Jealousy in the blood

      Запах какой-то сырости, множества лекарств витали в больничных коридорах. Было тихо, несмотря на то, что были слышны переговоры мед-сестер и простых, лежащих в стационаре пациентов. Было тихо… но не после того, когда пациентку по срочному вызову везли на каталке в операционную. Её окружало много людей, и каждый из них определенно был врачом, что на данный момент оказывали ей первую медицинскую помощь.       Она с большим трудом приоткрыла глаза, и зрение не было четким, что отчасти даже расстраивало. Всё и все были расплывчатыми. Единственный, на кого после был направлен взгляд, так это на самого громкого врача, что отдавал команды медицинским работникам и говорил что-то про операционную.       Маринетт чувствовала маску на лице, благодаря которой было чуть легче дышать, но это не изменяло того, что воздух был тяжелым.  — Она снова теряет сознание! — доносится мужской голос до её ушей, когда та невольно закрывает глаза. — Быстрее! — А после, она услышала хлопок легких дверей и почувствовала невероятный холод того места, куда они только что зашли. Операционная. Место, где всё начнется.       Дюпен-Чен почувствовала, что через какое-то время провалилась в сон; будто среди пустоты она ничего не сможет увидеть. Так положено. Так было нужно. Последнее, что она услышала перед тем, как отключиться, были писки аппарата, к которому её подключили. Писк её собственного пульса.

***

      Голубые глаза вновь, но медленно раскрылись, и в них ударил яркий свет, доносящийся с окна палаты, в которой, как бы странно это не звучало, кроме неё не было посторонних пациентов.  — Слишком ярко?       Мужчина, облаченный в белый халат встал со стула, стоящего рядом с её кроватью, и направился в сторону окна, чтобы одёрнуть занавески. Кажется, он заметил то, как она щурилась на солнечный свет.       Она молча провожала его взглядом и наблюдала за каждым его действием, успела даже распознать, какого цвета у него волосы. Яркие, пшеничного цвета, слегка взъерошенные.       Эти описания, возникшие в голове, заставили её улыбнуться уголками губ.       После, он вновь оказался рядом, опускаясь на стул и придвигаясь ближе к ней.       Маринетт переводит взгляд и теперь уже более приближенно может рассмотреть его. У него красивая улыбка, аккуратные черты лица, а ещё… глаза. Ярко-зеленые, манящие, смотрящие на неё с некими теплотой и вниманием.  — Как вы себя чувствуете? — произносит он, и она стала думать над своим самочувствием. Всё в порядке? Наверное. В боку лишь немного болит; она чувствовала наложенные швы, и после этого вспомнила о том, что случилось в кондитерской.  — Хорошо, — хрипло отвечает та, опустив глаза. Перед взором маячили строго белые цвета: обелённые стены, белое постельное, такого же цвета потолок, дверь, халат врача. Она посмотрела на свою руку, рассматривая свои тонкие, бледные пальцы, сжимая и разжимая кулак. — Как долго я спала?  — Около пяти часов, — вздыхает тот с легкой улыбкой на лице. — Операция шла всю ночь, вы счастливица.       Маринетт недоуменно, но с неким испугом посмотрела на блондина.  — Если бы вы попали к нам часом-двумя позже, то… — он выждал небольшую паузу, — вряд ли бы удалось спасти вас.  — Вы проводили операцию? — вяло интересуется девушка.  — Да, — отвечает мужчина, — я хирург.  — У вас темные круги под глазами, — замечает она, — вам нужно поспать.       Эти слова вызвали у него смешок. Какая заботливая, однако, пациентка. Она не поняла, что так и должно было быть; что спать ему не разрешалось. Это его работа — спасать людей, проводить операции. Операция была не из легких, но он смог. И отдохнет он лишь тогда, когда выйдет его рабочее время.  — Не волнуйтесь, Маринетт, — говорит тот, — лучше расскажите, что произошло. Почему такую красивую девушку доставили к нам с ножевым ранением?       Его слова льстили ей, но сама суть вопроса напрягала. Должна ли она рассказывать ему? А что, если заведут уголовное дело? Это было покушением на убийство. Отец, находящийся в наркотическом состоянии, на сдвинувшихся мыслях, поднял руку на родную дочь. Должна ли она посадить его?       Жалко.       Он как-никак был и оставался её отцом. Он не всегда же был таким, и разве можно после всего этого так легко закопать общие воспоминания? Не хотелось бы. Маринетт думала, что сможет дать ему шанс и вытянет его с психопатического состояния; сможет таки поднять его на ноги и заставить поменять взгляды на жизнь.  — Могу ли я пропустить эту тему?..  — Конечно же нет, — твердо отвечает тот, — если на вас напали на улице или кто-то из знакомых, то мы должны знать. Покушаемый на убийство должен быть посажен. Вы же в курсе, что это серьезно?       Взгляд врача стал настороженным, холодным, а сам он несколько раздраженным. Кажется, Дюпен-Чен сказала то, что ему явно не хотелось слышать, и эта настороженность заставила её замолчать. Защищать отца сейчас — не лучшая идея, поэтому молчание — золото. По крайней мере сейчас.  — Ладно, Маринетт, пожалуй, оставлю вас, — он встал со стула и посмотрел на неё, а затем, прежде чем развернуться, вдруг вспомнил что-то. — Не представился, — она посмотрела на него, — Я Адриан Агрест, ваш лечащий врач.       Она не понимала, почему именно он — хирург, будет её лечащим врачом.       Быть может, потому, что он сам знает, как стоит передвигаться по больнице, пока срастается рана; быть может, нужно пить какие-то обезболивающие, которые он позже ей пропишет. Быть может, поэтому. И хорошо. Ведь если человек разбирающийся во всём этом, готов помочь, то она готова идти прямым ходом на поправку, несмотря на то, что дома её будет ждать отец.       Он даже не пришел.       Томаса нигде не было. Не было врывающегося в палату и волнующегося отца, не было никаких признаков того, что он вообще в больнице. Как же больно. Причем в двух понятиях, ведь рана в боку по-прежнему немного болела. Видимо, отходит анестезия.

***

      Адриан вышел из палаты и тут же столкнулся с запыхавшейся Альей в коридоре.       На его лице вдруг появилась мрачная ухмылка, а глаза девушки широко распахнулись. Сердце от страха в груди заколотилось сильнее, и та чуть не забыла о том, что бежала, и то, что ей стоило бы восстановить дыхание.       А сейчас оно затаилось. В легких критически не хватало воздуха, а он с насмешкой наблюдал за тем, как переменилось выражение её лица; как много опасливости и настороженности вдруг заплескалось в карих глазах. Его забавляло это, а её напротив — заставляло чуть ли не пятиться назад.       Ей хотелось закричать, однако рамки приличия и присутствие посторонних людей не позволяли дойти до подобного. Хотелось схватиться за голову, впиваясь пальцами в темные локоны, и бежать как можно дальше.       Сезер не хотела этой встречи после того, что случилось. Ей хотелось никогда в жизни не встречать его; хотелось забыть это имя, никогда не ворошить прошлое, но сейчас… обрывки страшных воспоминаний вертелись в её голове, мгновенно напоминая, какой человек сейчас стоит перед ней.       Страх Альи является неожиданностью, а ведь присутствует не более пяти минут; сердце девушки вновь начинает биться гораздо быстрее; она чувствует возникший адреналин где-то внутри, что вот-вот изорвет душу на части, а кровь от головы отливает в ноги, ибо туда в конечном итоге опустится и самый главный орган.       Только не он.