Невозможность

      Кашель, вечный кашель, преследующий Конана уже месяц и не дающий покоя, как и цветы внутри.       Не говоря о том, что болезнь над ним откровенно издевается. Обычно люди получали розы или вишню. Зато у Конана — гортензия, означавшая искренность и нежность. Кто-то называет эти цветы "Вспомни обо мне".       Ровно поэтому Конан до упора думал, что они появились из-за Ран. Глупость какая, ведь девушка признавалась ему когда-то, хоть и косвенно.       Потому Конану пришлось упорно перебрать всех знакомых женского пола, но всё было не то. И чувства иные, и ощущалось всё как-то неправильно. Не то, не из-за них почти бархатные голубые лепестки рвутся наружу. Не из-за них Конан часами взирает на небольшие цветы с искривлёнными краями четырёх лепестков, проклиная тот момент, когда он подхватил от кого-то болезнь.       Цветы щекочут грудь изнутри, вызывая странные чувства и желание их оттуда выкорчевать. Вот только кто ж решится проводить такую операцию у ребёнка? "Само пройдёт", — скажут большинство хирургов, опасаясь браться за скальпель.       Подсказал Конану правильный ответ лишь случай, когда спрятанные в перчатку пальцы взъерошили волосы, едва ощутимо и почти что нежно массажируя кожу головы. Когда единственный видимый глаз был совсем близко и лукаво сверкал чем-то ехидным, пока на губах вора играла совершенно таинственная улыбка.       И Конан замер, уже в который раз не в силах скинуть руку нахала с себя и давя очередной приступ кашля с рвущимися наружу цветами.       О боги, он влюбился в Кида. За что ему это наказание?       Скромность, нежность... Всё это словно не про вора, хоть и вспоминаются совершенно дурацкие моменты, когда тот вёл себя странно. Слишком долго смотрел слегка необычно, явно наивно думая, что Конан со своей паранойей об этом не знает. Слишком долго ерошил волосы, рисуя на коже что-то не совсем понятное кончиками пальцев и изредка задевая её швами перчаток.       Хайбара не простит Конана, если тот расскажет правду о ситуации. Да и так уже опасно: ещё немного, и Чёрная Организация заинтересуется беднягой с белыми крыльями дельтаплана, которые слишком легко сломить.       Пусть Кид догадывается, что Конан — не простой младшеклассник, но едва ли вор от этого факта радостно распахнёт объятия со словами "Да, Мейтантей, я тебя люблю".       Десять раз, как же.       Кид слишком недоверчив. Потому, если Конан признается ему, то ответом будет долгий пронзительный взгляд с отсутствующим выражением. Возможно, смех с фальшивой до мозга костей улыбкой, поскольку похоже на глупую-глупую шутку. Кид прикроет рот рукой, всё так же настороженно поглядывая на детектива. После — подозрения в попытке разузнать личность и мысленные обвинения в грязных приёмах. А после — смерть. Отказ, когда Кид поймёт правду.       Вор промолчит, не желая убивать, но по его лицу, по промелькнувшему на самые доли секунды, едва уловимому человеческим взглядом в темноте, выражению лица будет ясно всё.       Корни будут оплетать лёгкие всё сильнее и сильнее, мешая дышать, а после... А после Конану просто не хватит кислорода. Хотя, если болезни бы не было, то это мало что изменило: ограбления подобны глотку воздуха в грязной и мутной воде преступлений и убийств. Отказ от их посещений, от погони за наглющим вором в белом означает самую настоящую моральную смерть для Конана.       Потому Кид промолчит или попытается соврать, чтобы облегчить чужую боль и не убить случайно Конана ни в каком смысле, беспокоясь и делая этим лишь хуже.       Детектив неплохо просчитывает действия Кида, но у этого есть и обратная сторона: сам вор может легко просчитать его в ответ. Потому тот знает, как много значит для Конана, почти наверняка. Конан просто уверен в этом, пусть эта вера и наивна немного.       Возможно, и сам Конан очень важен как соперник для Кида. Но быть важным и быть любимым — это две такие разницы, что думать об этом не хотелось. Не говоря о том, что едва ли вор страдает наклонностями педофила и доверяет ему настолько, чтобы согласиться на более близкие отношения, чем у них сейчас.       Потому лучше промолчать, не рушить хрупкое равновесие. А если Кид его поймает — выдавать до последнего за типичную детскую влюблённость, которая быстро исчезает. Недаром болезнь сравнивают с ветрянкой: у детей с чистой любовью она проходит легче и быстрее. Да и отвлечь частенько ребёнка от незадавшейся любви намного проще, чем взрослого.       Вот только Конан совсем не ребёнок, и оттого впервые на душе непереносимая горечь.       Любая попытка завести отношения с Кидом обречена на сокрушительный провал.