O Captain! My Captain!..

Гектор легонько касается спутанных прядей волос безмятежно спящего Джека. Он пытался запомнить всё, понимая, что видит свою пташку — он часто называл так Воробья в моменты, когда они были особенно близки, — такой в последний раз в жизни. От пташки разит ромом и едва отличимым гибискусом. Гектор пытается запомнить его смуглую кожу и созвездия родинок, ещё небольшую бородку и красный шрам снизу на правой щеке, похожий на пятнышко от раздавленной ягоды шиповника, количество бусин и причудливые татуировки. Гектор очерчивает пальцем пиратское клеймо, обхватив запястье, чувствуя, как ровно бьется пульс у его капитана. Вчера они снова жутко повздорили. Так, что Джек в очередной раз напился, а Барбосса не нашел в себе сил больше противостоять своим демонам. Так, что они даже не помирились. И не помирятся уже никогда. Гектор не привык жаловаться, но откуда-то снова появляется боль, тихая и едва ощутимая, похожая на отголосок воспоминаний из мрачного детства. Гектор сожалеет, но уже всё решил для себя. Джек долго не может понять, что происходит. Громкие, неотличимые друг от друга голоса, слившиеся в один оглушающий гул, безостановочно мелькающие перед ним лица, лица, лица, и кажется, что их тысячи, но среди всех есть одно, в котором Джек ищет помощи, а натыкается на предательство. От вскипающей ярости у Воробья начинают дрожать руки и хмель снимает рукой, в голове носится слово «бунт» и понимание, что вместо незабудок у Гектора — акониты*. Джек плюется проклятиями в толпу, адресуя самые витиеватые и страшные Барбоссе. Гектору остается только скалиться, убедительно играть для Джека, матросов и самого себя, вальяжничать и хамить, отпечатывая в памяти полный ярости и злобы взгляд Воробья. Барбосса не надеется, что Джек хоть что-то способен понять — каким образом можно понять предательство? Гектору кажется, что он самый последний дурак на земле. Он знает Джека до остовов кораблей, лежащих на звездном дне океана Воробья, до имени каждой его сирены, до медленных вдохов при касании штурвала «Жемчужины» и до сладких улыбок, которыми тот встречает рассветы на палубе. Джек знает его до зияющих сквозь шрамы синих глубин, до ночных кошмаров и страхов, до задумчивых взглядов, устремленных к звездам, и всепонимающих ухмылок. Они знают слишком много друг о друге, но Гектор идет на медленное самоубийство, сохраняя жизнь Воробью. Барбосса ощущает себя идиотом, потому что оставляет Джека на острове, точно зная, что с него можно выбраться. Оставляет капитаном без корабля, с ненавистью в сердце, с одной пулей в кремневом пистолете и саблей. Гектор чувствует, что это не конец их истории: Джек обязательно найдет его и отомстит — за себя, за «Жемчужину», за потерянное доверие и разбившиеся об реальность ожидания. Они боролись за «Жемчужину» с первого дня, и Гектор готов был поклясться, что любит этот корабль так же, как и Джек. Мысли о том, чтобы встать на капитанский мостик, слишком часто посещали голову Гектора, не давали уснуть — Барбосса прогонял их, как мог. Но Джек становится гордецом, слишком много пьет, всё чаще поступает необдуманно, забывая о том, что его Фортуна не распространяется на команду. Ещё и спор из-за карты, сулившей показать путь к острову сокровищ. Это стало последней каплей — спусковой крючок внутри Гектора сработал. Он оправдывает себя желанием избавить матросов от немудрого капитана, говоря самому себе, что с ним, с Барбоссой, они достигнут больших успехов, что «Черная Жемчужина» будет блистать и станет ещё великолепнее в его руках. Но самого себя-то не обманешь. Гектор сделал как лучше — для себя и команды, — только от этого тяжелей на сердце. Смотря на уходящую за горизонт свою «Жемчужину», Джек понимает, насколько просто ненавидеть, ненавидеть до такой степени, что хочется убить, выстрелить в Барбоссу из того самого пистолета с единственной пулей. Раньше Джеку казалось, что ненависти не существует, что это миф, придуманный глупцами для оправдания своей жестокости. Видимо, Воробей стал одним из таких глупцов. Желание мести настолько нестерпимо — от него сводит зубы и хочется расцарапать грудь, — что его невозможно заглушить даже найденным ромом. Джек не сможет заглушить его ничем на протяжении десяти лет. Найденное ацтекское золото хоть немного зализывает раны, особенно если его тратишь. Гектор пытается забыться в женщинах, выпивке и еде. Но единственное, что он чувствует — вкус тлена на губах, пылающую страсть, которую не может унять ни одна куртизанка, и трезвость ума, сколько бы вина или рома он не выпил. Осознание того, что он проклят и истории о золотых монетах, предназначавшихся Кортесу, — не очередные байки, приходит к Гектору мгновенно, настолько молниеносно, что даже не хочется верить в реальность собственных догадок. Ему кажется, что это какой-то дурной сон, и стоит лишь захотеть, очень сильно, и он проснется. Но сон не проходит — это его самый страшный кошмар наяву. Первый год был самым тяжелым. Бесконечная усталость, не ослабляемая из-за невозможности сна, вечная жажда, которую не под силу ничем утолить, неисчерпаемый голод, вызывающий отвращение к самой пище, стоило только положить кусок в рот. Гектор не чувствовал ничего и одновременно — всё. Он остро, почти до боли, ощущал свои желания и влечения, не подавляемые и лишь дразнящие своим наличием. Но вещей, которые он не мог прочувствовать, было значительно больше. Барбоссе чудилось, что его везде преследует штиль, моря пересохли, а солнце навсегда ушло за горизонт. Он ощущал это, даже когда «Жемчужина» неслась на всех парусах, рассекая водную гладь и блестя отраженными лучами света от отдраенной палубы. Он начинал завидовать собственному кораблю. Один раз в детстве Гектор увидел кита, выбросившегося на берег. Его сизое тело омывали холодные волны, стараясь забрать обратно, домой, в океан. Казалось, что он всё ещё дышит и пытается петь свою последнюю печальную песню, но чайки уже начинали проклевывать его темную, почти зеркальную кожу, доставая розовое неприглядное мясо. Глаза у кита были такие большие, грустные, скорбные, молящие своим стеклянным взглядом равнодушные небеса. Гектору казалось, эти глаза говорили о многом, непременно о чем-то важном и сокровенном, вселенском и вечном, но единственное, что в них можно было разглядеть — испуганное лицо какого-то рыжеволосого мальчишки, неспособного ничем помочь. Теперь Гектору кажется, что он и есть тот самый кит. Находясь в непосредственной близости от родной стихии, но неспособный вернуться в неё, он умирает от обезвоживания и тяжести всех потребностей и чувств, которых невозможно унять, — они дробят ему кости и сплющивают органы. Но он всё ещё жив и его внутреннее море бушует, пугающее своей опустошенность — тонны рыбьих масс всплыли и течениями выносятся к берегам, отравляя воздух трупным запахом и гнилью, — над его морем вечные свинцовые тучи, неспособные пролить даже капли воды и выстрелить хоть одной молнией. Гектору кажется, что он задыхается в душной, окутавшей его саваном тьме. Гектор сходит с ума — он бы догадался до этого и сам, только чертовы голоса в голове стали повторять это значительно чаще. Ему не хочется их слушать, ему хочется всего лишь жить и оставаться хорошим капитаном. «Матросы тоже сходят с ума» — и зачем это говорить, будто бы Гектор не видит? Сохранить умы членов команды, превратившихся, как и он, в ходящих трупов, весьма сложно, если ты сам на грани. Но Барбосса пытается. Всем своим во всех смыслах прогнившим сердцем. Первый раз Гектор умер, специально не парировав удара врага. Барбосса не знал, на что надеялся, ведь сотню раз видел, как его матросы оставались живы после любых нанесенных ранений. Наверное, Гектор слишком устал терпеть, а надежда на хоть какое-то спасение в смерти ещё теплилась внутри. «Но кто тебе сказал, что умирать не больно?» — больно, чертовски больно, особенно если ты остаешься жив. Было почти что досадно понять, что ты всё ещё здесь, на земле, где все боги мира отвернули свой лик от тебя, но Барбосса испытывает слабую, умирающую радость от ощущения хоть чего-то нового, столь многогранного и острого в своем проявлении. Боль становится опасным, затянувшим его наркотиком, но, чувствуя её, Гектор понимает, что он всё-таки больше жив, чем мертв. Забавно наблюдать, как его собственное тело способно истекать кровью, покрываться синяками и багровыми кровоподтеками, но стоит появиться луне — одни лишь кости, хрящи, натянутые на них ошметки вместо нормальной кожи, тлеющие, но ещё не истлевшие сухожилия и связки. Вот он, истинный и настоящий — «что ты там говорил про свой внутренний мир? шторма, всплески волн и вспышки молний, значит?». Тело — всего лишь маска, не радующая даже своим видом. Гектор давно перестал смотреть на себя в зеркало и не желает видеть собственного отражения даже в воде. С каждым разом чувство боли тускнеет, требуя более изощренного способа умереть. Гектор едва ли был способен остановиться, мечась из крайности в крайность, если бы один раз ему не пришлось по крупицам собирать собственную ногу, раздробленную ядром, — именно поэтому его и без того тяжелая походка обременилась ещё и хромотой. Только тогда Гектор понял, что необходимо завязывать и найти альтернативу для связи с миром живых. Он дает себе и своей команде опасное и сильное оружие — надежду. Надежду на избавление от проклятья. Найти и вернуть все восемьсот восемьдесят две золотые бляшки, что они успели растранжирить едва ли не во всех портах мирового океана, — затяжное и сложное дело. Но более серьезной проблемой было то, что вся команда отправила Прихлопа, одного из матросов, на дно, не выяснив, куда тот дел свою ацтекскую монету и где обитает хоть один его отпрыск — Гектор успел тысячу раз пожалеть об этом. Их счастье было в том, что всё время мира было на их стороне — «ведь что такое годы поисков для живых мертвецов?». Пока у них есть во что верить, Гектор не остановится ни перед чем, перевернет хоть всё дно морское, но продолжит искать — он не может подвести ни себя, ни команду. У Джека времени не было совсем — с каждым годом оно утекало сквозь пальцы, испаряясь ещё в полете, витая в воздухе слегка ощутимым запахом полыни. Выбравшись с острова, он надеялся разыскать свой корабль и убить поднявшего бунт Барбоссу хотя бы в ближайший год. Но проходит не год, и не два, и не пять, а Воробей так и носит неугасающую ненависть в своем сердце и во сне царапает руки до крови. По меркам часто короткой пиратской жизни, десять лет — слишком большой срок. Но Джек всё ещё не вернул свою неповторимую и единственную «Черную Жемчужину», всё ещё зовет себя капитаном и всё ещё не убил проклятого — причем в прямом смысле, если верить слухам, — Барбоссу. Он уже не помнит, в какой раз возвращается в Порт-Ройал. Каждое его появления в этом британском городе на Карибах отличается от предыдущего. В этот раз, например, он причаливает на едва дотянувшем до пристани шлюпе, причем украденном. Он думал, что провернет самостоятельный захват «Перехватчика» — единственного корабля, способного быть хоть каким-то соперником «Жемчужине», — за несколько часов, всего лишь выждав удачный момент. Но всё как-то неудачно складывается. Дочь губернатора с неизвестно откуда взявшейся ацтекской монетой, командор с будто собранной со всего Порт-Ройала стражей, мальчишка-кузнец и ожидающая к рассвету Воробья виселица. Ещё и появившаяся в ночи, ищущая медальон «Жемчужина», которую удалось увидеть лишь сквозь решетки камеры — от этого Воробей готов был выть волком. И всё же Джек выясняет кое-что важное: проклятье действительно настигло членов команды «Черной Жемчужины». Всех, кроме него. Джек видит в этом только проблему: убить Барбоссу будет непросто. Капризная вертихвостка-Фортуна снова вспомнила о своем избраннике. Джек понимает, насколько ему повезло, когда мальчишка-кузнец, нуждающийся в помощи Воробья и ищущий украденную вместе с медальоном дочь губернатора, оказывается сынком того самого Прихлопа, кровь которого так нужна Барбоссе. План вырисовывается в голове Джека молниеносно. А дальше всё пошло как по маслу: освобождение из тюрьмы, реквизирование «Перехватчика», набор команды на Тортуге, путь, указанный компасом, к Исла-де-Муэрте. Джек так близок к цели, что голова идет кругом и хочется разразиться каким-то детским, озорным смехом. Ему всего лишь нужны пара-тройка удачных моментов, немного помощи Фортуны и собственная твердая рука. И всё было бы хорошо, если бы не смазливая мордашка нетерпеливого Уилла Тернера, так рвущегося вернуть свою ненаглядную Элизабет! Мальчишка рушит все планы. Джеку хватает двух секунд для осознания того, в какой западне он оказался. Ещё двадцати — чтобы разработать новый план. Гектор не чувствует ровным счетом ничего. Ничего — от слов «полностью», «абсолютно», «совсем». Ничего, кроме желания выбраться из собственного ада. Усталость, жажда, голод, импульсы и влечения — они настолько приелись в своей невыносимости, необузданности и увеличивающейся с каждым годом прогрессии, что стали едва ли не спутниками, без которых не обойтись. Они так сплелись друг с другом в единое страшное и отвратительное целое, проросли сквозь легкие, угнетая дыхание, что теперь кажутся частью самого Гектора — он уже привык ощущать их тяжесть. Гектор огрубел и очерствел. Всё самое плохое, что было в нем, вскрылось, выплыло из разложившихся рыб, покрыв тонкой пленкой всё его внутреннее море. Гектору стало плевать, как и какими способами он и его команда достигают цели, кто стоит у них на пути — он убьет всякого и переступит через каждого, кто является преградой. Он ничего не чувствует, встретившись с Воробьем спустя затянувшиеся десять лет, пролетевшие одним днем. Гектор видит возмужавшие черты лица Джека — «теперь ваша разница в возрасте не так сильно бросается в глаза», — лживую улыбку, дрожащую уголками губ от сдерживаемой злобы, увеличившееся в отросших косах количество барахла и бусин, которых он уже никогда не сможет пересчитать, заплетенную в две косички бородку, неизменную треуголку и тот же самый пистолет с единственной пулей за поясом. Но Гектор ничего не чувствует: Джек — всего лишь очередная преграда. Переступить через неё не дает лишь знание Воробья о том, чья нужна кровь для снятия проклятья. Джек удивляется, насколько успел потускнеть, будто выцвести Барбосса. Выгореть снаружи, но, что страшнее, изнутри. Акониты завяли, кожа приобрела цвет пепла сожженных костей, огонь его волос угас навсегда, и весь Гектор — от кончика перьев на его дурацкой шляпе до каблуков его высоких сапог — всего лишь тень самого себя, бледная, едва ухватившаяся за надежду спастись. Но Джеку меньше всего на свете хочется знать, каково нести такое бремя: предательство невозможно простить. Он не хочет знать этого ни оказавшись на борту родимой «Жемчужины», едва сдерживая себя от вида Барбоссы, расположившегося в его кресле, ни в очередной раз очутившись на ненавистном острове в компании Элизабет, ни скрестив клинки с Гектором, приведя план в финальную стадию. Ни один план Воробья нельзя назвать настоящим планом: так, какие-то наброски, помогающие не запутаться в собственных проделках, а остальное — разборки по ходу действия, ведь его конек — импровизация. Джек знал, что всё должна решить только пуля, а потянуть время до удачного момента её возврата переставшему быть ходячим трупом Барбоссе можно было и по-другому. Но что-то слишком личное, большее, чем просто месть за себя и «Черную Жемчужину», заставляет его поступить именно так и никак иначе. Гектор никогда не был дураком: он знал, к чему всё ведет. Джек — хитрец, которых поискать, и верить тому, что он откажется от своего намерения отомстить, — это несусветная глупость, бо́льшая, чем просто оставить его в живых. Барбосса едва ли удивился странной, самоубийственной затее смертного Воробья сразиться с ним, с живым мертвецом. Но Джек вновь перехитрил весь мир. Они оба знают, что это никакое не сражение, преподносимое в дурацких романах для мечтательных барышень как финальная схватка героя со злодеем. Здесь нет ни героя, ни злодея. Всё как в жизни: жестоко и удручающе. Они оба знают, что это их последний танец, слишком важный для двоих, но единственный, на который они способны, где вместо па, соте и пируэтов — парирования, финты и выпады. Они оба знают, что это не сможет продолжаться вечно: из любой битвы выходит лишь один победитель. Только здесь нет ни победителя, ни побежденного. Звук выстрела глухо отразился от стен пещеры, на мгновение завис в воздухе, чтобы потом исчезнуть навсегда. Пара фраз, не имеющих никакого значения, и звон монет, упавших в сундук. Пуля застряла в легком, но Гектор ещё никогда не дышал так свободно, как в эти последние мгновения своей жизни. Всё, что было внутри и копилось десятилетием, вырвалось наружу вместе с его настоящей кровью, багровыми пятнами впитываясь в одежду и тонкими лентами расползаясь по камням. Гектор издает нервный смешок, понимая, что это и есть финал истории. Их истории. — Я чувствую. Этими словами хочется выразить так много, но времени так ничтожно мало. Чувство безграничного облегчения и желание быть понятым, услышанным, хватает за горло, не дает всего высказать. Боль совершенно не чувствуется за яркостью эмоций, душевных порывов, страстей. Они всполохами разливаются где-то под кожей, звездами горят в груди, иглами впиваются в мозг. Сковывающее море пелена растворилась, волны поднялись до небес, тучи разразились шквалистым ливнем и вспышками сотен молний. И голоса снова исчезли. Так хочется поделиться всем этим, рассказать, но некому, не с кем. Его пташка, теперь кажущаяся самым теплым карибским солнцем, смотрит на него безотрадно, обжигая излившейся ненавистью, языками отплаченной мести. Но Гектор не злится на Воробья, всё понимая, как и всегда. Гектор считает, что произошедшее является единственным верным исходом — умереть от руки своего заклятого любовника и близкого врага не так уж и плохо. Он слишком долго ждал смерти, а теперь, когда она уже протянула к нему свои костлявые пальцы, ему так не хочется уходить. Слишком многое не сказано, не сделано, не исправлено. Умирать совсем не страшно: страшно остаться никем в памяти других. Гектор тысячу раз представлял свою смерть, грезил ею эти долгие десять лет, но никак не думал, что умрет здесь, в пещере, полной теперь бесполезного для него золота. Тут так мало света, а океанские волны плещутся где-то там, за толщей каменных плит. Гектор хотел бы умереть под открытым небом, желательно поближе к Северу. Чтобы солнце было не таким ярким, а воздух едва прогретым, соленым-соленым. Он бы умер где-нибудь в море и непременно в битве, а северные течения прибили бы его бездыханное тело к никому неизвестному берегу, усеянному ракушками и галькой. Был бы исход кратковременного лета и откуда-то с клифов**, бережно скрывающих Гектора от посторонних глаз, веяло бы отцветающим вереском. И, возможно, небеса оплакивали бы его мелким сладковатым дождем. Гектор знает, что никто не станет проливать над ним слезы. Мать, наверное, уже умерла, подхватив какую-нибудь заразу от одного из моряков, братья, скорее всего, были убиты в пьяной драке в одной из грязных подворотен, сестра пошла по стопам матери и уже давно забыла его имя. Команда? — бред. Джек? — вряд ли. Хотя, быть может, когда-нибудь. Гектор знает, что никто не прикроет ему глаза. Стеклянные, тусклые, безучастные. Они такие же, как у кита из детства, только вселенской мудрости в них найдется так мало, а грусти — так много. Теперь Гектор понимает, о чем говорили эти глаза. Джек, вновь избежав виселицы, возвращается на борт своей «Черной Жемчужины» полноправным капитаном. Он, как в первый раз, касается штурвала, любовным взглядом осматривает свой корабль от верхушки грот-мачты до палубных досок. Ветер ласково треплет его волосы, стрелка компаса указывает путь, а команда беспрекословно слушается. Всё почти так же, как десять лет назад. Только где-то рядом, обязательно за левым плечом, больше не маячит тенью широкополая шляпа с перьями, не слышно тяжелых шагов, среди всей команды едва ли найдется десяток знакомых лиц. Джеку кажется, что он в чем-то ошибся. Никто и никогда не узнает, что у Джека внутри плачут сирены — им больше некому петь. Никто и никогда не узнает, почему капитан всё чаще запирается в каюте и безбожно пьет. Никто и никогда не узнает, почему его компас перестал указывать путь. _____________________________________________________________________________________ *Аконит, или Борец — род многолетних травянистых ядовитых растений. По древнегреческому мифу, аконит вырос из ядовитой слюны объятого ужасом адского пса Цербера, которого Геракл привел из подземного царства на землю. Названием «борец» растение обязано скандинавской мифологии: борец вырос на месте гибели бога Тора, победившего ядовитого змея и погибшего от его укусов. ** Клиф (англ. cliff — обрыв) — отвесный абразионный обрыв, образовавшийся в результате разрушения высокого коренного берега действием прибоя.