Мандос

Намо мочил босые ноги в солёной воде, а вала Манвэ рядом с ним занимался тем же самым. Пока накатывал ещё лёгкий бриз, но Намо внимательно следил за их королём - а на душе скреблись кошки. Впрочем, в простой рубахе и закатанных штанах, Манвэ не был похож на властителя чего ни было и наконец-то стал самим собой. Море мягко накатывало на гладкий камень; за годы то же море сделало его шероховатым и гладким, частью себя. Каждая следующая волна была меньше предыдущей – то замедлялось дыхание Ульмо, где бы он ни был, и хоть не погаснут в океане течения, но приливов не будет, не поднимется грозный весёлый шторм… Оссэ уже давно не было слышно – майар затихли раньше, очевидно. Вершине Менельтармы ничто не угрожало. Это была точка в пространстве; место, посреди практически безмолвного нигде. Их обоих тишина не тревожила – Манвэ видел лишь странно-медленный закат и впитывал своими чародейскими глазами, а тревога Намо имела иные корни. Красно-золотые огни плода Лаурелина отражались в светло-голубой радужке Манвэ, и Намо подумал о том, что и плод тот погаснет, и цветок дивного серебра завянет… Затем решил об этом не думать. Стиснул руку в кулак так, чтобы Манвэ не видел. Манвэ всё это не надо. И тени сомнения в Эру в его чистоте не появится. - Думаю, всё дело в том, что стало тихо, - произнёс Манвэ. – Варда всегда жила с музыкой чужих голосов, а сейчас здесь ни звука – её и сморило… - И ты уже скучаешь? - Немного – но я скоро присоединюсь к ней. Всё так удивительно сейчас в Арде. Намо не видел в сложившейся ситуации ничего удивительного в том смысле, какой вкладывал в эти слова Манвэ. То было с лёгким восторгом удивительное, нового чистота, и она манила Манвэ, как ребёнка весной… А Намо – нет. Намо стоял на краю чёрной бездны, и никто не мог сказать ему, что прячется в её клубящейся темноте. - Я так не считаю, - сдержанно ответил он, чтобы не распространять с рук своих чёрные ядовитые споры. Хотя на Манвэ и не осядут. - Ты просто устал сильнее меня, - Манвэ покачал головой. – Но когда такое было, чтобы сидели мы, смотрели как садится солнце… С ней всё будет в порядке? – хотя Манвэ не сомневался, что будет. - С Ариэн? Это безопасно? - С ней всё будет хорошо, - густой туман не желал разлетаться перед Намо, но он сделал усилие, увидел, как садится ладья Анара на гладкое зеркало воды и только тогда теряет управление, а измученная Ариэн сворачивается клубком на корме. Майа долго держалась – умница, дарила им дни. Впереди ещё ночь у них, долгая, медленная, потому что Тилион захочет быть с ней; наконец-то догонит, коснётся утихших безопасным костром волос, и свет Древ защитит их. - Ох, ну отлично. - Ты волновался? - Нет, мы в руках Его. Точнее и не скажешь. Точнее – это дарило покой и тепло всем, кроме Намо. Намо брёл вслепую, теряя нити судеб. Каждая обрывалась, и тщетно он пытался их собрать, а пальцы дрожали, не облегчали работу. С Манвэ он встретился, чтобы признаться ему и окунуться в незамутнённую веру в их будущее. Будущее, в которое Намо не нужно было обычно верить – потому что всю жизнь он его видел. А теперь всё обрывалось. Теперь в горле ком стоял, и Намо часами сидел у жены, что ткала последние свои полотна, раня пальцы торопливой работой – боялась не успеть. И Намо тоже боялся. Надо признаться. К Ирмо он прийти не успел, а Манвэ был его единственным другом спустя все эпохи; со временем они сблизились, короли живых и мёртвых, им было что обсудить и вспомнить. Доверие выстроилось само собой, хоть и не ждал его Намо. Пора было им воспользоваться – иначе и здесь не успеет. - Манвэ, я должен тебе сказать, что я не думаю… Шорох ткани; Намо предвидел его лишь за миг и вовремя обернулся. Манвэ не ударился бы, он обмяк мягко, дремотно, но всё же хорошо, что Намо успел его подхватить. Он уложил друга на теплый солёный камень; ресницы Манвэ не дрожали, грудь вздымалась ровно, а золотые чары Ирмо набрасывали на него свои сети. Брат был одним из первых, и повёл в царство сладких грёз за собой всю Арду. Намо боялся стать последним – и вступить в то великое ничто, что было впереди. Всё началось не так давно, но Намо не смог бы точно сказать, когда именно. То было время его счастья, расцвет тепла и покоя; позади смерти эльфов, позади муки душ, и провожал Намо из Мандоса последних, пускай и ждали их часто объятья не только тех, у кого бились сердца, но уже и лёгких духов, эльфов самых древних, Мандоса не знавших, износивших свои хроа. Эарвен спрашивала Айканаро о любви его, хотя была лишь тенью, запахом весенних цветов; Нерданель водила поздно возрождённых сыновей примиряться с дедом почти за руку, потому что поселился Махтан, как и многие кузнецы, в горах, громовым эхом его фэа жила в ущелье – и так же приходилось им искать в прибрежных скалах да ветре Ольвэ, просить прощения за дела свои у прибоя и сердитых водяных брызг. Простил, конечно же. Водяные брызги злопамятны не были. А Намо жил и радовался тому, как пусты стали залы его Чертогов. Что не было в них стонов и боли; что стольких провёл он через руки – и стольких же исцелил, знал поимённо, узнавал тонкие струны их душ, сложное плетение судьбы каждого эльфа. Вала часто покидал Мандос, потому что уменьшилось количество его забот – он смотрел на Арду без видений, грелся на солнце, в настоящих теплых лучах, осмелился любить всё, что попадалось ему на глаза, и потекли блаженные медовые годы… Казалось, он заслужил награду – великая битва была далеко, прошлые войны терялись в вехах эпох. Намо насвистывать стал, в покое и свете, и дороги судеб стелились без препятствий в будущее – вот оно, как на ладони лежало, безмятежное днём за днём, без зла. Без Искажения. Без эльфийского горя и слёз. А людское проходило быстро, они и сами справлялись, тянулись к звёздам, искали тайны Эру… Но, оказалось, что у Эру осталось слишком много секретов. И решил Он скрыть тайны Свои от Намо в том числе. Как-то в дивный осенний полдень – уже и в Валинор в эти годы приходила осень золотом да усталостью – Ирмо не проснулся. Спал он сладко, улыбался, разливал свои чары золотом Лориэнским, а Намо с трудом смог найти нить их связи и услышать ответ – будто издали. «Так надо, брат мой, всё в порядке». Ничего не было в порядке – Намо не предвидел, что так произойдёт! «Время пришло, Намо – спросите у Него, если не верите». И Манвэ спросил с пиков Таникветиль. И получил ответ, обрадовавший всех, кроме Намо. Близится новый мир, а пока дарует всем Эру отдых от своих трудов. Силу перед битвой битв. Это накатывало волна за волной. Все погружались в сон, пока неуловимо и необратимо менялась и застывала вокруг них Арда; где сохранялась, где крошилось, временем и заботами порушенная. И радость была, и покой был, и эльфы уснули, и звери, и птицы, а о людях никто не знал – но так как не мог Эру их погубить, должно быть, и они спали. О Дагор Дагорате знали айнур; догадывались, что проснутся – что ведёт всё к тому, чтобы началась битва, чтобы не было в Арде бдительности, и покорялись этой воле… Все, кроме Намо. Намо был в ужасе, потому что дальше были кровь и огонь вновь, но не они страшили его. Намо трясло – потому что после крови и огня он не видел ничего. Судьбы обрывались в пустоту. Царил там конец Арды – а что за ней Эру ему не открыл, а может, и сам не ведал. Десятки тысяч лет Намо ведал пути, по которым текла жизнь, втайне мечтая о даре забвения и узнавания нового. Эру услышал его молитвы, но сыграл с ним злую шутку – как раненный зверь Намо метался в клетке неотвратимого конца, и боялся будущего всё сильнее. Ведь там, в будущем, могло быть что угодно. Могла быть жизнь. Могла быть смерть. Могло существовать лишь ничто – а Намо уже влюбился в объёмное и бьющееся сердце бытия, и страшился его утратить. Да и будет ли Дагорат – или то лишь иллюзия, дарованная, проклятая? Быть может, их отец передумал и не будет у них второго шанса. Возможно, все они здесь засыпают, чтобы никогда не проснуться, не узреть лица любимых, потому что разочаровали Его и не справились с Его поручением. Быть может Новая Арда и будет – но без них, без всех хрупких душ, что баюкал Намо на своих руках годами… Быть может все они ошибка, и их решено стереть, облегчив уход сладостью снов. Намо скрипел зубами, противясь, царапал руки в кровь, ногти сдирал в мясо и молчал, привычка помогала. Вайрэ явно не хотела противиться, не считала злость на волю Эру верной – но читала его как открытую книгу, и Намо должен был прятать тревогу как можно дальше. Вала пугать супругу не хотел. Вайрэ очень любила каждую ниточку бытия, что её окружало – станет страдать от мыслей об утрате сих сокровищ. На огромном гобелене расстилалось окончательное падение Моргота, но, похоже, Вайрэ впервые не сможет завершить работу. Шелково-обсидиановыми нитями горела тень Врага, Турин – пронзительной точкой из ослепительного космоса, в котором побывала его душа, но чем ближе к нижнему краю ложились стежки вышивки, тем сильнее сбивались их ряды, чаще не слушались нити хозяйку. Вайрэ уже устала, болела у супруги голова так, что она сняла венец, работала простоволосой. Намо сам остановил её – и сел со спины, разминая плечи жены, чтобы она расслабилась, но не видела его лицо. Намо сбережёт её от таинственного тумана будущего. Пускай и не знал как. Игла изранила мозолистые пальцы Вайрэ почти в кровь. Заметив это, супруга откинулась назад и положила голову Намо на плечо. - Это просто ужас, - Вайрэ очевидно не была довольна последними стежками. – Мне надо будет здесь переделать. И там. И я хотела украсить по краям… - Ты ещё украсишь. Наверное, нити уже плохого качества. - Ты же знаешь, что нет, - холодком обдало затылок Намо. – Нити хороши, просто уже слишком старые, я взяла из остатков, - Вайрэ сделала вид, что говорила именно о материале. Намо тесно обнял её за талию и зажмурился. - Не бойся, любимый, - шепнула вдруг Вайрэ: нельзя было об этом говорить, Намо же не хотел, чтобы она даже догадывалась. – Ты так мучился Знанием – отпусти его. Тревогу Намо нельзя было усыпить так легко. Зато Вайрэ лишь тепла его хватило, стука сердца, и вот уже смежились веки, и преобразились все черты. Волосы заструились ночной темнотой, будто первые их встречи были совсем недавно. Сетка морщин у уголков глаз разгладилась; плоть Арды оставила и на айнур следы своих касаний. А кожа будто заструилась изнутри своим жемчужным светом, нежно-юным, а от работы жёсткие пальцы жены вдруг стали совсем гладкими, какими не были со времён Светочей. Усталость покинула её тело, и Вайрэ вернулась к началу. На лице гуляла улыбка, отражающая, что снится деве хорошее – быть может, ткала она снова с подругой-Вардой небесный свод, чтобы звёзды на нём расстилались. Но Намо нервно сжал узкую ладонь супруги. Вала думал о том, что не успел посмотреть ей в глаза, поймать лукавый взгляд – а откроет ли она их когда-нибудь, Намо не ведал. Тому, что вокруг Вайрэ даже на супружеском ложе выросли душистые цветы, что росли в садах Лориэна, Намо не удивился. Давно уже Феантури с супругами были семьёй единой, и даже в своих снах мог каждого узнать Ирмо, приголубить. Однако сейчас это Намо не понравилось – цветы напоминали погребальные, укрывающие когда-то тело Мириэль. Словно почувствовав это, лепестки переменились. Вокруг Вайрэ закачались сиреневые полевые колокольчики, и о холоде смерти больше не напоминало ничего. Разве что сам Намо – так что он решил больше не тревожить покоя жены. Всё равно ей его не услышать. Намо остался один. Некоторое время назад его радовала пустота в Мандосе; это значило, что эльфы лишь возрождаются, не умирают больше. Сейчас пустые глухие залы угнетали его – в гневе он бы их уничтожил, только не привык изливать ярость хаосом, да и на самом деле любил свой прохладный дом. Просто травы завяли, огни погасли, а воздушные строения их дум эльфийских сгинули… Пусто здесь было. Впрочем, не до конца. Его шаги царили шумным эхом, заполняли залы Мандоса. Мириэль как-то призналась, что сердцу её хотелось пятерых детей – так что пять огней феа носил в себе Феанаро, и даже если три из них погасли в тихие угли, уподобились всему в Арде, то факелами горели оставшиеся. Эльф провёл здесь слишком много времени, чтобы Намо с ним не считался. Взаимное уважение было нитью прочной, крепкой – соседи тысячи лет Арды. В знак мира Намо открыл Феанору его судьбу и будущее его камней. В ответ Куруфинвэ постепенно перестал ей противиться и находить поводы для ссор и пожаров. А после даже Финвэ отпустил – к другой семье, в жизнь… Феанаро это шар тепла и разных звуков. Намо пошёл к нему, словно к звезде в непроглядных сумерках. Тем более, что у него и вправду был тяжёлый фонарь. - Куда ты ходил? – вала знал, что покидал эльф Мандос, но уже не было смысла его останавливать – везде как в Мандосе, в Мандосе как везде. Птицы и звери уснули, почти умерли. Деревья и травы не шептались, будто пришла зима. И вокруг – ни души. - Искал своих сыновей. - Нашёл? - Заблудился. Феанаро на него не смотрел. Плечами пожал. Ветер подул. Это было любимое место Феанора. Комната о трёх стенах – а четвёртую Намо обрушил, чтобы было из Чертогов видно звёзды. Вблизи клубились то облака белые, то туманы серые, окутывали Мандос одеялом дымки. Вдали чернела когда-то непроглядная Эккайа, окружное море; сейчас была просто вода, а может, просто иллюзия воды. Намо потерял уверенность в реальности. Вала брёл по ниточке для шитья, вот-вот упадёт. Зато Феанор всегда знал своё место в мире. Он всегда был цельным, слишком самоуверенным, этот Феанор. Из-за этого о него Намо грелся. А к обществу друг другу они давным-давно привыкли. Чёрный плащ из волос прекрасной девы скрывал яркость пламени Феанора. Но Намо слышался треск костров, запах воска чудился; Пламенный оставался собой. Хотя всё же каким-то уже иным собой. - Супруга твоя уснула тоже? - Почему ты спрашиваешь? Феанор качнул головой. - Иначе пошёл бы ты к ней, владыка. - Не называй меня владыкой. Эльф уголком губ ухмыльнулся. Намо сел рядом на ведущие в туман ступени; ему по душе был настрой Феанора, невесть откуда бравшийся. Но в камень он всё же вцепился. Пальцы заболели, костяшки стали белыми. - Скоро? – спокойно. - Скоро, - у Намо стоял ком в горле. - Отлично, - Феанор вновь чему-то хмыкнул. - И тебя не страшит конец? Феанор шевельнул кончиком уха – он так умел. Намо прикусил язык – нашёл, кому болтать! Но ему так было страшно не знать будущего. Так жутко вступать в его неизвестность. Таким льдом окатывало от сердца с кровью, когда Намо пытался понять, что будет дальше – и ничего, совсем ничего не видел, слеп был! Глуп, заперт, загнан, без пути!.. Намо затрясло, и эльф точно это видел, потому что сил у валы не осталось: его тоже тянул сонный дурман, манил годами, почти сразу после брата. Под его глазами залегли тени, однако Намо продолжал сопротивляться, длить секунды своей жизни, потому что не знал, дана ли ей судьба продлиться. Ему ведь нравилось так – жить. Кому не нравилось жить?.. - Эльфы своего конца не ведают, - резко, но правильно ответил Феанор. – Может и конец, не знаю, пока не увижу, вала. Эльф почти умудрился нагрубить. Но на Намо вдруг накатила тяжесть всех прожитых эпох. Вала вспомнил все страдания, что исцелил в Мандосе – и каждый раз забирал себе крупицы этой боли, не мог не облегчить чужую ношу вины ли, гнева, горя… Каждая частица его тела-одежды была измотана. Всё его существо гудело от усталости настолько, что не задавалось лишними вопросами – например, почему ладонь Феанаро стиснула его руку крепко-крепко, даже спокойней стало. Намо лёг, сунул руку под голову, уставился в туман. Огонь чужой души он так или иначе чувствовал – сможет найти к ней дорогу, сможет… Дымка закружилась, вдруг зачем-то завилась в красивые кольца, узоры. Намо поджал ноги; он весь стал тяжёлым, стремился к камню Мандоса. Вала мог бы прикрыть глаза всего на несколько секунд. Пара мгновений – не страшно, всё будет в порядке, не сломит его страхов сон… Боль осыпалась, будто струпья с раны. Лёгкость переполнила его, ударила пьяняще в голову и прогнала внезапно темноту – Намо улыбнулся, диво как хорошо стало!.. А вдали затанцевали ноты. Вала заснул, не заметив этого. Его черты разгладились – возложенное на его плечи бремя Знания завершилось. Волны вдохновения Музыки и пьянящей свободы сотворить новое подхватили его, унесли далеко от реальности, и Намо выстроил хрустальный замок в серебряном свету, чьи двери будут открыты для любого горя и боли, чтобы никого больше не довело оно до пика боли такого, что не выдерживало хроа, чтобы не мучились народы Арды от страстей и ссор. Всё будет именно так. Как в новорождённой мечте – в Арде Возрождённой всё так и будет. Феанор запахнул плотнее плащ, укрываясь от подувшего откуда-то с востока холодного злого ветра. В мрачном нетерпении эльф постукивал пальцами о камень – месть его с годами покрылась жёсткой ледяной коркой, и он алчно жаждал увидеть клинок в сердце Моргота, даже если не сам его всадит по самую рукоять. Мир заснул; совсем скоро обрушится на плоть мира буря. Сморило и стражей Врат Ночи. Стены Мандоса начали разрушаться. Ни сыны, ни дочери Эру знать смерти не будут.