O Captain! My Captain!..

У Гектора всегда были сложные отношения с Фортуной: обычно капризная богиня откровенно презирала Барбоссу и делала вид, что его не существует. Потому Гектор привык добиваться всего сам, собственной кровью и потом, чего бы не стоила цель. Мир был несправедлив и диктовал Гектору невыполнимые условия, и тот попросту не смог играть по правилам, как бы не пытался. Его использовали — он перестал доверять. Пытались сломить — он научился противостоять целому свету. Ему стреляли в спину — он приказал себе забыть о жалости. Барбосса быстро смекнул, что его правильность никому не была нужна, а потому он сейчас — пират, искусный лжец и предатель, отъявленный мерзавец, готовый на всё, ради наживы. От того хрупкого мальчишки-мечтателя, что в тринадцатилетнем возрасте впервые отплыл на корабле Ост-Индской компании простым и честным матросом, мало что осталось — только фирменная, защитная ухмылка, которую так и не смогли стереть бушующие волны и сильнейшие ветры, выстрелы из наведенных на него пистолетов и удары сабель врагов. Конечно, он просто сбежал, первый и единственный раз в своей жизни, в тайне боясь преследования минувших лет. Но Гектор привык не вспоминать о прошлом, ведь единственное, что он помнит отчетливо, — четыре пары голодных глаз его братьев и сестер, выживавших черт знает какими способами день изо дня; искаженное от гнева лицо матери, портовой шлюхи, даже не скрывавшей, что Гектор был её нелюбимым сыном; боль от сотен пощечин, которые, не жалея, оставляла мать, когда он не приносил денег в дом или не усмотрел за младшей сестрой или доставал своими вопросами или просто дышал, а не был пищей для червей — Гектор так и не выяснил, в чем была его вина. Отца же Барбосса не помнил вообще. Гектор не знал, были ли у него в роду моряки или пираты, но океан с детства манил мальчишку. Он был его единственным спасением, когда после очередного порыва гнева матери, изливавшегося в физическую боль для Гектора, мальчик выбирался из душного Бристоля и прислушивался к жизни порта, находя в его ритме успокоение. Гектор любил вглядываться в водную гладь, вдыхать полной грудью соленый воздух, с головой нырять в холодное море за ракушками и устрицами, слушать рассказы матросов о дальних, невиданных им жарких странах, сказки о Кракене, морском чёрте, сиренах и мертвецах, что крушат торговые суда. Он привык верить каждому слову пьяных моряков, грезя во снах и наяву о качке, пробирающем до костей шквалистом ветре, свежести брызг на тонкой коже, будоражащих кровь морских сражениях. Каждый день Гектор мечтательно наблюдал за горизонтом, где по вечерам солнце встречалось с морем и с каким-то нетерпение, как казалось мальчишке, растворялось в нем, так нежно и ласково, словно в объятьях любовника, окрашивая воды в алый цвет, — в юности он был тем ещё романтиком. Барбоссе думалось, что там, где прячется солнце, и есть лучшая жизнь. Ошибочность собственного суждения открылась для Гектора спустя годы. Но всё в прошлом. Бедность, детские наивные мечты, излишняя правильность, хрупкость души и тела. Первые шрамы от вражеских шпаг, занозы от палубных досок, мозоли и стертые в кровь ладони — всё давно поросло твердой, грубой кожей, под которой Барбосса спрятал самого себя, как под рваное одеяло в детстве, боясь темноты. Но Гектор уже не мальчик, ему плевать на всё: он капитан пиратского судна, бессовестный и безжалостный подонок. У него своя команда, свой собственный трюм, полный рома и золота, свои собственные, не мнимые враги. Он молод и крепок, ему нет никакого дела до чужого мнения — Гектор и так слишком много думал о других. Раньше. Когда надеялся честно добиться высот капитанов Ост-Индской компании, забывая о том, что он всего лишь матрос, мальчишка, расходный материал для чужих, не совсем честных и благородных целей. И всё же Гектор всегда был чересчур умен — мешала лишь наивность. Когда реальность ударила его наотмашь один раз — он стерпел, второй — он решил уже не дожидаться третьего и дать волю разочарованию. Но Барбосса чересчур любил море и не хотел расставаться с ним из-за каких-то мук совести. Последствия пиратской жизни его совсем не пугали, ведь чтобы не попасть на плаху или не угодить в петлю нужно всего лишь думать головой, что он умел изрядно. Заслужить звание капитана на пиратском поприще Гектор смог относительно быстро. Но в заслуженном он не видит ничего особенного: всего лишь работа ума и мышц, немного хитрости и целеустремленности — никаких особенных качеств и талантов Барбосса даже не признавал в себе. Быть может, он не всегда действовал честно, но сделка с совестью оказалась весьма выгодной, а достигнутые цели стояли того. В Гекторе всегда было много изъянов — алчность, гордыня, тщеславие, — которых он пытался перебороть в себе. Но пиратская жизнь лишь поощряла всё это. Из хрупкого мальчишки, слепо верящего всему и всем, он становится мужчиной, пиратом без страха и упрека. Капитаном своей собственной шхуны с красноречивым названием «Кобра». И ему не стыдно убивать и грабить — остается только напоминать себе об этом почаще. Гектор привык добиваться всего сам и ни о чем не жалеть, но Фортуна так и не замечает его стараний. Он входит во вкус — пиратство ему к лицу, — но мир снова лишает Барбоссу всего, оставляя во рту привкус горечи, от которого никак нельзя избавиться. Его «Кобра» пошла ко дну по милости врага, едва не утащив за собой своего капитана. Но Гектор не жалуется — он попросту не привык, — в очередной раз сплевывает желчь в сторону, сильнее стискивает рукоять шпаги и пытается сделать вид, что эта боль в груди — не его, а ухмылка, больше походящая на оскал, — искренняя. Гектор не жалуется и не упускает шансов на жизнь — он холит свою ненависть и лелеет намерение отомстить. Через пару лет Гектор ухмыляется — уже искренно, — думая о том, что Фортуна просто заразительна. Без сомнения, он заразился от никогда не встречавшегося ему прежде Джека Воробья, самого везучего из всех пиратов. Неужели лишение корабля, скитание по морям в поисках ненавистного врага, прибытие в Бухту без какой-либо надежды были лишь проведением судьбы? Гектор никому и никогда не признается, но он благодарен этому странному юноше с неисправным компасом и невероятной способностью добиваться любой цели в кратчайшие сроки. Барбосса не понимал, чем заслужил внимание и желание Воробья помочь ему отомстить. Барбосса не понимал, чем заслужил всё то, что было после. Втайне Гектор восхищается Воробьем и его везучестью — её бы хватило на десятерых удалых пиратов, но та почему-то решила уместиться в одном не таком уж могучем теле. Гектор находит Джека удивительно странным до крайностей, выходящим за рамки, но слишком интересным, чтобы отводить от него взгляд. Барбоссу забавляет невозможность проанализировать действия Воробья, предугадать ход его мыслей — это пленит Гектора больше, чем блеск золота и вкус рома из бочек. Гектор видит исключительность Джека во всем: в его походке, жестах, манере речи и умении жить. Воробей кажется ему невозможным чудом, которое осталось незамеченным, и Гектор опять наивен, как в детстве. Джек всегда беспечно весел и безрассуден, талантлив и гениален — Барбосса никогда не замечал в себе даже капли подобных качеств, а потому тянется к юноше в попытке хоть немного почувствовать, каково это быть таким невероятным. Он старается не замечать, как с каждым днем их отношения становятся слишком тесными, достойными осуждения. Барбосса не хотел, но поддался на искушение: соблазн был слишком велик. Хотя кого он обманывает? — хотел, ещё как хотел и не жалеет об этом, ведь только у него есть возможность держать в руках недооцененное другими чудо. А чудесам, которые случаются так редко, Гектор знает цену. Когда их связь переходит в непозволительно близкую, ломающую духовные и телесные барьеры, Гектор находит в Джеке всё больше подводных камней и скрытых течений, теперь уже затянувших его навсегда. Джек для Барбоссы — зашифрованная карта сокровищ, нарисованная каким-то безумцем в качку. Но Гектора пленит не возможность заполучить спрятанный клад, а сам процесс поиска: ему нравится всматриваться в тонкие очертания береговых линий, разбирать каракули, написанные трясущейся рукой, больше похожие на древние письмена, изучать заметки на полях и отмеченные пути. Барбосса знает о ничтожной малости шанса найти сокровище, но никогда и никому не покажет и не отдаст своей карты, будет хранить её где-то под сердцем до скончания веков или значительно дольше. Гектор не боится, что о них кто-то узнает — он уже давно перестал чего-либо боятся. Его не страшит ни капитан Тиг, у которого они вместе с Джеком служат на «Трубадуре», ни другие пираты в команде, ни непостоянность Воробья, вольного делать всё, как ему вздумается, ни собственная единственная слабость. Но иногда Гектору кажется, что он просто летит на скалы, не в силах поменять курс, и каждый раз, когда он вот-вот разобьется, Джек ловит его ладонь, смотрит в глаза и убеждает, что происходящее — всего лишь очередной кошмар. Наверное, это единственная причина, почему Барбосса так доверяет одному только Воробью. Хотя, черт возьми, нет, у Гектора для этого намного больше причин. Барбосса никогда и никому не скажет — у него вообще слишком много вещей с пометкой «никому и никогда» — о скрываемом под собственными ребрами бушующем и хлещущем море, раскатах грома и вспышках молний, и только Джек видит это с поразительной легкостью и наблюдает с некоторым безразличием, свойственным только ему. Для остальных Барбосса грозен и страшен, нелюдим и опасен — он хорошо постарался, чтобы о нем так думали. Только Джек втихомолку смеется над вытянутым от испуга лицом какого-нибудь юнги или хмурившимся при виде Барбоссы пирате. Но Гектор не злится и не обижается за это на Воробья, его вообще трудно обидеть даже Джеку, хотя в умении злить тому нет равных. Он единственный способен не только довести Барбоссу до крайней степени бешенства своими выходками, но и успокоить его так, как не каждая родная мать бы могла. Потому Гектор чаще всего снисходителен и терпелив, знает, что запала вспыльчивому сорванцу хватает лишь на короткие часы, а после идут долгие и приятные извинения. Об умении Джека приласкать и приголубить, быть обходительно нежным или неугомонно дерзким только с Барбоссой, Гектор думает с некоторой гордостью, ведь ни одна блудница мира не сможет даровать ему подобное. Гектор знает, что это не любовь — какая, к черту, любовь может быть между мужчинами? между пиратами? — он даже не верит в неё, но есть что-то, что Гектор не может понять. Барбосса не понимает, почему не перестает искать в темных, отличительно покрытых сурьмой и несоизмеримо глубоких глазах напротив нечто слишком важное, почему так старается запомнить трещинки губ, отдающих терпкой патокой и железом, почему каждую ночь пересчитывает бусины в чужих волосах, пропахших дымом, порохом и потом. Для Гектора это — дурманящее таинство, и он опасается, что если начнет искать скрытую первопричину того комка чувств по отношению к Воробью, то разрушит волшебство, будто ореолом окружавшее Джека. У Гектора не так много ценностей, а потому он не станет превращать в пыль одну из важнейших. И всё же Барбосса боится. С замиранием сердца наблюдает, как Джек в очередной раз хлопает дверью: опасается, что всё может оказаться всерьез. Ему стоит усилий давить из себя безразличие или обиду, когда Воробей всё-таки возвращается назад. Но больше всего Гектора пугает истина, нашептываемая собственным сердцем. Он знает, что у всякой истории есть свой финал, а для такой весьма необычной — хотя слово «обычность» априори не может стоять рядом с именем Джека Воробья — и, на удивление, неплохой, как у них, должна быть приготовлена одна из ужаснейших концовок. Но подобные мысли Барбосса, в силу молодости, привык прятать в самые темные уголки сознания и отдаваться настоящему, наслаждаясь им. Джеку слишком тяжело сдерживать всю свою энергию и любопытство, он и не пытается этого сделать, в очередной раз угождая в самые неприятные ситуации и наживая себе врагов. Последний раз оказывается одним из неудачнейших, а потому Воробью приходится бежать подальше от всех пиратских обществ. Гектор не может последовать за ним и не будет этого делать, но отчего-то верит едва слышному, сквозь смятые поцелуем губы, впопыхах выпаленному «вернусь». Гектор не ждет, но чаще прислушивается к тому, что говорят чайки и шепчет прибой, вглядывается в морскую пучину и смотрит за недостижимый горизонт. Он знает, что это не финал, и не сомневается в Воробье, лишь надеется, что того не заберет к себе океан — от подобной мысли Барбоссе становится смешно: Джек слишком везуч и хитер, чтобы пропасть зазря. Гектор не ждет, ведь он пират, его всегда зовет море, он волен плыть, куда велит сердце. А потому Барбосса снова ходит под собственным флагом, борется с водоворотами и штормом на капитанском мостике, играет с судьбой и испытывает наконец-то заинтересовавшуюся им Фортуну. Гектор никогда не упускает шансов что-то вернуть или чем-то завладеть. Так почему он должен изменять традиции?

***

Богиня удачи обожала Джека. Он стал её фаворитом, как только появился на свет. Рожденному в тайфун в капитанской каюте под рев ветра, скрип натянутых до предела тросов, шум ломающих корабельные доски волн, громогласный голос капитана Тига, раздающего приказы своим матросам, Джеку определенно было предначертано что-то особенное. А потому Фортуна всегда берегла мальчишку, то заботливо защищая его от пули или вражеской шпаги, то приказывая морской бездне повременить с присваиванием его тела себе. Джек чувствовал, что он особенный. С ранних лет, находясь в обществе пиратов на Тортуге и в Бухте Погибших Кораблей, он без оглядки вмешивался в любые драки буйных морских разбойников, ходил по реям чужих кораблей в бури, не боясь упасть, нырял в пучину, зная, что обязательно вынырнет. Джек понимал, что, рожденный пиратом, он им и погибнет, но не простым старпомом-пьяницей на корабле кого-нибудь из Бухты, а капитаном. Капитаном, известным во всех Семи морях. Мальчишка знал наверняка, что станет легендой: ему говорили это другие, он сам отчетливо видел свое будущее. По его венам с детства текла не кровь, а шум прибоя, свист ветра в парусах, крики чаек, ром вперемешку с солеными водами. Джек не был влюблен в море — он любил его всем своим сердцем, как только дети умеют любить своих матерей. Настоящую же мать он никогда не знал. Да и отца тоже, но, смотря на черты лица Эдварда Тига, искаженные временем, сильную фигуру, наводящую ужас на всех остальных, но только не на самого Джека, наблюдая близкий сердцу огонек безумства в сосредоточенных глазах, Воробей подмечал родство с этим грозным пиратом. Джек всегда ощущал некое покровительство со стороны старого морского волка, выручавшего Воробья из всевозможных оказий, в которые так любил попадать мальчишка. Но Тиг не признает его сыном, что, впрочем, не так уж и волнует Воробья. Морской волк сделает это значительно позже. Жизнь Джека оказывается переплетением нескончаемых приключений и передряг. Но он всегда и из всего находил выход: сам, с помощью других или призвав свою нескончаемую удачу. Откровенно говоря, Фортуна была влюблена в Джека: она просто не могла найти никого лучше. Он знал и пользовался этим при любом удобном случае, не забывая благодарить свою богиню. Джек безоговорочно верил в магию и, наверное, поэтому стал одним из носителей волшебства внутри. В детстве он, затаив дыхание, слушал истории старых гнилозубых пиратов из Бухты о свойствах слез русалок и магии древнего золота, о морских богах и проклятых местах на карте океанов, рассказы о встречах с Дэйви Джонсом и его «Летучим Голландцем». Потому, под впечатлениями, ещё мальчишкой, не раздумывая, отправлялся на поиски волшебных вещиц, завладеть которыми было бы не лишним. Но единственное, что досталось Джеку, — неисправный компас, стрелка которого даже не указывает на Север. Неизвестно, как и какую цену ему пришлось заплатить Тиа Дальме, но платой за редкую вещицу морская ведьма осталась довольна. Только когда Джек вернулся от неё бледным и испуганным, с заветным компасом в руке, никто не придал этому значение, а сам Воробей решил забыть о том, чем ему пришлось пожертвовать: какая разница, если он добыл то, что искал? С детства у Воробья, познавшего вкус жизни на Тортуге, были тысячи примеров того, как не надо поступать. Но он не видел смысла учиться на чужих ошибках и тем более жить простой жизнью, следуя Библейским заповедям, — Джек пробовал всё. Потому Воробей никогда не уступал другим пиратам в веселье и пьянках, драках и морских битвах, даже в плотских утехах, часто пытаясь во всем превзойти остальных. Он брал от жизни всё и всегда, а если цель не достигалась честным путем, то можно было найти тысячи других способов, как получить желаемое. Джек всегда был хитер и умен, изворотлив и проворен. Он казался чудны́м, вечно ищущим неприятностей на задницу пройдохой для большинства. Но Воробей никогда не задумывался о мнении других. Он привык действовать, основываясь лишь на собственной морали. Импульсивно, иногда даже сам не понимая, чем руководствуясь. Откуда-то могли возникать несвойственные благородство и героизм, повышенное чувство справедливости и отвага, через секунды компенсировавшиеся корыстолюбием и лживостью, эгоизмом и циничностью. Единственное, в чем не могли обвинить Воробья другие, так это в жестокости. Когда Джек впервые видит Гектора в Бухте, тот кажется ему чуждым для Кариб и диковатым даже по собственным воробьиным меркам. На Карибских островах народ разношерстный, кого сюда только не кидала судьба, перед Джеком мелькало так много камзолов, шляп, шпаг и их владельцев, что он не должен никому и ничему удивляться; он знает факт: Карибы радушно принимают любого странника и услащают каждого пирата. Только с Барбоссой что-то было не так. Но Воробей быстро — впрочем, как и всегда, — смекнул: дело в самом Гекторе, не принимающем Карибское море. Скрытный, смотрящий на всех волком, малообщительный Гектор хранил в себе тайны северных морей, которых в нем было слишком много. Чаще он был до безобразия трезв, что практически непозволительно на Карибах, но когда пил, то громче всех, с каким-то надрывом смеялся, был слишком умен, чтобы спорить и вступать в драки, но, если было некуда деваться, везде выходил победителем. Всё это нравилось Джеку и распаляло его интерес. Потому, чтобы оказаться немного ближе к неприступному Барбоссе, Воробей решает помочь. И весьма удачно это делает. Ярко-рыжие, тогда ещё, волосы — ирландские корни, как позже узнал Джек, — нелюдимые глаза цвета ледяной толщи, к слову, такие же холодные; бледная кожа. Гектор казался экзотикой здесь, на Карибах. Его движения предвещали штормы, от него веяло борой* и ощущалась сила мальстримов**. И это нравилось Джеку. Джек долго ломает воздвигнутые самим Гектором вокруг себя стены. Но удивлению Воробья нет предела, когда Барбосса собственными руками создает для Джека брешь. По ту сторону всё оказывается совсем иным, настолько непохожим на видимую реальность, что Джек понимает, для чего Барбоссе нужна такая неприступность. Ледяная корка тает, на её месте распускаются цветы. Для Гектора всё чрезмерно важно и сокровенно, несмотря на внешнюю и внутреннюю суровость, а Джеку, в общем-то, всегда было плевать — мальчики или девочки. Для Воробья это была очередная, мимолетная забава, исполнение прихоти, но что-то странное, тайное и притягательное путает ему все карты. Гектор не мальчишка, мечтательно смотрящий на Джека, и не веселый пьянчуга с Тортуги, жаждущий новых ощущений. Гектор совсем другой во всех возможных смыслах и понятиях. И это нравится Джеку. Джек ругается с Барбоссой так, что слышит вся команда на отцовском корабле, а когда мирится, то несладко приходиться целому порту. Джек делает это специально, чтобы кровь будоражило от мысли, что кто-то узнает об их весьма специфичных отношениях; ему нравится испытывать судьбу, зная, что она на его стороне. Воробей делает это нарочно, игнорируя недовольство Гектора по этому поводу, из-за чего они ещё чаще портят нервы друг другу. Джек знает, что Гектор не может без этого так же, как сам Воробей — это неотъемлемая часть их жизни, противостояние двух сильных характеров, сошедшегося Юга и Севера. У Гектора рубец от пули в спину, а на груди несколько шрамов, различавшихся по глубине и размерам — Джек измеряет их фалангами пальцев; у Гектора теплые руки, незабудки вместо льда и широкие плечи в веснушках. Ему нравится рассматривать ещё немногочисленные татуировки Джека, и он смеется, уходя от ответа, когда Воробей предлагает набить ему хоть одну. Джек ощущает себя в самом спокойном месте на земле, положив голову на грудь Гектора и слушая, как бьются изнутри о грудную клетку волны и прорезают пространство молнии — у него самого под пропитанной солью моря кожей поют сирены, убаюкивающие Барбоссу, и корабли разбиваются о скалы, — чувствуя, как Гектор перебирает его волосы, что-то считая себе под нос, Воробей думает, что всё не так уж и скверно в этом мире. Барбосса же находит причину полюбить Карибское море. Джек снова влип, серьезно и по-крупному. Всё, казавшееся важным, уходит на задворки, когда речь заходит о собственной, так горячо любимой жизни. Он скрывается, удирает, уверенный, что Гектор поймет — он единственный знает, как до одури Джек боится смерти и боли. И Гектор понимает. В следующие несколько лет Джека будто лихорадит: он мечется, предает и своих, и чужих, собирая вокруг себя всё больше желающих засадить ему саблю между рёбер. Из-за безрассудства, будто завладевшего им в эти годы, проявления свободолюбивого характера и тех самых несвойственных черт и качеств пиратской души, ему достаются пара шрамов и клеймо пирата — напоминание о службе на Ост-Индскую компанию и предательстве Катлера Беккета, которое тот не простил. Фортуна будто отвернулась от Воробья, на короткий срок променяв его на кого-то другого. Наверное, этот кто-то был невероятно хорош. Джек чувствует себя беспомощным, злится на свою богиню, но та остается глуха к его мольбам и просьбам. Без Фортуны действительно всё плохо, настолько плохо, что Джек едва не погибает под обломками собственного корабля. Всё настолько отвратительное, что Джек ищет помощи у Дэйви Джонса. Всё настолько безнадежно, что Джек заключает с ним сделку. Подняв со дна корабль и тем самым спася жизнь Воробью, Джонс ставит Джеку условия: сто лет службы на «Летучем Голландце» взамен тринадцати лет хождения капитаном под парусами «Жемчужины». Воробей был не в том положении, чтобы торговаться и спорить с Джонсом, и соглашается на всё. Держа курс на Тортугу, он думает, что обязательно найдет обходные пути, как-нибудь выкрутиться — он же Джек Воробей. Хотя нет, отныне и навсегда — капитан Джек Воробей. Пока он держит штурвал, пока в бутылке осталась хоть капля рома, пока в него верит хоть один человек, даже если впоследствии это окажется он сам, пока у него есть компас, шпага на поясе и его треуголка, он остается тем, кем был всю свою жизнь: пиратом Джеком Воробьем с одной лишь важной поправкой — капитаном. Гектор первым приходит на зов, прознав, что Джек вернулся. Барбосса не удивлен, но восхищен, когда видит корабль Воробья, чертову легенду Семи морей, «Черную Жемчужину». Хотя Барбосса никогда не хватал звезд с небес, он соглашается на уговоры Джека бросить всё и стать старпомом капитана «Черной Жемчужины» — почему бы не записать себя в герои легенд? Совместными усилиями, отбирая лучших, Гектор и Джек набирают команду и отправляются бороздить океан. Они безоговорочно верят, что приключения, способные прославить их на века, ждут. Злодейка-Фортуна возвращается, почуяв, что Джек преуспел и вернулся к истокам. Она снова восхищается им, но Воробей всё ещё злится, испытывая её всеми возможными способами. С каждым разом он всё отчаяние идет на абордаж или таран, ныряет глубже, чем прежде, ходит по тонкому краю всё дольше. Гектор опасается, что добром это не кончится — но разве это волнует Джека? Тайком наблюдая за Воробьем, как бы тот ничего не натворил, Гектор понимает, что знакомый ему юноша, ставший мужчиной, изменился не только внешне. _____________________________________________________________________________________ * Бора́ (итал. bora, от греч. βορέας — северный ветер; «борей» — холодный северный ветер) — сильный холодный порывистый ветер, дующий на побережье морей или крупных озёр с горных хребтов. ** Мальстрём (англ. Maelstrom, швед. Malström), употребляется также написание Мальстрим — водоворот в Норвежском море.