Jealousy in the blood

      Не всё было так плохо. Было хорошо, даже очень. Мама готовила клубничный пирог, а пятнадцатилетняя дочка стояла рядом и всячески помогала с готовкой, пускай с рук в большинстве случаев всё валилось. В кухне витал запах свежей клубники, что невольно навевал воспоминания о прошлом лете.       Да, здорово…       В тот период времени вся семья Дюпен-Чен отдыхала на даче, за городом, и те дни определенно были ясными в их жизнях. Каждое утро Маринетт ходила собирать клубнику, а после первой половины дня соревновалась с отцом, кто же больше собрал за утро. Она всегда выигрывала, но никто и не обижался. Именно такое запоминалось почему-то больше всего, особенно ей.       Отец же нетерпеливо ждал, когда вся семья будет в сборе, и сжимал в руках билеты на Мальдивы. Он хотел сделать сюрприз и здорово провести время с любимой семьёй. Действительно, что могло пойти не так?       Рак.       Сабина заболела раком крови, и на этом всё хорошее закончилось. Было много мучений, прохождений множества химиотерапевтических процедур, которые переносились женщиной с большим трудом… Требовалась дорогостоящее лечение, однако пока они собирали деньги, пока пытались продать кондитерскую и делали всё возможное…       Она умерла.       И с тех пор прошло уже полтора года. Полтора года мучений для Маринетт.       Отец превратился в ходячего мертвеца, который начал и пить, и курить от столь длительного для него горя. Он сильно похудел, так как почти перестал принимать питательные вещества, а вскоре стал и вовсе сходить с ума.       Не постоянно, конечно, но по ночам семнадцатилетняя дочь засыпала под крики и страдальческие стоны Тома, что доносились с ванной; она слышала, как тот переворачивал там всё вверх дном, слышала, как он в чем-то продолжает винить себя.       Это происходило довольно часто.       И это в большинстве случаев доводило её до слез, заставляя тело содрогаться в неумолимой дрожи, а сердце сжиматься и болеть. Ей хотелось прекратить это. Заставить отца взглянуть на мир по-новому, как она. Да, ей тоже было плохо, и воспоминания тоже порой мучили её, но… разве она сходила с ума? Она понимала, что стоит жить дальше. Даже думала над тем, что вряд ли бы мама порадовалась таким событиям. Она была уверена, что та не хотела бы видеть Тома таким…  — У тебя круги под глазами, подруга, — замечает Алья, идя на одном уровне с ней. Во время занятий та не особо видела это, так как приходилось сосредотачиваться на парах, а на переменах выходить по просьбе Нино, её парня. День в колледже пролетел довольно быстро, так что сейчас было самое время возвращаться домой. Туда, откуда бы хотелось сбежать. — Неужели твой отец снова стал впадать в психопатические приступы?       Девушка кивает, не в силах сказать даже слово. Это была не лучшая тема для разговора, но… куда деваться?  — Ты не думала обратиться в полицию? — интересуется Сезер, разводя руками. — Неужели тебе не надоело засыпать под грохот падающих вещей и просыпаться не только под звон будильника, но ещё и бутылок, что скопились у его дивана?       Алья знала всё. Она знала каждую из этапов её жизни в этом доме. А однажды, даже увидела гостиную собственными глазами, созерцая большое количество бутылок, ранее содержащих алкогольное вещество.  — Он же мой отец, — процеживает Маринетт, — я не могу так с ним поступить.  — А он почему-то может доводить тебя до нескончаемых трясок и слез, — бурчит подруга, складывая руки на груди. Дюпен-Чен лишь улыбается уголками губ, понимая, что та всего-навсего переживает за неё. И она не осуждает. Ведь Маринетт поступила бы так же на её месте.       Они остановились у кондитерской, а после одарили друг друга грустными взглядами. Вот, считай, и ворота в иной мир, где ясное весеннее небо будет затменено плотной, темной тюлью, кстати, которая не снималась с окон ровно с того момента, как не стало мамы.       Алья обняла её, провела рукой по голове, стараясь успокоить, а после, улыбнулась и пожелала удачи. Она спишется с ней вечером, надеясь, что та, в свою очередь, сможет эту ночь выспаться.       Маринетт, чувствуя, как воздух в легких тяжелеет, отворила дверь, и та неприятно скрипнула, пропуская дневной свет в кондитерскую.       Она замечает, как на диване сидит её отец, немного сгорбившись. Повсюду было целое ассорти неприятных запахов — перегара и сигарет, одну из которых он сейчас затягивал.       Это было неким Адом в её понимании, ведь что может быть хуже? Что может быть хуже того, чтобы так жить? После смерти Сабины, пожалуй, только это — подобие человека, с которым она не разговаривала уже очень давно, и которое явно не проявляло интереса в общении с самой Маринетт.       И ей было жаль отца, ведь он медленно убивал себя; губил своё жизненное состояние.       На его руках было много шрамов, но очень маленьких, которые он заработал сразу после первых подобных ночных встрясок; под глазами были ясно выражены темные круги, а на руках были вздувшиеся вены, которые так и наровили Дюпен-Чен задать этот вопрос. Принимает ли он наркотики? Определенно. Неспроста же все эти ночные протяжные крики?       Когда он пошел на кухню, чтобы затушить сигарету, брюнетка последовала за ним, и только после того, как мужчина закончил сие действие, единственная дочь коснулась его плеча на свой страх и риск. Ей казалось, что настал момент их разговора; казалось, что после того, как он крайний раз отогнал её от себя, настал момент для окончательных разъяснений.  — Пап, — её голос звучал жалостливо и уже невольно начал дрожать, и, ох, черт, эта дрожь выдавала её с потрохами, но... отступления не планировалось, потому следовало бы идти до конца, вопреки своим эмоциям и страху.  — Уйди, Маринетт, — холодно отзывается тот, нервно постукивая пальцами по столу, за который он недавно сел, и вздохнул, отводя взгляд красных глаз в сторону.       Её голубые глаза сузились, а брови согнулись «домиком» от вспыхнувшей в душе жалости и обиды на отца за то, что тот не хочет её слушать. Она тоже человек. Она имеет право сказать ему.  — Тебе не кажется, что пора прекратить?.. — Маринетт вдруг чувствует, как плечо Томаса дернулось, однако руку по-прежнему не убирает. Ей казалось, что начала она вполне правильно этот разговор. — Я понимаю, без мамы трудно, но мы должны пройти через это. Вместе.       Мистер Дюпен резко встал с места, оборачиваясь к дочери в считанные секунды, а после, начинает прожигать злостным, ненавистным, нечеловечески ярым взглядом. Пара красных глаз уставилась на неё, и Маринетт почувствовала, как сердце опускается в пятки.  — Ты не имеешь права указывать, что мне делать, Маринетт! — он кричал, а она, будучи воспитанной в спокойствии и любви, крайне чувствительна к крикам, оттого чейчас и поняла, как слезы стали скапливаться в уголках глаз. Они вот-вот покатятся по щекам. — Я хочу поступать так, как считаю нужным!  — Нужным умереть? — интересуется та, уже менее боясь последствий, а затем сделала шаг вперед и протянула отцу руку. — Папа, пожалуйста, ещё не поздно бросить всё это.       Он толкнул её, и девушка упала, больно ударившись копчиком. Но это не останавливало: она тут же встала и на дрожащих, ватных ногах приблизилась к Томасу, всё ещё наивно полагая получить положительный ответ на её предложение.       Но он, схватив со стола кухонных нож, вдруг пырнул её в бок, чего та и вовсе не могла ожидать. С его уст сорвался гневный рык в тот момент, и она поняла, что даже родной отец способен на убийство. Но сейчас ей казалось, будто проткнули острым концом не её плоть, а душу; будто бы проткнули остатки надежды на что-то хорошее, и теперь…       Маринетт успела лишь рвано выдохнуть в то время, когда отец в оцепенении вдруг выдернул нож обратно. Она опустилась на пол, прижимая руки к этому месту, а после зашипела от сильной боли. Казалось, она была настолько болезненной, что можно было даже потерять сознание.       Одежда стала влажной от мгновенно растекающейся красной, вязкой жидкости, и стала прилипать к коже. Кровь шла с такой скоростью, что было страшно себе представить последствия. Потерей было и без того уже много.       Мужчина сначала застыл на месте, широко распахнув глаза, и будто бы не понимал, что только что произошло; что он только что убил свою собственную дочь — последнюю частичку Сабины в этом мире. И понял он это поздно, роняя с рук окровавленный нож.  — М-Маринетт… П-подожди, родная… Сейчас… — он озарился по сторонам, чтобы найти телефон, а та, не в силах что-либо ответить, почувствовала, как зрение становится расплывчатым, и разглядеть хоть что-то казалось более, чем нереальным. — Не умирай, Маринетт… С-сейчас всё будет… Сейчас…       Он старался попадать по клавишам телефона, но пальцы предательски дрожали. И когда ему, наконец, удалось это сделать, Томас, едва не крича в трубку, потребовал скорую медицинскую помощь.       Машина выехала так быстро, как только могла. Но успеют ли спасти её? Заставят эти обезжизненные на сей момент глаза вновь заискриться радостью? Или он потеряет её?       Так же быстро, как потерял и её мать.