить помочь майар. - Не лишай их радости свободы жизни так рано – в таком месте их взгляд потухнет и без тебя. Намо не хотел майар. Слишком радостные и слишком глупые; они не понимали сути того, чем им придётся заниматься. Вала вон прогнал их на маковые поля, что стелились от ворот его Чертогов до сада Ирмо; он надеялся, что поглотит их сладкий дурман и хотя бы половина не найдут дороги назад и свою тягу к заботе о чужих фэа выразят под кронами сладкого Лориэна. Никто из них не понимал пока, что каждая душа, которая окажется в Мандосе – будет полная страданий и измученная душа, покинувшее своё мёртвое тело фэа. Что хроа его вдали похолодело, горячая кровь застыла в жилах; постепенно помутнели белки лучистых глаз – дыханьем Эру когда-то светящиеся – а вскоре, вскоре пожрут его земные черви, ведь всё равно им, какую тварь жрать… Часть жизни они. А Чертоги Мандоса – это о смерти. Намо знал, что сонные гиблые маки прорастут и здесь. - Я попросила тебя не думать об этом, мой свет. Помоги, рук не хватает. Знание и недолгий по меркам эпох опыт показывали, с супругой мало смысла спорить. Так что Намо поднялся по одной из лестниц, чьи каменные ступени змеями тянулись вдоль стен этого зала, зала Вайрэ, и придержал край гобелена. Нитями чистого золота был вышит на нём Иллуин, белой платины – Ормал, и оба до их падения. Синее море стелилось искусной вышивкой под ними, и белая пена искрилась жемчужинами, а волны сплетали в себе сотни цветов, и Намо помнил, как помогал любимой жене их тщательно перебирать. У него пока не было для себя занятия. Ничего, найдётся ещё. - Этот всё? - Да, хочу, чтобы он был на видном месте. Это работа окончена. Весны Арды не вернуть, как не вернуть нити мои в клубок, - подбирая платье, Вайрэ спустилась со своей лестницы. – Пойдём другой повесим. Я хочу, чтобы они были на видном месте, но не под всеми углами. Намо не говорил ей, что в этом зале будет гобеленов сколько, что за ними никто не увидит стен. Не только на них – но и по диагонали будут тянуться они, а ведь не было в Мандосе границ пространства. Но сотни событий произойдут в Арде, и Вайрэ полюбится ткать раны и горе, коих много будет, и станет она строже, чем была теперь… Намо ж будет любить её. Вала, кажется, только сильнее полюбил её, стоило супруге облачиться в закрытые синие платья, начать собирать волосы над плечами без вольностей, и когда взгляд её чернел во нежных тенях его дома – их на двоих дома. В Вайрэ, порой, не верилось; но Вайрэ была в его жизни такой же неотъемлемой частью, как Чертоги. Супруга заставила его расставить руки. На них расстилала она тяжёлые гобелены, один за другим… - Здесь будет красиво? – спросила она. - Здесь будет величественно, - сказал Намо, поначалу задумавшись, ища ту эмоцию, что вызывал у него безмерный зал Вайрэ Ткущей, что живым не увидеть никогда. К тому же, он нёс и практическое значение – эти переходы ограждали мир живой и шумный от залов каменных и тихих. Через лабиринт этих тканей никто чужой не проберётся из любопытства в место, ему не предназначенное. И никто не выйдет раньше срока. - Как это похоже на тебя, - засмеялась Вайрэ. Смех её улетел к невидимому в вышине потолку. Не было в Мандосе неба. - Ты не хочешь выйти? – спросил Намо. – После у нас будет много забот. - Могу задать тебе тот же вопрос. - Это другое. - Неси ткани мои. Намо понёс. Вайрэ рассматривала пустые пока стены. - Там так шумно, - произнесла валиэ. - Я не люблю суету. - Все волнуются. - А все правы? Взволнованно кружили ветра с лицом Манвэ по его горам, временами выдавая своего господина, который оглядывался на восток. Оромэ нещадно охотился на тварей под яркими звёздами, выпуская стрелу за стрелой, шумя, дуя в рог, и обшаривая каждые заросли в буйном нетерпении своей вечной юности. Йаванна сбегала на тот континент от мужа, обернувшись оленем златорогим, и не боялась ни тьмы, ни владыки сей тьмы. Мелькор плёл сети вокруг Детей Эру. Намо приходилось молчать. - Я не могу тебе сказать. - Но то было предпето! Ты ничего не нарушишь, если скажешь мне, правильно ли все чувствуют… - Все и без моих речей уверены, что чувствуют правильно. - Мне лишь интересно, что думаешь ты. Намо об этом думать не хотел. Намо знал, что эти светлые и прекрасные существа будут его порой бояться, а вторых эрухини ему даже увидеть не доведётся. - Что тебя расстроило? Вайрэ развернулась, подошла. Валиэ положила пальцы на его виски и опустила голову; она была ниже и тоньше его. Долго она смотрела ему в глаза – ждала. Но дождалась только сухо-честных слов: - Что мои Чертоги существуют. Вайрэ вздохнула. Намо прижался щекой к её ладони. - Ты просто заботливый – больше брата твоего. И сочувствующий – больше сестры твоей. Просто сам этого не понимаешь. - Не говори ерунды. - Всем, кто окажется здесь волей случая или рока понадобится твоя помощь. И только ты сможешь её им дать. Намо закрыл глаза. Вайрэ поцеловала его, что делала редко вне их личных покоев после увядшей Весны Арды. Лёгкий ветерок тронул гобелены Вайрэ, пряди её волос, ткань одежды Намо. Прокатилось по коже чьё-то лёгкое дыхание. Свет пролился из ниоткуда – и сплёлся в пряди, и сплёлся в воздушную фигуру… У него были уши подобные вытянутым листьям. Он был высок – мужчина; он был растерян – тихо оглядывался. Блуждающий взгляд, в котором ещё не так давно отражались звёзды, скользнул потеряно по Намо и Вайрэ. Застыли они – не дыша. Невыносимо хрупкое фэа, бесплотное и невесомое, переливалось незамутнённым сиянием Негасимого пламени Илуватара. Первый в Чертогах Мандоса эльф упал на колени и издал отчаянный крик боли. Они кричали – и эхо отражалось от высоких залов. Они плакали от страха, содрогаясь и не понимая, что произошло, смерти не зная, о смерти не слыша… Некоторые майар тоже плакали тихо, скрываясь от душ. Намо хотел ударить каждого из них и приказать им отправляться вон, чтобы была у них счастливая роль в Арде; но Ниэнна осудила бы, Ниэнна гласом совести взывала дать им шанс. Все остальные же были бледны, но постепенно справлялись. Вала коснулся лба каждого своей ледяной рукой, научил постепенно приносить покой; и они разошлись, ловя души за руки, и плечи их опустились под гнётом бремя молчания. Намо запретил покидать Чертоги. Никто не мог покинуть Мандос сейчас, не обрушив на себя его гнев. Детей Эру явилось не так много. Мир подзвёздный был жесток к их наивности, но не жесток пока к ним самим. Трое утонули, когда сошёл обвал на глинистом берегу реки. Пара супругов потерялась в сухом буреломе, не сумев найти дорогу назад к своему племени, и плохо разбирались в ягодах; съели они ядовитых, и добили их отчаяние одиночества. Красивый юноша защитил свою сестру от темной твари из северного леса, но разорвала та в клочья и деву, и теперь не могли они смотреть друг на друга, боялись памяти боли и крови… Их было не так много – пока что, но всё прибывало. Каждый майа мог заниматься фэа лично – пока что, а ведь пройдут года, века, и в Мандосе будет не хватать рук. Первый эльф льнул к Намо нежно. Вала был тем, кто утешил его и успокоил; душа его была светла и быстро оправилась от пережитого страха. Вернулось любопытство, пламя Эру покалывало пальцы при касании, и пускай Намо не должен был выделять любимчиков, и Вайрэ правильно осуждала это, но за супругой уже хвостом ходила девочка, маленькая прядильщица у любимых родителей, пошедшая за хворостом и сломавшая неловко ногу, чтобы после не суметь дождаться помощи и появиться в Мандосе уставшей и заплаканной. Смесь горя и тихого восторга испытывали в Чертогах к Детям Эру, ласковым, беззащитным, не окутанных сетями тьмы. Намо держался в стороне – но изливал и большую любовь лишь одному, страдая от его судьбы и столь короткой первой жизни и ощущая в груди странный трепет и радость от того, что это совершенное и чистое существо рядом с ним. Говорил он простым языком, который легко поддался Знанию Намо, а чувствовал тоньше и слышал дальше, чем прибывшие в Мандос вновь. Когда он нырял вале под руку и край накидки, чтобы обнять за пояс, уткнуться бесхитростно в грудь и послушать живое сердце, Намо замирал, и голова его кружилась от ощущения, что ощущает он дыхание Илуватара. Недаром ждали они Детей Эру так долго. - Я могу выйти? - Пока нет. Намо лгал. - Почему я не могу? - Потому что ещё рано. Намо снова лгал – ему беспрекословно верили, так как не знали лжи. Ран в сердце яркого фэа не осталось. Он был готов переродиться и вернуться в мир; тянулся к жизни в вале, как к роднику в жаркий день, и жаждал свободы, движения, проснулось в нём любопытство… Изо дня в день он задавал сотню вопросов, а ключевой был – когда можно покинуть Мандос. Когда ему можно выйти. Намо отвечал. Намо отвечал, что в их землях есть яркий теплый свет днём, а серебристый ночью, чтобы дать отдых глазам. Что звёзды видно у моря, и сразу же пришлось объяснять, что такое море, каков блеск волн. Вала добавлял, что выйти ему можно скоро и соединится он со своими родными. Намо не выпускал его по сроку его. - Скорей бы уже выйти, - вздох был искренний у его бока. – Я так соскучился по всему! И холодно тут у вас… Вала укутал плотней в накидку. Прижал в своё неверное тепло. - Скоро твои родные будут здесь. Им захочется посетить наши земли. И выйдешь ты из Мандоса прямо к ним. Эти существа оправлялись быстро – быстрее и быть не могло, быстрей, чем будет в другие эпохи страданий их. И кричали громко – пронзительно, ярко, как будет всегда. А спустя год Оромэ, наконец, нашёл Перворожденных у озера Куйвиэнен.