Мандос

Все последние годы – алые и черные. Все последние десятилетия – это тьма и огонь. Если не века? Но у Намо было слишком много забот, чтобы считать: года, десятилетия, века… Война Гнева обрушилась на Белерианд всей яростью мести, что зрела эпоху в короле Арафинвэ: за брата, за отца, за детей своих, - презреньем ваньяр, что видели в орках и севера отродьях лишь грязь под своими ногтями, и ненавистью лютой людей, которым нечего вдруг стало терять в их прогнившем мире – либо отбить его у Моргота, либо умереть. А ведь просто засиял над Аманом Сильмарилл. Просто пришёл лишь раз Манвэ за советом – простым и прямым: - Идти нам теперь? - Идите. И Манвэ пошёл. Пошёл в серебряном доспехе, ураганом сносил врагов. Собрал все силы, что собрать мог – и говорили, что увидишь порой у костра уставшего командира в копоти, посмотришь ему в глаза: а там небо, и ветер, и тяжкие думы, что не снести эльфу… То уносился мыслями в дальнее прошлое, да неведомое ему будущее Манвэ, а затем ревело настоящее драконьим криком, и с глухой тоской убивал Манвэ всех тварей, что попадались ему на пути – потому что не любил он убивать и полюбить не смог. Но помощи Тулкаса так и не принял. Считал Мелькора своей ошибкой – и возвращал Арде свой долг. Через двадцать лет всё уляжется, и Манвэ наконец-то начнёт снова радоваться окружающему миру и не страдать над душами, что погубил жестоко. А большинство убитых эльфов вернутся в Валинор – и все ужасы прошедшей войны начнут постепенно вспоминать они вдвоём, чтобы, возможно, стать, наконец, друзьями… Им давно пора – владыке живых в Арде да владыке мёртвых. Но до этого было ещё далеко. До этого – моря красных нитей Вайрэ на стенах: темно-бордовый, где высохла кровь, яркий, как ясное солнце, где пылал драконий огонь да леса континента, и темный, кровавый, кровью общей, кровью мешающейся на поле брани… Равнины бесцветного, тяжкого: серый пепел, что сыпался с небес, белый снег северных бурь, в которых гибли не знавшие снега жители Валинора и ослабшие люди, ведь не всех лекари могли в итоге спасти, и чистым серебром – сталь доспехов и мечей, сталь, прорывающая защиту Ангбанда… И темные пропасти без дна и надежды: выгоревшие угольные пустоши, где полегли драконы, мрак балрогов, ведь тух и огонь после смерти, но мрак – оставался, и глухая чёрная ярость, и чёрный доспех, и чёрный ужас, и чёрная корона, что обратилась кандалами… Мелькор весь был черен. Все и имя его позабыли – Мелькор. Был лишь Моргот. Намо знал, что гобелены те вывесит в зале, где погибшие в войне этой собирались вместе. Кратка была их боль: погибший от меча страдает мало. Ведь хроа – позади, надежда – впереди, и светлели эти души, и исцелялись с быстротой, что Намо давно не видел, потому что прибывшие говорили – я погиб при прорыве первой линии фронта! Я погиб при захвате Ангбанда! Я не дожил – но последнего дракона добьют! И все радовались и смеялись, и хохотали, и хлопали друг друга по плечам. Хвастались они победами, будто в зале гномов, и думали уйти, когда вернутся в Валинор ладьи, неся победу, чтоб не плакали по ним родичи… Намо с трудом отлавливал среди них нолдор, чей взгляд душу травил. Забивались они по углам, стыдясь деяний своих – и приходилось их тихо и бережно уводить в другое место. - Мы победим? – этот и вовсе дрожал. - Из какого дома ты, дитя? – знал Намо, кто так дрожит. Всех их всегда – трясло. Ярость их тухла быстро. - Оруженосцем Нельофинвэ был – давно. Очень мало нолдор звали Маэдроса этим именем, из десяти три. Но три эти дрались за него как бешеные при жизни. И никогда не оказывались воинами. - И как оказался ты на поле боя? - Да все оказались, и я оказался… А господина моего нет давно, говорят, синдар его убили. Куда мне идти? Вот в бой и пошёл. Синдар, значит, убили? Но серые эльфы привели к нему иных. Задыхающегося Тьелкормо, которому рассекли горло, и всё царапал он его. Воющего Атаринке, за брата отомстившего, но проклинающего себя за то, что не взял на себя его удара, и кричащий о вековечной Тьме – тени Клятвы своей. И мрачного Диора, смертью кровь не смывшего, мрачно намеревавшегося убить их снова любым способом. Диора оттаскивали двое майар; капли духа Мелиан были в нём золотом и силой. Феанорнинги вели себя тихо – отчего-то все они ярились мало. Диор быстро затерялся в тумане залов Мандоса. А Куруфин с Келегормом родичей искали – да всё плутали и никак не могли найти. Но ни луки, ни стрелы серых эльфов так и не настигли старших сыновей Феанора. Бродили они где-то по земле, а Намо был слишком занят, чтобы вглядываться в их судьбу. Всё произошло так быстро; унеслись мысли сами вперёд. Арда открытой книгой была, читал её Намо нехотя, но упустил он строку одну, спряталась одна, явившись тихо и тайно в его холодный скрытый Чертог. Упустил!.. - Я рассердил вас? – должно быть, что-то отразилось на его лице. – Я знаю, всем есть за что ненавидеть наш дом… - В Мандосе нет места ненависти. Ты молод – не нравится мне, что ты умер, - Намо покачал головой, искал он душу; но потерялась душа, в прятки с ним играла… А найти её – его найти – было необходимо. - Двадцать лет назад погибла разведчица, не решился на которой ты жениться. Не переродилась ещё она – тебя дожидается все эти годы, да горькие слёзы в одиночестве льёт. Нолдо как ветром сдуло. Намо надеялся, что любовь исцелит их обоих. А у него были иные заботы. Чёрные волосы Феанора в момент гибели Вайрэ вышивала с вкраплениями осколков вулканического стекла. Пламя балрогов, что повергли его в глубины мук и Мандоса – высыпала темным янтарным песком. А алый плащ – простой красной нитью, но не требовалось большее, чтобы вспыхнул он алой кровью… Вайрэ тогда тянуло на эксперименты с материалами. Вайрэ вряд ли ожидала, что в труд её рук будет кто-то заворачиваться. Янтарный песок повредился, оставил след на полу. Вулканическое стекло Намо подобрал, чтобы вернуть супруге – его вполне можно будет закрепить на место, если она того пожелает. Но Феаноров плащ, ярким закатом на всё полотно, остался невредим. И Руссандол кутался в него, утыкался в ткань носом, и тихо спал. Неудивительно, что не заметил Намо его прихода – в дальний зал он ускользнул, что лабиринтом был из истории мира, и выхода из которого не найти. Гобелены Вайрэ берегли покой своих хозяев – никому не пройти было от входных ворот в глубокие залы, не зная дороги. Но и не выйти наружу. И не сбежать от своих демонов. Маэдрос бесшумно поёрзал и сунул под щёку руку. Звуков он издавать не мог физически – осталось от его фэа меньше, чем от душ орков. Его волосы и конечности были прозрачными, переливались талой чистой водой. Тело – не ощутимей дымки, что вырывается изо рта зимним утром. Он не дышал, черты его истёрлись, невидимым почти он был… Но даже так не хватало сил ему держать глаза открытыми: и сны унесли его далеко-далеко. Вала просил брата не насылать сон на души. Однако Майтимо мог быть исключением. На коленях рядом с ним Намо заставил себя закрыть глаза, хотя ему не хотелось. Заставил открыть – в месте ином, далёком. За его спиной был лагерь, в который тайно пробрались два эльфа. А перед ним была Тьма – наплывала волнами от того, что в руку нещадно жгло необозримой болью. Сильмарилл был мечтой отца, мечтой о свете, но стал проклятьем. Их прокляли – за то, что прокляли они мир. А своим последним шагом проклял он последнего брата своего, что так старался его отгородить… Значит, отгородит сейчас! Его потянуло прочь непреодолимой силой. Ни секунды этой пытки он не больше выдержит. Жаль Финьо не выполнил когда-то его мольбы. Вскрикнул он от боли, сорвавшись с обрыва – или издал этот вопль Маглор? Живи, любимый Маглор. Живи, пожалуйста. Уж точно собственный крик вырвался из горла, когда хроа поглотил огонь земли. Но вдруг оковы тела пали – и став таким лёгким, он разрыдался. Ветер нежно подхватил его, понеся на запад, унося его от жизни далеко-далеко… Мрак сомкнулся мягко и бархатно. Принёс тепло и покой. И Маэдрос успокоился. Всё наконец-то закончилось. - Всё для тебя закончилось… - проговорил Намо; по лицу его текли слёзы. – Всё теперь будет хорошо… Вала взял Майтимо через гобелен, потому что иначе его руки бы прошли насквозь. Руссандол прижался к нему, но вряд ли что-то чувствовал – а после Намо спросит у Ирмо, что же тому так спокойно снилось чужими стараниями. Маэдрос был первым и единственным эльфом, пришедшим в Мандос добровольно. Ничто и никто в Мандосе не причинит ему страданий – с него хватит. Пусть спит спокойно. Главное, найти для этого тихое и безопасное место. Бурьян тянулся за каждым их шагом: высокие зонтики сухого болиголова, стрелы острой осоки без воды, веточки лесного папоротника в призрачной паутине, маленькие кустики вороники и развесистые - волчьих ягод. Куда не пойдёшь за ними – везде лесная поросль, подлесок без лесов, в которой провёл один из них годы, но сразу же засыхала она и в пыль рассыпалась, стоило им уйти в другое место. А куда Келегорм и Куруфин приходили – вырастала новая. Тьелко часто вспоминал юность в лесах Оромэ. Красок для него за годы не потеряла лишь охота, и уход Хуана не смог её омрачить – тогда Туркафинвэ просто перестал охотиться. Куруфинвэ же ничего не вспоминал, потому что вспоминать не хотел. Как на привязи он бродил за старшим братом и сохранял привычное себе положение вещей. И по зарослям очень легко было отыскать обоих. На этот раз они были не одни. Морифинвэ говорил впервые с тех пор, как попал в Мандос. Негромко, хрипло и с тоской тех, кто Чертоги никогда не покинут. - Мне надо было на ней жениться. Сразу как увидел. Даже с ней пойти. Это ведь всего несколько десятилетий. Что бы я потерял? Может у нас бы дети были. Было бы здорово. - Было бы, - Куруфин кивнул. – Дети это лучшее, что может быть. Гобелен с мучениями Тьелперинквара висел далеко – Намо позаботился, чтобы Атаринке на него не наткнулся, пока не будет готов. Если фэа друг к другу не стремятся, то они друг друга не отыщут в этих залах. И как бы сильно ни тосковал Куруфинвэ по сыну, перед глазами Келембримбора вспыхивала раз за разом лишь одна его ошибка – но, всхлипывая, он до сих пор молил Аннатара его спасти. Разум Тьелпэринквара помутился сильно. Много труда ещё потребуется, чтобы вернуть его после в объятья отца. Там, где проходил Намо, бурьян сох и таял. Это были лишь иллюзия, чужими думами порождённая. Но Руссандол всё равно поджимал ноги от колючих веток. Он был ещё более эфемерным, чем все они. Сыновья Феанора заметили его быстро. Скукожились травы, засохли сразу же, но Намо заметил, как Келегорм отодвинул себе за спину братьев, готовый принять за них наказание. Все они об этом думали – о наказании. О неизбежной каре Проклятья Мандоса. Никто из них не понимал, что его никогда не существовало – Намо предрёк им лишь будущее, что сами они себе построили. Но если так желали они наказания, то что ж. Пусть получат, что хотят. - Каждый из вас спрашивал о своём наказании. Вы всегда были жестоки к другим, даже к своей семье, - Куруфин и Карантир скривились; приняли на свой личный счёт. - И я решил, какое бремя вы будете нести, пребывая в моих владениях. Все трое молчали. Все боялись от него чего-то ужасного, но виду не показывали. Все они считали себя самыми худшими в его Чертогах. Глупые дети. С Маэглином их придётся когда-нибудь знакомить. - Фэа этого эльфа почти уничтожила сама себя, - Намо опустился на колени. - Вы должны сделать всё, чтобы с ним больше не случилось дурного, - уложил бережно ношу на пол, - Ухаживайте за ним. Заботьтесь. Будьте рядом и не отпускайте руки. Один он не выживет. А если он сгинет, ваши муки не окончатся никогда. - Мы можем знать, кто он? – Келегорм не смотрел на душу – Келегорм думал о будущих мучениях, сомневаясь, что избежит их. - Мы не сможем без… - Это эльф нолдо. Родился ещё в Валиноре. Он знает и квенья и синдарин. Он всю жизнь был верен Первому дому – в этом вам будет с ним просто. Он сам пришёл ко мне. - Что значит сам? – Морьо нахмурился. - Совершил самоубийство, - Намо осторожно убрал гобелен супруги. – Вы знали его, как Маэдроса. Вала оставил их одних: вскрикнувших, зажавших в ужасе рты ладонями. Разумеется, за ними будут следить, но знать им об этом не обязательно. Пробудится Маэдрос, увидит свою семью и боль не вернётся к нему. Впрочем, нет – волной обрушится, но всех четверых не сломит сразу. Или пятерых? Куруфин стянул с плеч чёрный плащ и укутал в него старшего брата; Маэдрос охотно спрятался и в нём. Плащ этот был красив, волосами шит, колдовство сонное нёс; пела своим волосам Лютиэн да плела его… Усыпить этот плащ смог самого Мелькора. Майтимо будет спаться очень сладко. Ни вековечная Тьма, ни огни войны пугать его не будут. Помнится, носил его Феанор лет тридцать. Но Намо упустил момент, когда он пересёкся с сыном и отдал его.